Лифия

— Больно! — визжал он. — Больно! Ещё! Ещё!

Он выбросил руку вперёд, и нож вошёл Золоку в бедро. Глубоко, по самую рукоять. Толпа закричала. Ирен рванулся вперёд, но Марен удержал его за плечо. Арен, стоявший рядом с Броном, стиснул зубы так, что на скулах заходили желваки.

Золок пошатнулся. Кровь хлынула из раны, пропитывая штанину, стекая в сапог. Но он не упал, а посмотрел на Карпэна, на его торжествующее, безумное лицо, и в его глазах что-то изменилось. Ярость ушла. Остался только холод.

Он выдернул нож из бедра — один резкий рывок, от которого его лицо даже не дрогнуло, — и отбросил в сторону. Потом снова поднял топор.

— Довольно, — сказал он.

И ударил.

Топор вошёл в плечо Карпэна — туда, где рука соединяется с туловищем. Раздался мерзкий, влажный хруст: лезвие перерубило ключицу, рассёкло мышцы, раздробило кость. Правая рука безумца, всё ещё сжимавшая нож, упала на землю отдельно от тела. Кровь — густая, тёмная, зловонная — хлынула фонтаном, заливая всё вокруг.

Карпэн закричал. Это был настоящий крик — не визг наслаждения, а вопль невыносимой боли. Он рухнул на колени, зажимая обрубок плеча левой рукой, и его лицо исказилось гримасой, в которой смешались боль, ужас и что-то ещё — что-то похожее на экстаз.

— Рука, — прокричал он, глядя на свою отрубленную конечность. — Моя рука. Она ушла. Она больше не моя. Ха-ха. Как больно. Как…

Золок не дал ему договорить. Второй удар топора обрушился на левую руку Карпэна — и отсёк её по локоть. Второй нож упал на землю. Карпэн завалился на бок, и из его ран хлестала кровь, смешанная с какой-то мутной, гнойной жидкостью. От его крика кровь стыла в жилах.

— Ещё… — прохрипел он. — Ещё… пожалуйста… боль…

Золок стоял над ним, тяжело дыша. Его собственные раны кровоточили. Левое предплечье было рассечено до кости. Бедро — пробито насквозь. Но он стоял. Он поднял топор для последнего удара — и тут Карпэн сделал то, чего никто не ожидал.

Он дёрнулся вперёд и вцепился зубами в руку Золока — в ту самую, что держала топор. Его гнилые зубы сомкнулись на пальцах великана, и он рванул, как бешеная собака. Раздался хруст. Золок взревел от боли и попытался отдёрнуть руку, но Карпэн держал мёртвой хваткой. Когда он наконец отшвырнул безумца, тот выплюнул на землю три пальца. Мизинец, безымянный и средний пальцы левой руки Золока — откушенные, изжёванные, окровавленные. Упали на каменную крошку с мерзким, влажным шлепком.

Толпа замерла в ужасе. Кто-то закричал. Кто-то отвернулся, не в силах смотреть. Корвин, стоявший в первом ряду, побледнел как полотно и схватился за свою медицинскую сумку.

Генерал посмотрел на изуродованную руку, на три обрубка, из которых хлестала кровь, на Карпэна, который лежал на земле и давился смехом, выплёвывая ошмётки его плоти. И его лицо — искажённое болью, залитое кровью — стало совершенно спокойным.

— Ты хотел боли, — сказал он. — Ты её получил.

Он перехватил топор правой рукой и обрушил его на шею Карпэна.

Удар был чистым. Голова безумца отделилась от туловища и покатилась по каменной крошке, оставляя за собой широкий кровавый след. Глаза ещё моргали, рот ещё шевелился, нашёптывая что-то беззвучное, — но это была уже агония. Через несколько секунд тело обмякло. Из обрубка шеи хлынула последняя волна крови, смешанная с какой-то тёмной, зловонной жижей. Запах стоял удушающий — запах смерти, гнили и разложения.

Карпэн был мёртв.

Тишина, такая, что было слышно, как ветер свистит в скалах. Золок стоял над телом поверженного врага, опираясь на топор. Кровь стекала с его левой руки непрерывным потоком. Он был смертельно бледен, — но держался на ногах. Его глаза, тёмные и глубокие, обвели толпу.

— Поединок окончен, — произнёс он, и его голос, хоть и ослабленный болью и потерей крови, разнёсся над плато. — Пепельная граница моя. Чёрная сотня моя. Кто оспорит?

Никто не ответил. Никто не посмел. Даже Вэлла стояла молча, и её лицо было белым как мел. Она смотрела на обезглавленное тело своего брата, на его отрубленные руки — и в её глазах не было ни скорби, ни гнева. Только пустота и холод.

— Лекаря! — крикнул Арен, первым приходя в себя. — Корвин, быстро!

Корвин уже бежал через круг, размахивая сумкой. За ним спешили его помощники с носилками. Но Золок не дал себя уложить. Он отстранил лекаря здоровой рукой и очень медленно пошёл к выходу из круга. Каждый шаг давался ему с трудом. Кровь капала на каменную крошку, оставляя за ним алый след. Но он шёл. Сам.

Генералы бросились к нему. Ирен подхватил его под правую руку. Марен зашёл слева, стараясь не задеть изуродованную кисть. Арен, забыв о собственных ранах, шагал рядом, готовый подставить плечо, если великан начнёт падать. Рогар расчищал путь. Сира и Гаррет из Чёрной сотни молча встали по краям, отсекая толпу. А Брон шёл позади, глядя на эту картину, и в его груди теснилась гордость за Золока. Гордость за то, что он знает этого человека и за то, что он — часть всего этого.

Золока довели до лазарета. Корвин немедленно принялся за работу — жгут, бинты, отвары, инструменты. Три пальца были потеряны безвозвратно. Рана на бедре требовала немедленного зашивания. Порез на предплечье — тоже. Великан потерял очень много крови. Но он был жив. И он был князем.

Настоящим князем Пепельной Границы.

А за стенами лазарета, на залитом кровью плато, тело Карпэна уже убирали. Никто не скорбел о нём и не плакал. Даже Вэлла, стоявшая в стороне, просто смотрела, как её брата заворачивают в грубую ткань, — и молчала.

Пепельная граница была свободна. Чёрная сотня получила нового предводителя. А Золок Альтаир, князь Пепельного Предела, доказал своё право на трон — кровью, сталью и собственной плотью.

Брон стоял у входа в лазарет и не мог сделать ни шага.

Внутри кипела работа. Корвин, старый лекарь, которого ещё недавно никто не воспринимал всерьёз — просто странный старик, найденный в пустыне — теперь командовал, как генерал на поле боя. И его слушались. Двое молодых помощников, которых он муштровал последние недели, беспрекословно выполняли его приказы. Даже те лекари, что прибыли с последними отрядами наемников признали его главенство без слов — просто потому, что увидели, как он работает. Быстро, чётко и без страха.

— Жгут! — рявкнул Корвин, не оборачиваясь. — Да не этот, болван, широкий! Ты хочешь, чтобы он руку потерял?! Вот этот! Да, этот! Затягивай туже! Ещё туже! Не бойся, не сломаешь!

Молодой лекарь, тот самый веснушчатый парень, который когда-то впервые увидел живого Арена и не мог отвести глаз, теперь дрожащими руками затягивал жгут на предплечье Золока. Кровь всё ещё текла — медленнее, чем раньше, но всё ещё текла. Три обрубка на месте пальцев были обработаны какой-то едкой жидкостью, от запаха которой у Брона скрутило желудок. Корвин уже накладывал швы на бедро — игла входила в плоть, нить тянулась следом, и каждый стежок был ровным, точным, почти красивым. Если можно назвать красивым зашивание человеческой плоти.

Брон смотрел на всё это — и не мог пошевелиться. Его ноги словно приросли к земле. В висках стучало, а перед глазами всё плыло.

Кровь. Её было так много. Она была везде — на бинтах, на инструментах, на руках лекарей, на полу. Она пропитала рубаху Золока, его штаны и сапоги. Три пальца, откушенные Карпэном, лежали на отдельном подносе — их, видимо, собирались изучать или хоронить, Брон не знал. Вид этих трёх изуродованных кусочков плоти вызывал тошноту. И вместе с тошнотой поднималось что-то ещё тёмное. Что-то, что он так надеялся похоронить.

Страх.

Да, это был страх. Тот самый, старый, липкий, унизительный страх, который преследовал его всю жизнь. Страх перед кровью, болью и смертью. Он думал, что победил его. Думал, что тренировки, битвы, пустыня — всё это выжгло из него трусость. Думал, что прежний Брон мёртв, похоронен в песках. Забыт.

Нет. Он был здесь. Он стоял у входа в лазарет и боялся вида крови. Боялся сделать шаг вперёд и помочь.

И вместе со страхом пришла ярость. Тёмная, жгучая ярость, которая всегда пряталась где-то глубоко внутри. Ярость на самого себя и свою слабость. На свою никчёмность. «Ну почему?! — кричал внутренний голос. — Почему ты не можешь просто взять и помочь?! Почему ты стоишь, как истукан, пока другие работают?! Ты же принц! Ты же наследник! Ты же должен быть сильным!»

Но он не был сильным. Он стоял и смотрел. И с каждой секундой ненависть к себе росла. Он ненавидел свою слабость. Ненавидел свой страх. Ненавидел то, что он всё ещё чувствовал это — ту тёмную, злую часть себя, которая хотела обвинить других. Но он знал правду. Виноват был только он и его собственный страх. Только его собственная слабость.

А потом он увидел Дею.

Она была рядом с Корвином. Её волосы были собраны в тугой узел на затылке — она всё-таки заплела их, но несколько прядей выбились и прилипли к влажному лбу. Рукава серой кофты были закатаны по локоть, и татуировка была вся в крови. Она держала таз с водой, пока Корвин промывал раны, и делала это спокойно, уверенно, без тени страха. Её глаза смотрели на изуродованную руку Золока, на три обрубка, на сочащуюся кровь, — и в них не было ни ужаса, ни отвращения. Только сосредоточенность и желание помочь.

Она была смелой, ловкой и отважной. Она ничего не боялась. Даже сейчас,

после всего, что случилось на плато, — она стояла и помогала. Она не пряталась и не убегала.

«Она ничего не боится, — подумал он с горечью. — А я как был трусом, так и остался. Всё, что я делал эти недели, — притворство. Я не изменился. Я просто научился прятать свой страх получше. Но он всё ещё здесь. Он всегда будет здесь».

Он развернулся и вышел.

Никто не заметил его ухода. Корвин был слишком занят ранами Золока. Дея подавала инструменты. Помощники бегали с бинтами. Даже Арен, стоявший у стены с мрачным лицом, не обратил внимания на принца. Все были сосредоточены на великане и его спасении.

Брон шёл через лагерь, не разбирая дороги. Его шаги были быстрыми, почти бегущими. Он не хотел, чтобы кто-то видел его сейчас. Не хотел, чтобы кто-то заметил, как дрожат его руки и побледнело лицо. Как в его фиолетовых глазах стоят слёзы ярости и стыда.

Он добрался до своей палатки. Она была маленькой, тесной, но здесь, в этом лагере, это было единственное место, которое он мог назвать своим. Он рухнул на тюфяк, обхватил голову руками и закрыл глаза.

«Я думал, что похоронил его, — пронеслось в голове. — Думал, что прежний Брон мёртв и я стал другим. Что я больше не боюсь. Но нет. Он всё ещё здесь и всегда будет здесь. Я никогда не изменюсь. Никогда».

Он лежал и слушал, как где-то вдалеке звенит оружие, как перекликаются часовые и гудит лагерь. Жизнь продолжалась. Золок боролся за жизнь в лазарете. А он, Брон ва Фарт, наследный принц Лифии, прятался в палатке от собственного страха.

Брон сидел на тюфяке в своей палатке, обхватив голову руками. С того момента, как он вышел из лазарета, прошло, наверное, не больше часа, но ему казалось, что минула целая вечность. Он всё ещё видел перед глазами кровь Золока и слышал крики Карпэна. Всё ещё чувствовал тот липкий, унизительный страх, который приковал его к месту и не дал сделать ни шага.

Он не заметил, как в палатку вошёл Лу Кри.

Советник появился бесшумно, как всегда, — просто откинул полог и шагнул внутрь, опираясь на свой посох. Его лицо, покрытое сетью морщин, было спокойным, но серые глаза смотрели на принца с тем особым выражением, которое Брон уже научился распознавать. Так советник смотрел, когда собирался сообщить что-то важное. И, скорее всего, неприятное.

— Принц, — сказал Лу вместо приветствия. — Я искал вас.

Брон поднял голову. Его фиолетовые глаза, всё ещё влажные от непролитых слёз, встретились с глазами советника.

— Я здесь, — ответил он глухо. — Просто… мне нужно было побыть одному.

— Понимаю, — Лу Кри кивнул и, не спрашивая разрешения, опустился на табурет напротив. — То, что случилось,— это тяжёлое зрелище даже для опытных воинов, а ты принц, который учится. И то, что ты чувствуешь сейчас, — это нормально.

— Нормально? — Брон горько усмехнулся. — Я стоял и не мог пошевелиться. Я смотрел на кровь и боялся, как ребёнок. Я не помог.

— Ты ещё поможешь, — спокойно сказал советник. — И начнёшь прямо сейчас.

Он достал из-под плаща небольшую оплетённую бутыль. Стекло было тёмным, почти чёрным, а восковая печать на горлышке — старой, с оттиском. Брон узнал этот символ: печать королевского дома Лифии. Такие бутыли хранились в подвалах Элейма десятилетиями, а может, и веками.

— Это вино, — пояснил Лу Кри, протягивая бутыль Брону. — Очень старое, его заложили в погреба Элейма ещё при первом короле. Последняя бутыль и я берёг её для особого случая.

— Зачем мне вино? — Брон непонимающе уставился на бутыль.

— Не тебе. Вэлле.

Брон моргнул.

— Ты хочешь, чтобы я пошёл к Вэлле после того, как Золок убил её брата?

— Именно поэтому, — Лу подался вперёд, и его голос стал тише, твёрже. — Послушай меня, принц. Вэлла — не дура. Она знала, на что шла, когда выставляла Карпэна вместо себя. Как и знала, что он может погибнуть. Возможно, она даже хотела этого — избавиться от безумного брата, который был для неё обузой. Но Пепельная граница и Чёрная сотня — это другое дело. Это власть и сила. Это то, ради чего она жила последние годы. Она так просто не откажется от них.

— Но поединок…

— Поединок решил всё по закону, — перебил советник. — Золок победил и чёрная сотня теперь его. Пепельная граница тоже. Таков закон, и никто из наёмников не посмеет его оспорить — ты видел их лица. Они признали Золока. Но Вэлла может попытаться и ударить в спину, либо попытаться увести часть людей. И тогда, даже с победой Золока, мы окажемся в проигрыше. Нам нужен мир с ней. Настоящий мир, а не вынужденное перемирие.

— И ты хочешь, чтобы я заключил этот мир? — Брон неверяще посмотрел на советника. — Я? Я ранее таким не занимался, все делал ты.

— Я хочу, чтобы ты отнес ей вино, — Лу Кри чуть заметно улыбнулся. — И поговорил с ней. Как принц с предводительницей. Как равный с равной. Ты умеешь говорить, Брон. Тебе этому учили всю твою жизнь, осталось только вспомнить, тебе пора становиться настоящим королем.

Брон долго молчал. Его пальцы сжимали бутыль, и холодное стекло постепенно нагревалось от его ладоней. Идти к Вэлле и говорить с ней после всего, что случилось. После крови и отрубленных пальцев. После того, как Золок едва не погиб. Это казалось невозможным. Но Лу Кри смотрел на него — и в его глазах не было ни тени сомнения. Он верил в него.

— Хорошо, — сказал Брон. — Я пойду.

Лу Кри кивнул и поднялся.

— Вот и славно. И помни: Вэлла — бывший враг, который может стать союзником. Или остаться врагом. Всё зависит от того, как ты с ней поговоришь.

— А если она не захочет говорить?

— Тогда ты хотя бы попробуешь,— советник направился к выходу, но на пороге задержался. — И ещё, принц. То, что ты чувствуешь сейчас — страх, стыд, ярость на себя, — это не слабость, а совесть. Слабый человек не чувствует ничего.

И он вышел, оставив Брона одного с бутылью старого вина в руках и с заданием, от которого зависело будущее Лифии.

Брон ещё несколько минут сидел неподвижно, глядя на тёмное стекло. Потом встал, поправил плащ и вышел из палатки.

Путь к Вэлле лежал через весь лагерь. Солдаты провожали его взглядами — кто-то с любопытством, кто-то с уважением, кто-то с затаённой тревогой. Он шёл, не глядя по сторонам, и его фиолетовые глаза смотрели только вперёд. Он всё ещё боялся и стыдился. Всё ещё чувствовал ту тёмную, жгучую ярость где-то на дне души. Но теперь у него была цель. И эта цель была важнее его страха.

Восточный тоннель встретил его тишиной. Наёмники, сидевшие вдоль стен, не проронили ни слова. Они просто смотрели на него — и в их взглядах читалось что-то новое. Признание? Может быть. В конце концов, именно он объявлял поединок и он стоял рядом с Золоком. Он был принцем, которого они теперь — пусть и нехотя — уважали.

Брон стоял у входа и чувствовал, как сердце колотится где-то в горле. Минуту подумал и вошел.

В помещении было темно и душно. Единственная масляная лампа на столе отбрасывала дрожащий свет на стены, и в этом свете лицо Вэллы казалось вырезанным из старой кости — острые скулы, твёрдый подбородок, холодные глаза. Она сидела за столом, выпрямив спину, и не шевельнулась при его появлении. Только её пальцы, лежавшие на столешнице, чуть заметно напряглись.

Рядом с ней, на отдельном столике, стояли тарелки. Брон невольно скользнул по ним взглядом. Еда была другой — не солдатская. Брон вдруг понял это с кристальной ясностью — она не доверяла никому в этом лагере настолько, что даже еду для неё готовили отдельно. И, возможно, пробовали перед ней.

— Принц, — произнесла она, и её голос был как удар хлыста — короткий, резкий, без тени приветствия. — С чем пожаловал?

Брон шагнул вперёд и поставил бутыль на стол. Стекло глухо стукнуло о дерево.

— Я пришёл поговорить. И принёс это в знак уважения.

Вэлла посмотрела на бутыль долго и внимательно. Потом перевела взгляд на Брона — и усмехнулась. Это была холодная, острая усмешка, в которой не было ни капли веселья.

— Уважения, — повторила она, растягивая слово, как кусок гнилой ткани. — Твой друг несколько часов назад убил моего брата. Отрубил руки, голову, а ты говоришь мне об уважении?

— Это был честный поединок, — сказал принц, стараясь, чтобы его голос звучал ровно. — Ты сама выставила Карпэна. Таков закон.

— Закон, — она кивнула. — Я знаю законы и живу по ним. Но не думай, что я не понимаю, что происходит. Вы думаете, что победили. Чёрная сотня теперь ваша, а я смирюсь и уйду в тень, как побитая собака.

— Мы просто хотим мира.

— Мира? — Вэлла вдруг подалась вперёд, и её глаза блеснули в свете лампы. — Ты приносишь мне отраву и говоришь о мире? Да я не душевнобольная, чтобы брать что-то из рук врага!

Она резким движением смахнула бутыль со стола. Та упала на каменный пол и разбилась вдребезги. Тёмное вино растеклось по камню, как кровь, и в воздухе запахло терпким, древним ароматом — вино было очень хорошим, выдержанным столетиями. Теперь оно смешивалось с пылью и осколками стекла.

— Там отрава, — сказала Вэлла, глядя на лужу. — Я знаю ваши методы. Лу Кри не посылает подарков просто так.

— Там не было яда! — голос Брона дрогнул. Он попытался взять себя в руки и быть хладнокровным, как учил его Арен. Но не получалось. Перед ним сидела женщина, которая только что потеряла брата — пусть безумного, чудовищного, но брата, — и она была в ярости. А он стоял здесь с разбитой бутылкой и чувствовал, как его собственный гнев поднимается из глубины души, тёмный и жгучий.

— Ты не знаешь наверняка, — отрезала Вэлла. — Ты вообще ничего не знаешь, принц. Ты думаешь, что изменился, и это дает тебе право диктовать мне как поступать. Ты всё тот же испуганный мальчишка, который прячется за спинами генералов.

— Я не прячусь! — Брон ударил кулаком по столу. Лампа подпрыгнула, пламя заколебалось. — Я пришёл сюда один! Без оружия и стражи! Я пришёл говорить с тобой, как равный с равной, а ты…

— Как равный? — Вэлла расхохоталась — резко, лающе. — Ты? Равный мне?

Брон замер. Его гнев схлынул так же быстро, как и поднялся, оставив после себя только холод.

— Я хочу, чтобы мы не были врагами. Золок победил, но ты можешь остаться как союзник. Как командир. Мы не хотим изгонять тебя.

— Как благородно, — она усмехнулась. — Вы не хотите изгонять меня. Вы позволяете мне остаться. Это очень щедро.

— Это не…

— Знаешь, что я сделала, пока вы тут праздновали свою победу? — перебила она. Её голос стал тише, но от этого только опаснее. — Я написала письмо. Гонцу. В Аэлорию. Ферийцам.

У Брона похолодело внутри.

— Что?

— Письмо, принц. Я написала им всё, что знаю, а знаю я немало. Я в этом лагере давно. Я слушала, наблюдала, отправляла своих шпионов. Мне ведомо то, что вы собираетесь ударить с юга через катакомбы и все это теперь известно ферийцам. Или будет известно, как только мой гонец доберётся до Аэлории.

— Ты блефуешь, — сказал Брон, но его голос прозвучал неуверенно.

— Думаешь? — Вэлла откинулась на спинку стула. — Может быть, когда вы подойдёте к стенам Аэлории, вас будет ждать не спящий гарнизон, а целая армия. Сможешь ли ты рискнуть и проверить?

Брон молчал. Его мысли метались, как птицы в клетке. Если она не блефует и письмо действительно отправлено, — то весь план летит к бездне. Ферийцы подготовятся. Катакомбы перекроют. Южные ворота укрепят. И тогда штурм Аэлории из рискованного предприятия превратится в самоубийство.

— Зачем тебе это? Ты же знаешь, что Ферия — враг. Они не пощадят ни Лифию, ни Пепельную границу. Если они победят, то придут и за тобой.

— Может быть, я договорюсь с ними и они оставят мне Пепельную границу в обмен на помощь. Я могу стать их вассалом. Это лучше, чем быть изгнанной собственными наёмниками.

— Твои наёмники признали Золока.

— Мои наёмники признали победителя. Сегодня это Золок. Завтра это может быть кто-то другой. А послезавтра — я. Время покажет.

Она поднялась. Высокая, стройная, в своём неизменном чёрном плаще, она обошла стол и остановилась напротив Брона. Теперь они стояли лицом к лицу, и принц чувствовал исходящий от неё холод стали, расчёта, человека, которому нечего терять.

— Ты пришёл сюда с вином и словами о мире, — сказала она. — Но ты не понимаешь, с кем имеешь дело. Я не пью из рук врага. Я не ем еду, которую готовят на вашей кухне. Я не доверяю никому — ни вам, ни своим, ни даже собственному брату, который теперь мёртв. Я выжила в Альзахаре, где каждый второй хочет тебя убить, а каждый третий — предать. Думаешь, меня можно задобрить вином?

— Я думал, что можно договориться, — сказал Брон.

— Договориться? — она усмехнулась. — Договариваются те, у кого равные силы. У тебя нет силы, принц, а лишь только слова. А слова — это ветер.

— Словами можно убить, либо исцелить. Можно заключить мир — или развязать войну. Ты сама сказала, что написала письмо, слова которого могут погубить нас всех.

Вэлла долго смотрела на него. Потом медленно кивнула.

— Хорошо, принц. Ты прав. Слова — это оружие. Но я уже использовала своё. Письмо отправлено. И единственное, что ты можешь сделать сейчас, — это попытаться перехватить его. Но ты не знаешь, какой дорогой он пошёл, как он выглядит.

— Тогда зачем ты мне это рассказываешь?

— Потому что я хочу, чтобы ты знал, — Вэлла наклонилась ближе, и её голос упал до шёпота. — Я хочу, чтобы ты знал, что я не сломлена, я всё ещё опасна. Я не буду сидеть тихо, пока вы забираете у меня всё, что я строила долгие годы. Ты пришёл сюда с миром — а получишь войну.

Брон стоял неподвижно. Его кулаки сжимались и разжимались. Он хотел что-то сказать — что-то, что изменило бы её решение, что-то, что заставило бы её передумать. Но слова не шли. Вэлла была права. У него не было силы. У него были только слова. И те кончились.

Он развернулся и вышел, не сказав больше ни слова.