Читать книгу Лифия (Дарья Елкина) онлайн бесплатно на Bookz (22-ая страница книги)
Лифия
Лифия
Оценить:

5

Полная версия:

Лифия

Солдаты, привыкшие к суровой погоде предгорий, только плотнее кутались в плащи и продолжали работу. Но в их движениях появилось почти благоговейная осторожность. Снег напоминал о доме, о мирных зимах, о тех временах, когда война была лишь далёкой угрозой.

Брон стоял у края плато и смотрел, как белые хлопья падают на мёртвую землю. Снег скрадывал звуки, делал мир приглушённым, почти призрачным. Даже обычный лагерный шум — звон оружия, крики командиров, ржание лошадей — стал тише, словно уважая эту внезапную тишину. Природа засыпала. Осень, долго мучившая предгорья сухими ветрами и холодом без снега, наконец-то сдалась зиме.

Он заметил Рогара у восточного края плато. Наёмник стоял, скрестив руки на груди, и смотрел на Чёрную сотню. Снежинки запутались в его тёмных волосах. На плече у него теперь красовалась новая повязка — чёрная с серебряной нитью, знак капитана. Золок назначил его на эту должность сегодня утром, сразу после совета.

— Поздравляю, — сказал Брон, подходя. Его сапоги хрустели по свежему снегу. — Ты теперь капитан.

Рогар повернулся к нему. Его лицо, изрезанное шрамами, было, как всегда, веселым, но в глазах мелькнуло что-то похожее на усталость.

— Никогда не думал, что доживу до этого. Был простым наёмником, а теперь командую Чёрной сотней.

— Ты заслужил.

— Возможно, — Рогар пожал плечами. — А возможно, просто других не осталось.

Брон хотел спросить, что он имеет в виду, но в этот момент к ним подошла Сира. Снег, попавший на её лицо, тут же таял, оставляя влажные дорожки на коже. Её лицо было мрачным.

— Горран мёртв, — сказала она без предисловий.

— Главный помощник Вэллы? — Брон нахмурился.

— Он самый, нашли час назад в его палатке с перерезанным горлом. Говорят, покончил с собой, мол не пережил смерти госпожи.

Рогар и Брон переглянулись. Брон вспомнил Горрана — он был правой рукой Вэллы, её тенью, её цепным псом. И он никогда бы не покончил с собой.

— Самоубийство? — переспросил Брон. — Это невозможно.

— Я знаю, — Сира посмотрела на него, и в её серых глазах читалось понимание. — Но так сказали. А кто будет спорить?

Брон перевёл взгляд на Рогара. Наёмник молчал, но его лицо стало ещё более мрачным.

— Это советник Лу, — тихо сказал Брон. — Он убирает всех, кто может быть опасен.

— Сегодня ночью тихо исчезли ещё двадцать наемников. Все — из ближнего круга Вэллы. Те, кто мог поднять бунт.

— Сколько всего? — спросил Рогар.

— Не очень мало.

Брон почувствовал, как по спине пробежал холодок — и он был холоднее снега, падавшего с неба. Люди, которые ещё вчера были живы, а сегодня их нет. Просто исчезли. Без суда и объяснений. Лу Кри действовал быстро, тихо и безжалостно. Он не оставлял врагов за спиной.

— Советник знает, что делает, — сказал Рогар. В его голосе не было осуждения — только констатация факта. — Лишняя головная боль нам не нужна. Завтра мы выступаем. Если бы эти люди остались живы, они могли бы ударить в спину.

— Но это же… — Брон осёкся. Он хотел сказать «бесчеловечно», но слово застряло в горле. Потому что он вдруг понял: Лу Кри делал то, что считал нужным. То, что было необходимо для выживания армии. И, возможно, он был прав.

— Война — грязное дело, принц, — сказала Сира, и в её голосе прозвучала горькая мудрость. — Твой советник это понимает. И делает грязную работу, чтобы вы, генералы и принцы, могли оставаться чистыми. Цени это.

Она развернулась и ушла в падающий снег, а Рогар проводил её взглядом.

— Сира дело говорит, — сказал он. — Лу Кри — не злодей. Он просто… делает то, что должен.

— Должен, — повторил Брон. — Убивать людей без суда должен?

— На войне — да.

Брон ничего не ответил. Он смотрел, как снег заметает следы Сиры, и думал о том, сколько ещё смертей потребуется, чтобы выиграть эту войну.

Но его мысли прервал шум. Громкие, возмущённые голоса доносились со стороны лазарета. Брон переглянулся с Рогаром, и они, не сговариваясь, направились туда, оставляя следы на свежем снегу.

В лазарете было неспокойно. Точнее, неспокойно было только одно действующее лицо — Золок Альтаир. Генерал сегодня пришёл в себя. И, судя по тому, что его голос был слышен, наверное, на другом конце лагеря, пришёл в себя он в полной мере.

— Какого демона?! — ревел он, пытаясь подняться с кровати. Двое молодых лекарей висли у него на плечах, пытаясь удержать, но это было всё равно что пытаться удержать разъярённого быка. — Вы что, с ума сошли?! С чего вы взяли, что я куда-то поеду?!

— Генерал, пожалуйста! — взмолился один из лекарей, пытаясь увернуться от его здоровой руки. — У вас швы разойдутся!

— К Бездне швы! Где Лу Кри?! Позовите его сюда! Я ему самому швы наложу!

Корвин, стоявший в стороне с кружкой какого-то отвара, выглядел так, будто происходящее его совершенно не касалось. Он даже не пытался вмешаться — просто стоял и смотрел, как его пациент пытается крушить лазарет.

— Вы видите это? — спросил он у Брона, когда принц вошёл, стряхивая снег с плаща. — Вот что бывает, когда генерал просыпается раньше, чем нужно. Я же говорил: генералы худшие пациенты на свете. Хуже лошадей.

— Я не лошадь! — рявкнул Золок, услышав его. — Я князь Пепельной границы! И я никуда не поеду!

— Поедешь, — раздался спокойный голос от входа. Все обернулись.

В лазарет вошёл Лу. Снежинки ещё не растаяли на его седых волосах, придавая ему вид древнего мудреца из легенд. Он двигался, как всегда, неторопливо, опираясь на посох, и его лицо было абсолютно невозмутимым. При виде советника Золок замер на мгновение — а потом снова взревел:

— Это ты приказал отправить меня в Альзахар пока я лежал без сознания?!

— Именно так, — спокойно ответил советник. — И ты поедешь. Но не сегодня.

— А когда? — Золок замер.

— План изменился, — сказал советник, проходя внутрь и усаживаясь на табурет. — Я действительно собирался отправить тебя на Пепельную границу. Это было бы разумно: укрепить твою власть, показать знатным семьям, что князь вернулся, обезопасить тебя от возможных покушений. Но потом я передумал.

— Почему? — спросил Золок, всё ещё не веря.

— Ты нужен здесь. Твоя рана серьёзна, но ты жив. Ты — символ того, что Чёрная сотня теперь подчиняется законному князю, а не узурпаторше. Если ты уедешь сейчас, это может быть воспринято как слабость. Поэтому ты останешься с армией. Поедешь с нами на Аэлорию.

Золок медленно опустился на кровать. Его гнев схлынул так же быстро, как и поднялся. Теперь он выглядел не разъярённым, а очень уставшим.

— Значит, я еду с вами, — сказал он.

— Да. Но не в первых рядах. Ты будешь в обозе. Тебя понесут.

— Что значит — понесут? — Золок снова начал закипать.

— То и значит. Ты не можешь идти пешком — у тебя рана на бедре. Ты не можешь ехать верхом — у тебя изуродована рука, ты не удержишь поводья. Поэтому тебя понесут. Я уже распорядился: соорудили носилки. Четверо бойцов из Чёрной сотни будут нести тебя по очереди. Пока ты полностью не поправишься, ты не сделаешь ни шага самостоятельно. Это приказ.

Золок открыл рот, чтобы возразить, но советник поднял руку, останавливая его.

— Ты князь, — сказал он. — И предводитель Чёрной сотни. Твоя жизнь слишком ценна, чтобы рисковать ею. Ты будешь делать то, что я скажу. Понял?

Долгая пауза. Снег за стенами лазарета всё падал и падал, укрывая плато белым саваном.

— Понял, — выдавил Золок. — Но это унизительно.

— Унизительно — умереть от заражения крови, потому что ты слишком горд, чтобы лежать на носилках, — отрезал Лу Кри. — А то, что ты будешь ехать, — это разумно. Привыкай. Ты теперь не просто генерал. Князья иногда должны делать то, что им не нравится.

Лу Кри поднялся и вышел. У самого выхода он задержался и бросил взгляд на Брона.

— Принц, — сказал он. — Завтра выступаем. Будь готов.

— Я готов, — ответил Брон. И, к своему удивлению, почти поверил в это.

Когда советник ушёл, Золок повернулся к Брону. Его лицо, осунувшееся после ранения, было серьёзным.

— Ты слышал? — спросил он. — Меня понесут. Как мешок с мукой.

— Я слышал. И я рад, что ты остаёшься.

— Я тоже, — ответил Золок.

Генерал закрыл глаза и откинулся на подушку. Корвин, воспользовавшись моментом, тут же подскочил к нему с бинтами и отваром.

Брон вышел из лазарета. Снег продолжал падать — густой, белый, беззвучный. Он покрыл всё плато тонким слоем, скрыв уродливые трещины в земле, засыпав следы крови, оставшиеся после поединка, сделав мир чище. Хотя бы на время.

Он стоял и смотрел, как снежинки кружатся в воздухе, и думал о том, что завтра начинается последний марш. А сегодня они ещё живы. И снег падает, укрывая землю, как обещание надежда. Как тихое благословение Великой Богини, которая, может быть, всё ещё смотрит на них с небес.

В ту ночь, когда снег укрыл плато белым саваном, а лагерь затих в тревожном предмаршевом сне, принцу Брону приснился сон. И этот сон был ярким, живым, почти осязаемым. Как будто он не спал, а стоял где-то вне времени и пространства, наблюдая за тем, что случилось много веков назад.

Сначала он увидел колыбель.

Она стояла в комнате, залитой мягким золотистым светом. Дом был добротным, тёплым, пахнущим деревом и сушёными травами. В колыбели лежала маленькая девочка. Ей было не больше нескольких недель от роду. У неё были пухлые щёчки, тонкие светлые волосики и глаза — пока ещё мутные, младенческие, неопределённого цвета. Она спала, тихо посапывая во сне, и не знала, что за ней наблюдают.

В комнату вошла женщина.

Брон сразу узнал её. Это была Великая Богиня. Та самая, что создала этот мир, в которую верили лифийцы и проклинали ферийцы.

Она была прекрасна. Высокая, стройная, с длинными волосами цвета серебра, что струились по её плечам, как лунный свет. Её лицо было одновременно юным и древним — без морщин, но с выражением такой глубокой, всеобъемлющей мудрости, какая бывает только у тех, кто видел, как рождаются и умирают миры. От неё исходило сияние — мягкое, серебристое, как свет далёких звёзд.

Она подошла к колыбели и долго смотрела на спящего ребёнка. На её лице не было ни гнева, ни печали — только глубокая задумчивость. Потом она протянула руку и коснулась ладонью лба девочки. Прикосновение было лёгким, почти невесомым. Но когда она убрала руку, Брон увидел, что глаза ребёнка изменились. Они стали фиолетовыми — того самого оттенка, что он видел каждое утро в зеркале.

— Я благословляю род, что не желал смерти моим детям, — произнесла Великая, и её голос был как музыка — тихая, глубокая, проникающая прямо в душу. — Вы не подняли меча, не крикнули в толпе. Вы прятали магов в своих домах, рискуя жизнью. За это я благословляю вас. И Отныне и навеки веков род ва Фартов будет править Лифией. Вы будите хранителями этой земли и будите помнить, даже когда все остальные забудут.

Она наклонилась и поцеловала девочку в лоб. Потом выпрямилась — и исчезла, растворилась в воздухе, оставив после себя только слабый запах цветов и тихое, затухающее эхо её слов.

Сон изменился.

Теперь Брон стоял в огромном зале, это был не Элейм. Зал был пуст, если не считать двух фигур. Одна из них — Богиня. Она стояла, опустив голову, и её волосы закрывали лицо. Вторая фигура была человеческой — мужчина в простой одежде, с грубым, обветренным лицом крестьянина или ремесленника. Он что-то говорил — громко, яростно, брызжа слюной, — но слов Брон не разбирал.

А потом мужчина сделал шаг в сторону — и Брон увидел то, что лежало у его ног.

Тело.

Брон сам не понял как, но он узнал его. Это был маг, один из Детей Великой. Тело было изувечено до неузнаваемости. Кожа, там, где она ещё оставалась, была покрыта ожогами и глубокими, рваными ранами. Пальцы на руках были сломаны — все, один за другим. На лице, вернее, на том, что от него осталось, застыла гримаса невыносимой муки. Кто-то выколол ему глаза и вырвал язык. Ему вспороли живот и оставил внутренности гнить на виду. И поверх всего этого — кровь. Запёкшаяся, чёрная, смешанная с грязью и чем-то ещё, что Брон не хотел опознавать.

Это было не просто убийство, а пытка. Долгая, страшная, бесчеловечная пытка, какой люди мучают только тех, кого ненавидят больше всего на свете.

Мужчина пнул тело ногой, подтолкнув его к ногам Богини. И заговорил. Теперь Брон подойдя ближе слышал каждое слово.

— Вот! — кричал человек, и его голос был полон праведного гнева. — Вот твои могущественные дети! Мы будем терзать их и пытать! Если мы встретим ещё хоть одного мага, то сделаем с ним то же самое! И мы не остановимся, пока не уничтожим их всех!

Богиня не ответила. Она медленно опустилась на колени перед с изувеченным телом. Её руки, тонкие и бледные, легли на окровавленные останки. Она не пыталась исцелить — было уже слишком поздно, а просто держала своего мёртвого ребёнка, как держит мать уснувшее дитя. И тогда Брон услышал звук, от которого его сердце сжалось в ледяной комок.

Богиня зарыдала.

Это был вопль матери, потерявшей ребёнка. Вопль, который шёл не из горла, а из самой глубины души — из того места, где живёт любовь, и боль, и всё, что делает нас живыми. Он был таким громким и пронзительным, что, казалось, сами звёзды задрожали в небесах. Он был полон такого горя, такой невыразимой муки, что Брон почувствовал, как слёзы текут по его собственным щекам — хотя он не мог плакать, так как он был всего лишь наблюдателем в этом древнем кошмаре.

— Мои дети, — шептала она сквозь рыдания, прижимая к груди тело. — Мои милые, мои любимые, мои драгоценные дети. Я подарила вам этот мир. Я хотела, чтобы вы были счастливы. А они… они…

Её голос сорвался, перешёл в новый поток слёз. Она раскачивалась взад-вперёд, как раскачиваются матери над колыбелью. Только вместо колыбели у неё было мёртвое тело. И вместо колыбельной — вой. Страшный, разрывающий душу вой, который, наверное, был слышен во всех уголках мироздания.

— Я не могу смотреть, как они страдают. Они — часть меня. Моя плоть, душа. Каждая рана на их теле — это рана на моём сердце. Каждая капля их крови — это моя кровь. Я не могу позволить им пройти через это. НЕ МОГУ!

Последние слова она выкрикнула, запрокинув голову к небу, и в этом крике было столько боли, что Брон зажал уши руками. Но это не помогло. Крик проникал сквозь пальцы, сквозь плоть и кости — прямо в душу.

Человек, принёсший тело, отступил на шаг. На его лице мелькнул страх — но не раскаяние. Только страх перед силой, которую он не понимал.

— Ты… ты не посмеешь, — пробормотал он. — Ты не можешь навредить нам, ты не посмеешь убить свое творение.

— Ты прав, вы тоже мои творения, — повторила Богиня. Она смотрела на изувеченное тело в своих руках, и в её глазах медленно загоралась решимость. Холодная. Страшная. Окончательная.

— Они — мои дети, как и вы. И вы будете мучить их, пытать, убивать — снова и снова, пока не уничтожите всех до единого. Я создала вас и знаю, на что вы способны.

Она замолчала. Её рыдания стихли, сменившись жуткой, неестественной тишиной. Потом она подняла голову и посмотрела на человека — долгим, тяжёлым взглядом, от которого тот побледнел и попятился.

— Я не могу навредить вам, — сказала она. — Я люблю вас, несмотря ни на что. Но я могу защитить их и подарить им лёгкую смерть. Я превращу их души в камни, что будут спать в земле вечно. Их души не умрут, ведь магия живет вечно.

— Ты не можешь! — закричал человек. — Ты не имеешь права!

— Молчи! — крикнула Богиня.

Она поднялась. Тело мага исчезло из её рук — растворилось, превратилось в свет, в пыль, в ничто. Она выпрямилась во весь рост, и её глаза — теперь уже не печальные, а горящие древней, нечеловеческой силой — устремились вдаль, за пределы этого зала и мира.

— Я дарую вам лёгкую смерть, дети мои, — прошептала она. — Спите и ждите. А вы, — она перевела взгляд на человека, — вы смертны и рано или поздно умрёте. И когда последний из вас обратится в прах, мои дети всё ещё будут жить. Пусть и заточены в камень.

Человек исчез. Зал исчез. Всё исчезло.

Теперь Великая стояла одна посреди бескрайнего звёздного неба. Звёзды сияли вокруг неё. Они смотрели на неё, как сёстры смотрят на сестру, — с пониманием, с сочувствием, с древней, невыразимой печалью. Брон чувствовал, что они живые — не просто огни в небе, а сущности, такие же древние, как сама Богиня. Они слушали её и ждали, богиня заговорила.

Её фиолетовые глаза вдруг засветились ослепительно. Магия, древняя, как все сущее, запульсировала в её взгляде, и звёзды вокруг замерли, прислушиваясь. Это было пророчество. Брон понял это сразу — по тому, как изменился её голос, как он стал глубже, звучнее, словно говорила не она одна, а всё мироздание разом.

— Лишь один из моих детей умрёт душой, — произнесла она, и каждое слово падало в тишину, как камень в воду. — Остальные души будут рассеяны по земле. Пока камни целы и их не стёрли в порошок, — их можно воскресить. Но сделать это может лишь такой же маг, как и они.

Звёзды молчали, но их свет, казалось, стал ярче — словно они отвечали ей без слов.

— Люди не узнают этого, — продолжала Богиня, и её светящиеся глаза смотрели в бесконечность. — Они точат камни, вставляют их в короны и ожерелья, продают, дарят и теряют. С каждым прикосновением резца и царапиной волшебная сила уменьшается, но не заканчивается.

Она замолчала, и её лицо исказилось болью — не той острой, что была раньше, а тихой, застарелой, как боль от давно зажившей раны. Её фиолетовые глаза, всё ещё светящиеся магией, обратились к звёздам, и в них стояли слёзы которые никогда не прольются, потому что Богиня не могла плакать вечно.

— И всё же есть надежда, — прошептала она. — Воскрешение возможно. Но только тогда, когда природа снова оживёт. А оживёт она, когда последняя фея, живущая в этом мире, свершит колдовство. Тогда реки снова потекут, а моря вернутся в свои берега. И тогда — только тогда — мой Последний Сын, тот, кто любил людей больше всех, сможет вернуться.

Она замолчала на мгновение, а когда заговорила снова, её голос зазвенел, как хрусталь, — пророчество ещё не было завершено.

— Но это ещё не всё, сёстры, — произнесла она. — Еще будет юноша, не король и не знатных кровей. Он, возможно, даже не знает, кто он такой. Но он — надежда Лифии.

Звёзды, казалось, подались вперёд, внимая каждому слову.

— Он встанет на распутье, — продолжала Богиня. — И в его руках окажется судьба этого мира. Он должен будет выбрать: спасти или погубить. И от его выбора будет зависеть всё — вернутся ли маги, оживёт ли природа, проснётся ли Последний Сын. Он не воин. Не герой из легенд. Он — просто человек. Но в его сердце будет гореть искра. Та самая искра, что я зажгла в первом человеке, когда создавала ваш мир. Искра надежды и любви которая способна изменить всё.

Она опустила руки, и свет её глаз начал медленно гаснуть. Но прежде чем он погас совсем, она прошептала последние слова — тихие, как вздох, как молитва, как обещание:

— Мои дети будут жить. Моя земля будет жить. И однажды всё будет так, как я задумала.

Звёзды вспыхнули — разом, все до единой, — и их свет залил всё вокруг. Брон зажмурился. А когда открыл глаза, он снова был в своей палатке.

За стенами падал снег. Где-то вдалеке перекликались часовые. И его лицо было мокрым от слёз.

Он сел на тюфяке, обхватив колени руками, и долго не мог отдышаться. Сон всё ещё стоял перед глазами — лицо Богини, искажённое горем. Крик, полный боли. Тело изувеченного мага. Её обращение к звёздам, пророчество, её светящиеся фиолетовые глаза.

«Лишь один из моих детей умрёт душой… Пока камни не стёрты в порошок, их можно воскресить… Это может сделать лишь такой же маг… Когда природа оживёт… Когда последняя фея свершит колдовство…»

Брон сидел в темноте, и мысли вихрем кружились в его голове. Кто этот юноша? Не король, значит, не он. Кто-то другой, кого он, возможно, знает. Кто-то, кто даже не подозревает о своей роли.

И последняя фея. Где-то в этом мире ещё жила фея.

Он вспомнил татуировку Деи, что так не давала ему покоя. Что, если?..

Но он отогнал эти мысли. Сейчас не время. Завтра они выступают. Но где-то глубоко внутри него теплилась надежда.

За стенами палатки всё падал снег — белый, чистый, беззвучный. Словно сама природа, умирающая и возрождающаяся, шептала древнее обещание которое однажды сбудется.


Алори.


Утро было холодным и хлопотным. Лагерь гудел, как растревоженный улей, готовясь к выступлению. Солдаты сворачивали последние палатки, увязывали тюки с провизией, седлали лошадей. Снег, выпавший ночью, уже почти растаял, оставив после себя грязь и слякоть, чавкавшую под сапогами. Повозки, гружённые оружием и припасами, выстраивались в колонну. Командиры выкрикивали приказы. В воздухе пахло дымом костров, мокрой землёй и лошадиным потом.

Личная палатка принца была уже собрана. За ним, как всегда, всё делали другие — не по его прихоти, а потому что так повелось. Солдаты, приставленные к нему, сложили его нехитрые пожитки, осмотрели оружие, начистили сапоги. Брон чувствовал себя почти бесполезным. Почти — потому что сейчас у него было дело не терпящее отлагательств.

Он шёл через лагерь, лавируя между повозками и солдатами, и его сердце колотилось где-то в горле. Сон всё ещё стоял перед глазами.

Палатка Деи стояла на том же месте, у восточного края плато. Брон подошёл к ней, даже не подумав, что делает. Он просто откинул полог и вошёл — без стука, предупреждения и единой мысли о том, что это может быть… неуместно.

— Дея, я…

Он осёкся.

К счастью, она была одета — в простые штаны и свободную белую рубаху с рукавами, закатанными до плеч. Её левая рука была полностью обнажена, и татуировка была видна целиком. Она стояла у походного столика, склонившись над картой, а рядом, на табурете, сидел Лу Кри с кружкой отвара. Советник поднял глаза на вошедшего принца и чуть заметно приподнял бровь, но ничего не сказал.

И в тот самый миг, когда Брон отдёрнул полог и шагнул внутрь, он увидел это.

Татуировка светилась.

Не ярко, а мягким, серебристым, почти лунным светом, который пульсировал вдоль линий, словно по венам тёк невидимый огонь. Это длилось всего мгновение — стоило Дее резко обернуться, как свечение погасло. Но Брон успел заметить.

— Какого демона?! — Дея выпрямилась, и её разноцветные глаза вспыхнули гневом. — Ты совсем стыд потерял, принц?! А если бы я была не одета?!

— Я… прости, я не подумал… — начал Брон, краснея до корней волос. Но его взгляд был прикован к её руке.

Теперь, когда она стояла перед ним в гневе, с горящими глазами, татуировка была обычной — чёрные линии на бледной коже. Но он уже видел её во всех деталях. И она была прекрасна.

Татуировка начиналась на левой стороне шеи, чуть ниже уха, тонкой изогнутой линией, похожей на стебель. От него ответвлялись другие линии — более тонкие, изящные, они спускались к плечу, переплетаясь в сложный узор. На плече узор расширялся, превращаясь в подобие древа — ветви раскидывались в стороны, и каждая веточка была прорисована с невероятной точностью. Листья на этом древе были не просто листьями — они напоминали крошечные звёзды, рассыпанные по коже.

От плеча татуировка спускалась ниже, к локтю, и здесь древо сменялось волнами. Плавные, текучие линии извивались, как морской прибой, и в них были вплетены странные символы — не буквы, не руны, а что-то среднее. Брон никогда не видел таких знаков, но они казались смутно знакомыми — словно он знал их где-то видел.

На предплечье волны переходили в языки пламени. Они вздымались вверх, к локтю, и в их изгибах угадывались силуэты птиц — может быть, тех самых, что когда-то сопровождали фей в их полётах. А на запястье, в самом центре композиции, была вытатуирована птица с расправленными крыльями. Она была изображена так тонко, что казалась живой: каждое перышко было прорисовано отдельно, и в центре её груди сияла крошечная звезда — та самая, которую Брон заметил сразу. Вся татуировка была единым целым: древо, волны, пламя, птица — всё перетекало одно в другое, создавая картину, которая, казалось, рассказывала какую-то древнюю историю о земле, воде, огне и воздухе. Историю о феях.

bannerbanner