Сын молодой луны

Но иногда нашей веры, терпения, заботы и любви — как бы мы того искренне не желали, разрывая душу на части, растрачивая себя без остатка — будет недостаточно. С этим противником у вас никогда нет шансов — она непременно возьмёт своё. Её нашли у подножия лестницы со сломанной шеей — куда она бросилась, не в силах продолжать истязающий бег по осколкам судьбы, приняв смерть с улыбкой, точно благо.

После похорон, укрывшись горьким отчаянием, — сраженный в многолетней битве, ушедший с поля боя истерзанным, сломленным, безнадежно несчастным, осознавший свое поражение, дошедший до отчаяния, утративший радость держать близкого человека за теплую руку, — никого не желая видеть, погружённый в воспоминания о счастье, навсегда утраченном, необъяснимо жестоко отснятом, в ощущении полной бессмысленности всего предстоящего в жизни, проклиная свою судьбу, он закрыл за собой дверь.

Но это был не конец. Несколькими месяцами позднее, после тревог и терзаний, после всех этих ударов, его ожидало новое темное известие, которое обрушилось на него среди наступившей внутренней тишины с какой-то грубой, бесчувственной жестокостью — точно лезвие проскользнуло в узкую щель его забвения и полоснуло сердце вновь.

И сложно вообразить, какое действие произвела на него эта весть. Софи, единственно близкий ему человек, пребывает не в молчаливом внутреннем трауре, а окутана вязким туманом психического недуга. Та же страшная болезнь тем же нещадным, прицельным ударом ранила его дочь, поместив зерно болезни глубоко в подсознание, где оно, подобно вирусу, способному разрушить разум, стало разрастаться в тугую непроходимую тьму. Завязалось новое столкновение — и повторились дни испытаний и мук, через которые он проходил уже несчетное количество раз. Он, ещё не утративший умения жить, направился по тому же кругу дел и мыслей — требовал для неё постоянного наблюдения, жил в ежеминутном соседстве с болезнью, в желании вернуть дочь к нормальной жизни перенося всю силу своей любви, не теряя и на этот раз слепой веры.

Он показывал её лучшим врачам, что прокладывали свой путь сквозь крепкие защиты, в осторожных попытках заслужить доверие и проникнуть в глубину её сознания. Лечение шло с большим трудом, и после долгих попыток смягчить ее сопротивление, избавить от бреда и галлюцинаций, облегчить её страдания — весь процесс лечения, все врачи, все лекарства оказывались бессильны перед многоликим проявлением ее недуга.

Впереди не виделось конца мучениям — оставалось лишь смириться перед невыносимой силой обстоятельств, подчиниться и признать власть жестокости. Уходило время, покидали силы — и казалось, никто не в силах это остановить. И он решился плыть вместе с ней, куда бы ни привела их река жизни, — но это движение будет самым лучшим, на которое способен отец.

Душевно растерзанный, уже, казалось, на грани полнейшего отчаяния, постепенно утрачивая веру, он купил это место и создал тихий больничный мир — пристанище в тишине и необыкновенной красоте природы, вдали от людских глаз, — пригласил лучших врачей в надежде, казалось, уже только на чудо.

— Я хочу, чтобы её окружал пусть безумный, но лучший мир, на который мы с вами способны.

В тот период, который я считал только началом своей настоящей карьеры, я был младшим врачом и только со стороны мог наблюдать за борьбой света и тьмы, что играла на ее юном лице, — и каждый раз, встречая ее потухший взгляд, испытывал ноющую тоску, что царапала душу, и казалась, сильнее всех прежде пережитых сочувствий.

Её личность, измученная страданиями, распадалась на множество частей — она перестала общаться с миром, не понимая, что с ней происходит, не ожидая перемен. Особенно ее пугало то что она видела в других, таких же как она, не похожие на людей, точно восковые куклы с пустыми глазами, утратившие себя и своего места в привычном мире людей.

Она часами раскачивалась, сидя на постели, глядя на мир стеклянным взглядом — словно в пустоту. Губы беззвучно шевелились по многу дней, потом начинались припадки. Они повторялись всё чаще и принимали всё более мучительную форму, вызывая серьезные опасения за её жизнь.

В периоды возбуждения она плакала, иногда кричала от ужаса и сожаления, пыталась причинить себе вред. Препараты устраняли острые приступы, однако общее состояние становилось всё плачевнее.

Она чувствовала себя одинокой, сворачиваясь тугим клубком внутри мрачного лабиринта, куда невозможно было пробиться свету, — она почти не управляла своим поведением, и казалось, настанет день — и она, утратив связь с реальностью, безвозвратно заплутает внутри.

В моменты короткого просветления она начинала говорить прерывистыми, бессвязными фразами о виновности и полете в неизвестность. Из болезненного отчаяния она верила, что ей нет места в мире людей, — смерть становилась навязчивой идеей.

Дни сменялись, похожие один на другой. Софи не выходила из своей комнаты — отец и сиделки, почти не отходившие от нее, изводили своим тягостным присутствием. Живя в тревожно-заботливом сумраке, в унылой, давящей тишине, Софи наблюдала, как стелется перед нею ее бессмысленная жизнь, готовя ей каждый вечер все ту же холодную постель и каждое утро все тот же никчемный день. В стенах больницы, в дурмане лекарств, в толпе врачей, которые своим появлением только пугали ее, — на грани истощения чувств, до острия ядовитой иглы, — она не жила, а существовала, словно похороненная заживо, под опекунский марш своего окружения, привязанная многими-многими нитями к своей золотой клетке.

Наверное, это должно было кончиться плохо, но судьба, казалось, сжалилась и распорядилась дать еще один шанс — произошло событие, в корне изменившее дальнейший ход ее жизни. Это случилось, когда Софи достала ключи, вышла из своей комнаты и поднялась на крышу больницы. Она стояла там на самом краю — с распущенными, словно развивающиеся языки пламени, волосами — в полном молчании, наполняясь последним дыханием жизни, что разливалось, точно быстрые волны, по всему ее хрупкому телу, смиренно принимая смертельный исход. Я увидел ее собственными глазами.

В тот ночной час, по счастливой случайности не находя покоя в душе, я бродил по пустым коридорам, мысленно разговаривая сам с собой под молчаливое сияние луны — и она, точно взяв меня за руку своим жемчужным светом, передала тревогу и уверенно повела, показать мне ее.

Я вылез на крышу и в этот последний момент видел как ноги теряли опору, а тело беспомощно устремилось вперед и вниз, я рванул к ней и в критическую секунду успел ухватить руку с силой притянул к себе и почувствовал, как бьется ее сердце, точно птица рвется из клетки. В ту ночь, я отнял ее у смерти, чудо, пожалуй, иначе не озаглавить, так мне тогда хотелось верить.

В безумии ее прекрасных глаз — я никогда прежде не видел такой разрушительной силы: силы, что бьется внутри хрупкого тела, силы, что рвалась как обезумевший зверь, — и в этом терзании было столько живой энергии, столько желания жить — и это было необыкновенно красиво. На последнем краю человек срывает все маски в готовности предстать перед смертью без ненужных притворств — чувствующий и свободный, таким, каким и положено быть человеку.

— Нет, никогда этому не бывать более, — мелькнула в моей голове мысль, поразив своей мощью, — открыла все шлюзы, и понесся бурный, безудержный поток, что сносит своей энергией все застоявшееся, старое, все то, к чему привыкло мое израненное существование.

Каких только душевных движений не было от этих раздирающих грудь новых мыслей, новых чувств — разом сверкнул внутренний свет от сердца, что так нежно прижималось ко мне. Пробудилось восторженное состояние души, подарившее волшебно новое, никогда не испытанное мною счастье от ощущения абсолютной близости с другим человеком. Я видел её глаза, смотревшие на меня с такой трогательной и трепетной нежностью, какой я никогда не видал в глазах другого человека. Душа светилась на ее лице — открываясь мне.

— Я не хочу, чтобы со мной случилось то же, — шептала она еле слышно, вся дрожа и задыхаясь, прижимаясь ко мне, обливаясь слезами.

Самое главное для меня той ночью: ей была дана жизнь — и мне шанс кинуться в смертельный поток и повернуть русло своей реки жизни.

Тогда мы говорили впервые — я испытал какое-то особенное, сильное чувство: не только жалость, но и сердечный трепет. Казалось, я влюблялся в неё в ту минуту — и, осознав это, что-то вдруг хрустнуло в сердце. И тут же это волнение потухло под влиянием долга, уступило место строгим правилам, что стоят на страже моего разума.

Я стал часто навещать её — у нас завязалась близкая дружба, что-то выходящее за привычные рамки отношений, что складывались у нее с другими врачами, — но удерживаемое в рамках профессиональной этики: это позволило ей ослабить силу своего сопротивления и доверится. Мы каждый день продолжали осторожно касаться друг друга, постепенно выбираясь на свет.

Помню, как она взглянула на меня, немного прищурясь, и тихо, точно боясь своих слов, сказала:

— Я ещё не встречала человека, который хотел бы понять меня так, как вы.

Вскоре я сделался её врачом — и с того момента всё переменилось.

Спала мутная пелена безумия с ясных глаз, затормозился процесс развития болезни — я на психотерапевтических сеансах двигался осторожно, как по хрупкому льду, выбирая следующий шаг, и наконец, отбросив тревогу и волнение, она позволила проникнуть в глубины своего измученного сознания. Пытаясь найти опору внутри себя, она проявляла поразительную смелость и бесстрашие в выздоровлении. День ото дня глухая стена между ней и миром трескалась всё сильнее, и понемногу она робко стала складываться к жизни — восстанавливая душевное равновесие, раскрываясь пленительным, прежде неведомым очарованием чувствительной натуры, которой она в себе прежде не знала, распускалась, особой нетронутой красотой — которая заключалась в игривой улыбке, в тонкой грациозности движений, в мягкой женственности всех черт, в кокетливой здоровой мимике заигравшей на юном лице. Она смотрела на меня совершенно новым, подвижным ласковым блеском — словно дивная отважная птица, пробудившаяся от глубокого чёрного сна и точно взлетающая в облака.

День ото дня глухая стена между ней и миром трескалась всё сильнее, и понемногу она робко стала складываться к жизни — восстанавливая душевное равновесие, прорастая пленительным, прежде неведомым очарованием чувствительной натуры, которой она в себе прежде не знала, — распускалась особой нетронутой красотой, которая заключалась в игривой улыбке, в тонкой грациозности движений, в мягкой женственности всех черт, в кокетливой здоровой мимике, заигравшей на юном лице. Она смотрела на меня совершенно новым, подвижным ласковым блеском — словно дивная отважная птица, пробудившаяся от глубокого чёрного сна и точно взлетающая в облака.

Она никогда не станет нормальной в том привычном смысле, который знаком по ту сторону стен больницы, — навсегда останется особенной, по-своему прекрасной — с трещиной на хрупком стекле. Именно эта трещина, проявляющаяся при определённом свете нашего общения, не позволит признать Софи окончательно здоровой — но удерживать ее в каменных стенах было уже бессмысленно и даже небезопасно, и это дало мне право признать: момент настал. И в этот долгожданный день, охваченный горделивым волнением, я нес ей последнюю, победную часть ее самой.

Приятно распускалось трепетное предвкушение под пульсирующий стук сердца, удерживаемое в рамках тугой профессиональной роли. Быть тем, кто приглашает на свет — как на первый медленный танец, — поистине упоительное, ни с чем не сравнимое ощущение. Я радовался и одновременно все туже затягивался волнением, прокручивая предстоящий разговор.

Я опустил ручку двери — она медленно поплыла. Ослепительные лучи света заливали комнату, заставив на секунду прикрыть глаза, обожженные сверкнувшим солнцем. Рядом с ней всегда пахло молодостью, смешанной с благоуханием свежесрезанных душистых цветов.

Ее комната — уютная, довольно просторная, с высокими потолками, огромными окнами и лиловыми стенами — была обставлена с тонким вкусом, позволяющим сочетать теплый уют с особенностью, назначенную больничным учреждением, как и многие другие, которые я посещал каждый день — но здесь я чувствовал все большее отличие: она все больше дышала невыразимым ароматом свежего, здорового воздуха.

Дверь распахнулась настежь, и белые занавески слегка колыхнулись на ветру. Воздушная, почти хрустальная, она уютно сидела на краешке кровати спиной к окну, заложив пальцем место в толстой книге, и со вздохом изредка взглядывала на часы прекрасными задумчивыми глазами — в скромных складках простого светлого платья с тонким цветочным кружевом, что особенно шло ей, выразительно подчеркивая здоровый румянец.

Открытое лицо, осторожно склоненное набок, светилось ласковой улыбкой, что придавало ее образу особенное притяжение, — волосы игриво золотились по хрупким плечам, заставляя любоваться каждым невесомым, гибким движением. Она напоминала прелестную греческую нимфу в блаженном сиянии ванильного солнца, пробивающегося сквозь неплотно задернутые светлые занавески. Воздух был невыразимо нежного, белого цвета, точно сахарное кудрявое облако заполнившее комнату, как воспоминание о праздничном вкусе воздушных сливок, тающих мягкой липкостью на губах.

При моем появлении, словно тронутая радостью, она вспыхнула и заискрилась легкой оживленностью, что кружилась в ее блестящем взгляде — словно пылкий танец, игриво сдерживаемый на тонком поводке смущения. Она поправила волосы и улыбнулась.

— Здравствуйте, доктор, — сказала Софи нежным, робким, почти детским голосом, бросив короткий взгляд на часы. — Я ждала вас.

Я спросил ее о самочувствии, о том как она провела ночь, и, не спуская глаз, присел рядом в привычное мягкое кресло в углу комнаты, откуда мог любоваться живостью ее профиля на фоне бело-голубого неба.

Она сделала глубокий забавный глоток воздуха, точно приготовившись выпустить его обратно множеством приготовленных слов, что копились в ней в ожидании моего появления. Я знал это бурное начало — и с неподдельным удовольствием приготовился услышать этот милый моему сердцу пылкий девичий щебет.

— Вот уже несколько месяцев я чувствую себя совершенно здоровой, — негромко сказала она, поворачивая ко мне голову и глядя своими ясными глазами из-под длинных ресниц — смущенная радость подкрашивала лёгкий румянец пурпурными нотками. — И как-то особенно хорошо чувствую себя сегодня, несмотря на то что беспокойно провела ночь — мне приснился совершенно неожиданный сон. Я видела, что судьба моя уже решена, и я уже не живу — точно доживаю в ожидании чего-то, что скоро случится, непременно случится, и уже никто не в силах это изменить, — чего-то такого, что все посчитают дурным и страшным.

— Она задумалась и посмотрела в окно. — И нет, нет, — она решительно остановила мою попытку заговорить, — меня это не пугало. Я только чувствовала, как мне хотелось успеть совершить что-то, что сделает мою жизнь не напрасной. — Она сделала паузу и вскинула на меня какой-то особенный, поразительный взгляд, ускользнувший от моего понимания, — и продолжила в том же лёгком тоне: — Но я не успела досмотреть, не знаю теперь, чем кончится дело. Как вы думаете, это может что-то значить, доктор? — Она смотрела на меня с игривым любопытством.

— Я думаю, что с вами не может случиться ничего дурного или страшного — прошу вас, выбросите весь этот вздор из своей прелестной головы. Это только сон!

— Думаю, вы правы, — она мило улыбнулась, обнажив жемчужные зубы.

И в мгновение она так же ловко перескочила на другую занимавшую её тему, слегка понизила голос, стала говорить как бы по секрету, подсаживаясь чуть ближе.

— Мне не терпится поделиться с вами — я утром подслушала разговоры в саду. Вы когда-нибудь слышали от пациенто, во что они верят? — Она быстро бросила взгляд на дверь, убедившись, что она заперта, и почти шёпотом продолжила.

— Они слышат голоса тех, кто жил здесь когда-то — все эти люди, что так долго терпели мучения, говорят, приходят к некоторым из нас. Кто-то рассказывал вам об этом? — Она посмотрела весело, скривив умоляющую гримасу. — Я знаю, вы не вправе обсуждать других пациентов — но прошу вас, это разжигает во мне безмерное любопытство!

— Думаю, все дело в том, что людям бывает скучно — они придумывают разное, чтобы хоть немного развлечься, и видят то, чего нет на самом деле.

— Значит, я могу не волноваться о них?

— Напротив, теперь, когда мы знаем... — голос мой даже перехватывало от волнения. — Я хотел поговорить с вами, Софи. У меня для вас особенная новость.

Ее прекрасное в своем свежем возбуждении лицо вдруг выразило крайнее удивление, мгновенно смахнув трогательный задор, — пелена затуманила беззаботную синеву, она поджала губы и внимательно заскользила по мне тревожной темнотой, словно пытаясь проникнуть в мои мысли и найти подтверждение нарастающему волнению.

— За столько лет я научилась видеть любые перемены — вы чем-то озабочены сегодня, и мое сердце от этого предательски становится беспокойным. Что же случилось? Говорите, прошу вас! — Ровный мягкий голос набирал силу волнения, в котором звучали нотки искреннего нетерпения, что выбивались из-под ее власти. Она повернулась, бросив на меня умоляющий взгляд своих прекрасных глаз, что говорил красноречивее всяких слов, — покраснела и быстро зашевелила тонкими длинными пальцами, беспокойно перебирая оборки платья и взбивая кружево в бледный букет.

Я подсел к ней и тихонько положил свою ладонь на холодные, суетливые пальцы.

— Я прошу вас, говорите, — дрогнула нижняя губа — она умоляюще заглядывала в мои глаза влажным испуганным блеском.

— Софи... — я сделал короткую паузу, не спуская с не радостного взгляда, стараясь этим смягчить и успокоить ее.

— Нет, постойте! Не говорите. — Несколько секунд она молчала, потом слегка наклонила ко мне голову и, бросив быстрый взгляд, блестящий от слез, словно проникая в самую глубину моей души, добавила: — Вы покидаете меня? Да, должно быть, так. Но этого просто не может быть! Что я без вас буду делать? Я не переживу расставания! — Бессвязные, звенящие, пылкие слова слетали с ее уст — словно сорвавшиеся бусины, разлетаясь нежным цокающим волнением по притихшей комнате.

Она как будто еще хотела что-то сказать — что-то главное — и никак не могла решиться, усиливая этим свое волнение, думая, что время для этих слов, лучшее время, еще настанет, — и одновременно блуждая во всей этой внутренней толкотне, напуганная нарастающим пониманием, что времени откладывать, возможно, больше нет.

— Прошу вас, постойте, милая Софи, — заторопился я, останавливая ее бурный волнительный поток.

— Этим утром было принято решение, что вскоре именно вы покинете меня. — Я посмотрел в глубину ее темно-синих глаз — там, где волнение, точно бушующие волны, набирало силу, разрушая разумное терпение тревожными догадками. — Софи! Ваше лечение закончено.

Она не сводила с меня долгого взгляда, собравшегося в напряженную пульсирующую черную точку, что вновь переменило выражение ее лица. Через секунду уголки губ опустились, взгляд упал к ее ногам и задумчиво замер. После долгой паузы она тихо спросила — осторожно, словно не веря сама себе:

— Как это возможно?

Видно было, как ожидание грядущих перемен овладевало ею, — но это продолжалось недолго. Она сощурилась, стараясь вернуть прежнее спокойное выражение, и наконец, сделав глубокий вдох, тихо и медленно добавила:

— После стольких лет?

— Через несколько дней мы отменим лекарства, пара недель на оформление документов — и как только будете готовы, можете покинуть нас.

— Так просто. А что потом? — спросила она и вдруг заплакала.

— Я думал, эта новость отзовется в вас совсем иначе, — я подсел ближе и медленно положил руку на дрожащие плечи. — Не стоит так волноваться — мы продолжим встречаться столько, сколько потребуется, но я уверен, вскоре вы сможете жить без поддержки врачей, сможете жить нормальной жизнью — жизнью здорового человека, Софи. — Я заглянул в бездонную, печальную бархатистость увядающих глаз. — Вы избавились от болезни, так долго терзавшей вас. Не позволяйте своим чувствам забрать лучший момент.

— Возможно ли это после стольких лет? — голос ее завибрировал от подступающих слёз. — Из ваших уст это звучит так просто.

Она смотрела на меня в ожидании, и в глазах ее виделась вся хрупкость глубоко потревоженной жизни, объятой невольным трепетом смешанных чувств: и страх как главное из них, и робкое — но точно пламя в своей первой искре — ожидание будущего, — все кружило в этом юном, встревоженном взгляде.

— Вы слишком взволнованы, но пришло время.

— Я думаю о выздоровлении почти постоянно — но одновременно боюсь его, ужасно боюсь: мне придётся учиться жить заново. — Она смотрела жалобно своими большими потемневшими, неподвижными глазами. — Когда бы, в какую бы минуту меня ни спросили, о чем я думаю, — я могла ответить не задумываясь: я думаю о жизни вне стен больницы. Все это было так легко для мечты — и так непонятно, и мучительно для твердой поверхности реальных шагов.

— Просто будьте собой.

— Это самое сложное — я не представляю, кто я, — с дрожанием в голосе тихо говорила она. — Все, что я знаю о себе, — это Софи с диагнозом.

— Мир незнакомый вызывает страх — совершенно нормальный, здоровый страх, тот, что стоит перед новыми событиями жизни, — но вы справитесь. Так много пройдено, и вот вы у победной черты — более нет повода для печальных слез.

— Я улыбнулся, глядя на вновь набравшие силу очаровательные голубые глаза, в которых увиделось движение плавных, как река, успокаивающих ее разум чувств.

— В семейной обстановке вы быстро перемените свое настроение — и начнется наконец настоящая жизнь.

Ее лицо вновь переменилось, приобрело какую-то восковую прозрачность, сделались печальнее, приобретя какое-то светлое, страдальческое выражение.

— В этом мое, пожалуй, главное опасение. Когда отец смотрит на меня, он будто ждет, что я стану здоровой, — он ищет это в моем лице, в моих движениях, и в эти минуты моя вина за болезнь становится почти нестерпимой. — Она замолчала и смотрела, казалось, куда-то сквозь меня, а потом резко перевела острый взгляд — от которого по моей спине пробежал холод — и добавила: — А если не получится, если вдруг вы ошиблись и болезнь вернется... — она замолчала, поджав бледные губы.

— В том нет вашей вины — не позволяйте страху сковать вас и погубить жизнь, которую вы наконец по праву обрели.

— Иногда мне кажется, что у меня нет своей жизни — или меня в ней нет, я в плену болезни. А теперь отец хочет назначить мне жизнь, ту, которую он выбрал для нас обоих, — он часто говорит об этом, развлекает планами, но я к ним совершенно равнодушна. Я готова пожертвовать всем и остаться тут — лишь бы быть там, где вы.

Я взял в свою руку её тонкие дрожащие пальцы. Она улыбнулась, глядя прямо в глаза, — и этот взгляд напомнил тот, что был обращен на меня в тот далекий день на краю крыши. Я почувствовал теплую близость и ощутил всем сердцем пронзительную тоску от расставания с ней.

— Предстоящее прощание с людьми и с местом, к которому вы так привыкли, вызывает тоску — но будем честны, Софи: так никто не должен жить, в этой мрачной атмосфере, в окружении больных людей, во всей этой однообразной белизне. Не стоит думать, что вы готовы пожертвовать всем из-за меня.

— Вам пора вылететь из этой клетки — и не может быть иначе, — сказал я, глядя на голубое безоблачное небо за окном.

— Расскажите, как, — сказала она с грустной улыбкой. — Мне так долго хотелось быть здоровой — но эта перемена сжимает мою душу, и одна лишь мысль о том, чтобы сделать шаг по этому пути, сковывает ужасом, почти лишая меня воли.

— Вы смотрите на предстоящие события совершенно безрадостно. Нужно поверить, — сказал я. — Это лучшее, что могло произойти. Я буду рядом столько, сколько потребуется, — а потом станет легче.

— Ваши опасения напрасны — с каждым днем вы становитесь только сильнее, вы и сами это чувствуете. Теперь никто над вами не властен, вы можете делать все, что только пожелаете. Мне радостно видеть, как вы изменились. — Я посмотрел на ее прекрасное бледное лицо. — Вы постепенно обретете почву под ногами, и вскоре жизнь засияет новой, неведомой вам пока гранью свободы.

— Ваши слова дают мне право думать, что это возможно, — ее очаровательная улыбка говорила, что ей приятна моя забота. — Но я бы не хотела торопиться.

— Мы все к вам привязались и будем с нежностью вспоминать юную прекрасную душу. — Я нежно положил руку ей на плечо. — Вам не нужно ничего особенного делать — дайте себе шанс.

— Вы всегда были так добры ко мне. Я буду думать о вас чаще, чем позволительно. — Она покраснела и опустила глаза. Казалось, она сама не поверила, что осмелилась произнести последние слова, — и они коснулись моего слуха.