
Полная версия:
Лифия
Лу Кри сидел на почётном месте, у самого огня. Он молчал будто готовился рассказать что-то сокровенное. Все уже понимали, что сейчас будет рассказана сказка о такой прекрасной и непривычной Лифии. О ее наследии.
— Сильване — так их называли в древности, — начал Лу Кри. — Они жили в этом мире задолго до людей и ещё дольше — вместе с людьми. Они вплели свою магию в каждый камень Элейма и были как сёстры для магов. Вместе они создавали чудеса, учили людей. Вместе они любили этот мир.
Он замолчал, и в тишине было слышно только потрескивание поленьев.
— После трагедии с магами они пытались остаться, но не могли поверить, что люди, ради которых они столько сделали, способны на такое. Они ждали. Но с каждым годом их становилось всё меньше. Феи и Великая были связаны невидимой нитью, и когда эта нить оборвалась, их магия стала таять, как снег под весенним солнцем. Последних сильван видели за сто лет до того, как прапрадед принца взошёл на трон. Значит, последних фей видели около трёхсот лет назад. Говорят, они жили в хрустальных гротах под водопадами в горах Пепельного Предела. Вулканическая порода, горячие источники, водопады, которые не замерзали даже зимой. Там, в пещерах, где вода стекала по кристаллам, создавая музыку, — там феи провели свои последние годы.
— Никто не ходил туда? — спросил Золок.
— Если верить легендам, то ходили многие, но никто не нашёл гротов. Феи умели прятаться. Они не хотели, чтобы люди видели их угасание.
Лу Кри снова замолчал. Пламя костра отражалось в его серых глазах, и казалось, что он видит что-то, чего не видят остальные. Что-то древнее и печальное.
— Я расскажу вам легенду.
Он выпрямился, и его голос зазвучал иначе — глубже, напевнее, как голос сказителя, который повторяет слова, заученные много лет назад.
— Среди сильван была одна, которую звали Лиэль. Она была настолько юной, насколько феи вообще могли быть, а это значило, что она видела, как растут горы, и помнила времена, когда пустыня ещё была морем. Она была прекрасна, как все феи: волосы её были цвета лунного света, глаза — как два изумруда, а крылья — тонкие, полупрозрачные, переливающиеся всеми оттенками зари. Она была хранительницей вод — рек, ручьёв, родников. Там, где она проходила, расцветали цветы и пели птицы. Люди, жившие в тех краях, почитали её как божество. Они оставляли ей дары у источников: хлеб, мёд, цветы. Она принимала их с благодарностью и исцеляла их больных, поила их поля в засуху, утешала их в горе. Она была феей, а это значит, что она сама природа. А природа не зла и не добра. Она просто есть. Но Лиэль… она была особенной. Она полюбила мага. Одно полюбила мага, он мог прикосновением заживлять раны, изгонять болезни, возвращать зрение слепым.
Они полюбили друг друга с первого взгляда. И это была любовь, о которой слагали песни: чистая, глубокая, как горное озеро, и сильная, как водопад. Они встречались тайно в хрустальных гротах под водопадами. Они говорили о мире, о магии, о людях. Они мечтали, что однажды феи, маги и люди будут жить в мире и война между ними закончится.
— Но она не закончилась, — сказал Арен.
— Нет, — Лу Кри покачал головой. — Люди боялись магов и завидовали их силе. И однажды этот страх вылился в резню. Вы знаете эту часть истории. Позже феи начали угасать. Лиэль знала, что её время тоже уходит. Но она не боялась смерти. Она боялась другого — что её возлюбленный, не выживет. Потому что, в отличие от неё, он не был духом природы.
— В последнюю ночь, когда маг лежал без сна и готовился к последнему рассвету фея отдала все свои силы природе. Она не могла жить без любимого и так же ушла. Но у них остался ребёнок, — тихо добавил Лу Кри. — Она родилась за год до гибели мага. Девочка была наполовину феей, наполовину магом и поэтому ее спрятали. От ее силы если верить легендам, мир содрогается по сей день.
Советник поднялся, опираясь на посох.
— Завтра снова тренировка. Отдохните. Набирайтесь сил. И помните: за что бы вы ни сражались — сражайтесь так, те, кто был до вас.
Он ушёл в темноту, и его фигура растворилась в тенях штольни.
У костра ещё долго молчали. Каждый думал о своём. Арен — о тех, кого он потерял. Золок — о наследии, которое он должен принять. Братья Несс — о битве, которая их ждёт. Сира — о том, что даже в наёмнице может проснуться что-то, похожее на веру. Рогар — о чести, которую он так долго искал и, кажется, начинал находить.
Брон смотрел на Дею. Её разноцветные глаза были устремлены в пламя. В них стояли слёзы — но она не плакала. Она просто смотрела в огонь, и её губы беззвучно шевелились, словно она повторяла слова древней легенды.
— Ты в порядке? — тихо спросил он.
— Да, — ответила она, не оборачиваясь. — Просто… эта история грустная.
— Ты веришь в неё?
Дея помолчала. Потом повернулась к нему, и в её глазах — он увидел что-то, чего не видел раньше.
— Да, — сказала она. — Потому что я знаю, что феи существовали. И я знаю, что кровь сильван всё ещё течёт в этом мире. В некоторых из нас.
Она поднялась и ушла, не сказав больше ни слова. Брон проводил её взглядом, и в его голове крутились догадки.
Татуировка на руке Деи. Её разноцветные глаза. Её тайна, которую она так тщательно оберегала.
Может быть, легенда была правдой, и Дея знала больше, чем говорила. Может быть, она сама была частью этой истории о фее, которая пожертвовала собой ради любви, и о маге, что любил людей?
Восточный тоннель, где разместилась Вэлла со своими доверенными людьми, отличался от остальных штолен лагеря. Здесь было темнее, тише, и воздух казался холоднее, хотя подземные источники тепла грели все тоннели одинаково. Может быть, дело было в самих наёмниках — солдаты из этого отряда не пели песен у костров, не травили байки и не смеялись. Они сидели вдоль стен, чистили оружие, и их глаза провожали каждого, кто проходил мимо. В этих глазах не было враждебности — только холодное, оценивающее любопытство. Так смотрят волки на чужака, забредшего в их логово.
Золок шагал через этот строй, не глядя по сторонам. Его огромная фигура, двигалась уверенно и тяжело. Он шёл к Вэлле — и ничто не могло его остановить.
Палатка главы наёмников стояла в глубине тоннеля, у самого выхода к старой вентиляционной шахте. Она была больше других, но такая же спартанская: никаких украшений, никаких гобеленов — только грубая ткань, походный стол, несколько табуретов и жаровня, в которой тлели угли. Вэлла сидела за столом, скрестив длинные ноги, и точила короткий клинок. При виде Золока она не встала, даже не подняла головы. Только её губы тронула лёгкая, презрительная усмешка.
— А, наследник, — произнесла она, растягивая слова, — Долго же ты шёл.
Золок замер у входа. Его кулаки сжались, но он заставил себя говорить спокойно.
— Когда ты узнала?
— Давно, — Вэлла отложила клинок и наконец подняла на него глаза. В них плясали насмешливые искры. — С того самого дня, как ты переступил ворота Альзахара. Неужели ты думал, что я не оставлю своих людей на границе?
— И молчала? — голос Золока дрогнул от сдерживаемой ярости. — Всё это время ты знала, что я законный наследник, и ничего не сказала?
— А зачем? — Вэлла пожала плечами. — Ты сам должен был прийти и заявить свои права.
— Сейчас я здесь, — сказал Золок.
— Сейчас, — повторила она, и в её голосе проскользнула странная нотка. Не то разочарование, не то усталость. — Сейчас — это поздно. Или рано. Смотря как посмотреть.
Она встала. Вэлла двигалась с текучей грацией, которая бывает у очень опасных людей. Она обошла стол и остановилась напротив великана, глядя ему прямо в глаза.
— Ты хочешь трон, Альтаир. Я это знаю. Но подумай, может ты просто желаешь власти, мести, либо справедливости?
— Своего, — ответил Золок. — Я хочу того, что принадлежит мне по праву.
— Долгие годы я удерживаю эту проклятую землю от хаоса. Знаешь, что было до меня? Твой дед был слабым правителем. Он не смог удержать знать и договориться с гильдиями, не смог защитить границы. Когда он умер, всё упало на плечи твоей матери, которая всеми силами пыталась спасти Пепельный предел. Я пришла и навела порядок. Железной рукой — да. Но порядок. Торговля идёт, шахты работают, вулкан спит. А ты хочешь прийти и всё это отнять? Ты? Незаконнорожденный!
— Я хочу вернуть своё, — твёрдо сказал Золок. — И я вызову тебя на поединок. Победитель получает всё.
Вэлла долго смотрела на него. Потом вдруг рассмеялась — не зло, а скорее устало.
— Ты забавный, — сказала она. — Огромный, сильный, благородный. И такой… наивный. Ты думаешь, поединок — это просто бой? Два клинка, и кто выжил — тот и прав? Нет, Альтаир. Поединок — это ритуал. И в этом ритуале есть правила. Одно из них гласит: тот, кого вызывают, может выставить вместо себя своего родича.
Она щёлкнула пальцами.
Полог палатки отдёрнулся, и вошёл Карпэн.
Его лицо — если это можно было назвать лицом — сияло безумным, лихорадочным восторгом. Он смотрел на Золока, и его маленькие глазки дёргались в нервном тике.
— Великан, — просипел он, облизывая губы. — хочу поскорей попробовать твои кишки.
Золок не ответил. Он смотрел на Вэллу, и его глаза темнели от гнева.
— Ты выставляешь его вместо себя? — спросил он.
— Таков обычай, — Вэлла развела руками. — Ты вызываешь меня. Я могу выставить родича. Карпэн — мой брат. Он согласен и очень, очень хочет с тобой подраться. Правда, Карпэн?
— Да, да, да! — закивал тот, брызгая слюной. — Хочу! Очень хочу! Боль! Кровь! Смерть! Я так ждал! Я молился! Я резал себя, пока ждал, смотри.
Он задрал рукав, демонстрируя предплечье, покрытое свежими порезами — десятками тонких, параллельных линий, некоторые из которых ещё сочились сукровицей. Вэлла даже не поморщилась.
— Видишь? — сказала она. — Он в восторге. Так что готовься, Альтаир. Твой поединок будет с ним.
Золок посмотрел на Карпэна. Потом на Вэллу. Потом снова на Карпэна. И вдруг — неожиданно для самого себя — улыбнулся. Это была холодная, опасная улыбка, совсем не похожая на его обычную сдержанность.
— Хорошо, — сказал он. — Я убью его. Природа явно сотворила такое, чтобы кто-то сжалился над ним и убил.
— Возможно, — согласилась Вэлла. — Но сначала он убьёт тебя.
Она подошла ближе — так близко, что Золок почувствовал запах её кожи: металл, дым и что-то ещё, неуловимое. Её глаза смотрели на него с выражением, которого он не мог разгадать.
— Знаешь, — сказала она вдруг, и её голос стал тише, мягче, — ты мог бы пойти другим путём.
— Каким?
— Я не злодейка, генерал. Когда-то я была просто женщиной, и всё ещё ею остаюсь. Мы могли бы править вместе. Пепельная граница под нашей общей рукой. Ты и я.
Золок замер. Это было так неожиданно, что он на мгновение потерял дар речи. Вэлла предлагала ему союз.
— Ты предлагаешь мне брак? — медленно произнёс он.
— Я предлагаю тебе выход, — поправила она. — Подумай. Война с Ферией, осада Аэлории, бесконечные битвы — это всё пройдёт. А Пепельная граница останется. И ей нужен сильный правитель. Или двое сильных правителей.
Золок молчал. В его груди боролись десятки чувств — гнев, удивление, недоверие. Она узурпировала Пепельный предел, люди ее боятся.
— Нет, — сказал он. — Если мы заключим союз, это будет значить, что править ты будешь так же, как и я. А я этого не хочу. Я хочу освободить людей от тебя.
— Надо же, оказывается ты благороден, — Вэлла усмехнулась, и её усмешка была почти горькой. — Что ж, значит — поединок. Завтра на рассвете. По законам Чёрной сотни, победитель получает всё, проигравший умирает.
— Я буду готов, — сказал Золок.
— Я знаю. А теперь иди. Тебе нужно отдохнуть, ведь завтра тебе понадобятся все твои силы. Карпэн — не обычный противник.
Золок развернулся и вышел. Его плечи были напряжены, но походка оставалась твёрдой. У выхода из палатки он столкнулся взглядом с Карпэном. Брат Вэллы стоял у стены, прижимая к груди свои ножи, и смотрел на великана снизу вверх с выражением щенячьего обожания.
— До завтра, — прошептал он. — До завтра, великан. Я буду ждать. Я не буду спать. Я буду резать себя и думать о тебе. Ха-ха. Ха-ха-ха.
Золок ничего не ответил. Он прошёл мимо, и его шаги затихли в темноте тоннеля.
Вэлла стояла посреди палатки, глядя на опущенный полог, и её лицо сейчас было странно уязвимым. Она провела рукой по волосам — усталый, человеческий жест.
— Дурак, — сказала она тихо.
И никто не знал, кого она имела в виду: Золока, Карпэна или саму себя.
Вечер опустился на лагерь тихо и буднично, как опускается усталый путник на придорожный камень. Дневная суета улеглась, и солдаты, закончив свои очередные тренировки потянулись к кострам. Таков был неписаный закон армии: перед битвой — отдых, перед маршем — песня, перед смертью — легенда. И назавтра хоть и не планировалась смерть, услышать красивую сказку всегда хотелось. У главного костра собралось особенно много народу.
Пламя вздымалось высоко, разбрасывая искры в тёмное небо. Здесь были не только генералы и их приближённые. Солдаты, наёмники, лекари, кузнецы — все, кому не спалось, пришли к огню, чтобы согреться и послушать истории.
Старый сержант по имени Орвин, с седой щетиной и глубоким шрамом через всю щёку, как раз заканчивал рассказ о Пепельной границе — или, как еще ее называли, Пепельном Пределе. Он говорил, оживлённо жестикулируя, и его голос, хриплый от многолетнего командования, звучал как скрип старой двери.
— …и вот, значит, приходит этот парень — здоровенный, как бык, родом откуда-то с восточных равнин, — и говорит: «Я хочу в Чёрную сотню». А ему в ответ: «Тогда бейся». И выводят против него Тарена. Так вот, парень этот продержался ровно четыре удара. На пятом его голова покатилась по песку, а Тарен даже не запыхался. Чёрная сотня — это вам не прогулка, туда кого попало не берут.
Солдаты одобрительно загудели. Кто-то присвистнул, кто-то постучал кружкой по камню. Рыжебородый наёмник из Чёрной сотни — тот самый, что когда-то помогал новобранцу, — сидел тут же, у костра, и усмехался в бороду. Его звали Гаррет, и он был одним из наёмников Вэллы, кто охотно общался с лифийцами. Рядом с ним сидела Сира.
— Так и есть, — подтвердил Гаррет, поймав вопросительный взгляд одного из лифийцев. — Чтобы вступить в Чёрную сотню, нужно победить одного из нас в поединке.
— И много желающих? — спросил молодой наемник с веснушчатым лицом. Его звали Томас, он был одним из тех, кто пришёл с последним подкреплением, и до сих пор смотрел на всё широко раскрытыми глазами.
— Раньше было больше, — усмехнулся Гаррет. — Люди не любят умирать. Люди приходят со всего света. Наёмники, изгнанники, бывшие солдаты. Те, кому нечего терять, кто ищет смерти, либо же те, кто хочет доказать, что они чего-то стоят. Пепельный Предел принимает всех. Но остаются только сильнейшие.
— Пепельный Предел, — задумчиво повторил Томас. — А почему его так называют? Потому что граничит между Лифией и Ферией?
— И да, и нет, — раздался голос от входа в штольню. Лу Кри медленно приближался к костру, и лицо его освещённое пламенем, было спокойным, но в глазах горел тот особый огонь, который появлялся у него всякий раз, когда речь заходила о древних временах. — Пепельный Предел — называют потому что ограждает первую страну созданную в нашем мире Великой. А так же, это месте, где заканчивается известный мир и начинается что-то иное. Там, в жерле вулкана, до сих пор спит Огненное Сердце. А в пещерах под водопадами, по легендам, всё ещё можно найти хрустальные гроты. Пепельный Предел — это порог. И те, кто приходят туда, либо находят себя, либо теряют навсегда.
Солдаты расступились, освобождая место для советника. Лу сел на перевёрнутый ящик, и его окружили, как дети окружают деда, обещавшего рассказать сказку. Здесь были все: Арен, Золок, Ирен, Марен, Брон, Рогар, Сира, Гаррет, молодой Томас, сержант Орвин, ещё несколько солдат и наёмников. И, конечно, Дея. Она сидела чуть поодаль, скрестив ноги, и её глаза — смотрели на советника с выражением, которого Брон не мог разгадать.
— Расскажите легенду, советник! — попросил Томас, подаваясь вперёд. — Вы знаете тысячи легенд. Расскажите хоть одну!
— Да, расскажите! — поддержал его Орвин. — Послушать старую историю — значит вспомнить, за что мы сражаемся.
Лу Кри усмехнулся — едва заметно, уголками губ.
— Легенд у меня действительно много, — сказал он. — Я собирал их всю жизнь. Но сегодня я расскажу вам то, для чего настало время.
Он помолчал, обводя взглядом собравшихся. Его серые глаза на мгновение задержались на Дее. Она едва заметно кивнула.
— Дея — моя дочь.
— Я думал она спит с вами. — выдохнул Томас, и в его голосе звучало неподдельное изумление.
— Как видишь, — Лу Кри кивнул. — Её мать умерла давно и я растил её один. Я отправил её в безопасные места, когда опасность подошла слишком близко. А когда пришло время — позвал, потому что она действительно может нам помочь.
Дея сидела, не шевелясь. Её лицо было спокойным, но в разноцветных глазах читалось все :любовь, боль, благодарность.
— Почему вы не говорили раньше? — спросил Арен. В его голосе не было укора — только удивление.
— Потому что обязан был защитить её, — ответил Лу Кри. — Если бы кто-то узнал, что у советника Лифии есть дочь, её бы нашли и использовали против меня. Я не мог рисковать.
— Но теперь? — заметил Золок.
— Война уже идет, все самое страшное происходит в этот самый миг. И к тому же, я стар, и не знаю, вернусь ли из этого боя. И если я не вернусь — вы должны знать. Дея — моя наследница. Всё, что я знаю, я передал ей.
Генералы молчали. Потом Арен поднялся, подошёл к Дее и протянул ей руку.
— Твой отец — величайший советник из всех, кого я знал, — сказал он. — Если ты хоть наполовину такая же, как он, — Лифия в надёжных руках.
Дея приняла его руку и пожала.
— Можешь не сомневаться генерал, — сказала она.
— И ты молчала? — Ирен наконец обрёл дар речи. — Все это время ты молчала? Я же рассказывал тебе секреты. Например как рыть ямы, или делать ловушку. А ты оказывается дочь советника?!
— У тебя, кстати, отличные уроки. Я уже могу замаскировать волчью яму так, что даже Марен не заметит. — с улыбкой ответила девушка.
— Неправда, — коротко сказал Марен.
— Правда. Проверим завтра.
По кругу пробежал смех. Напряжение, повисшее было в воздухе, рассеялось. Солдаты заговорили разом, обсуждая новость. Кто-то хлопал Дею по плечу, кто-то качал головой, кто-то спрашивал, сколько ещё тайн скрывает советник. А Лу Кри сидел и смотрел на свою дочь — и в его серых глазах, обычно холодных, сейчас светилась такая теплота, какой никто никогда не видел.
Брон подошёл к Дее, когда шум немного утих.
— Значит, ты — дочь Лу, — сказал он.
— Значит, да, — она повернулась к нему. Её глаза блестели в свете костра. — Ты разочарован?
— Нет. Скорее — удивлён. Не думал, что у него есть дети. Но теперь многое становится понятным. То, как ты читаешь карты, знаешь древние языки и смотришь на мир.
— Меня учили этому всю жизнь, — она слабо улыбнулась. — Отец хотел, чтобы я была готова ко всему. К войне. К миру. К тому, что однажды мне придётся занять его место.
— И ты готова?
— Нет, — честно сказала она. — Но я учусь.
Брон посмотрел на неё — на её медные волосы, на татуировку, обвивающую руку от шеи до запястья, на разноцветные глаза, в которых сейчас не было ни насмешки, ни дерзости. Только усталость. И решимость.
— Твой отец верит в тебя, — сказал он. — И я верю.
— Спасибо, принц, — она коснулась его руки — легко, почти невесомо.
Костер догорал. Солдаты расходились по палаткам, обсуждая услышанное. Завтра поединок Золока с Карпэном, который решит судьбу Пепельной границы.
Но сегодня, в этот последний вечер, они стали немного ближе друг к другу. Потому что тайна, так долго хранимая, наконец была раскрыта. И тайна эта была не оружием и не проклятием. Она была о любви отца к дочери — любви, которая пряталась, ждала и наконец вышла на свет.
Где-то в темноте, у восточного тоннеля, Карпэн хихикал в своей палатке, гладил ножи и ждал рассвета. Но здесь, у костра, этого никто не слышал. Здесь смеялись, прощались и желали друг другу спокойной ночи. Потому что скоро— война. А сегодня — ещё мир.
Принц.
Утро наступило холодное и ясное. Солнце поднялось над скалами, залив плато бледным золотом, и лагерь ожил. Но у небольшого костра, в стороне от общей суеты, было тихо. Здесь, на расстеленном одеяле, сидели двое. Брон и Дея завтракали.
Завтрак был простым, солдатским — таким же, какой ели все в лагере. Глиняные миски с пшённой кашей, сваренной на воде и приправленной щепоткой соли да каплей жира, исходили паром в холодном воздухе. Рядом лежали лепёшки — грубые, из муки грубого помола, испечённые на раскалённых камнях, с хрустящей корочкой и мягкой серединкой. В кружках дымился горячий травяной отвар — Корвин расщедрился и выдал им по щепотке сушёных ягод можжевельника и горных трав для вкуса. Ничего особенного — простая еда, от которой не заболеешь и не умрёшь с голоду. Но обоим она казалась удивительно вкусной. Может быть, потому что они ели её вместе.
Брон был одет в простую рубаху тёмно-синего цвета, потёртую на локтях, но чистую — вчера он наконец-то добрался до лохани с ледяной водой. Сверху был накинут тот самый плащ, который когда-то служил подстилкой для умирающего Арена. Плащ был старый, с заплаткой на плече и следами засохшей крови, которые так и не удалось отстирать до конца. Но Брон носил его, не снимая. Он стал для него чем-то вроде талисмана — напоминанием о том, через что они прошли, и о человеке, которого он не бросил.
Дея сидела напротив, поджав ноги. На ней была всё та же белая рубашка, но сегодня она надела поверх неё тёплую вязаную кофту — серую, с высоким горлом, явно позаимствованную у кого-то из солдат. Рукава кофты были длинноваты, и она то и дело поправляла их, пряча замёрзшие пальцы. Её медные волосы были распущены и свободно падали на плечи — она ещё не успела заплести свою обычную косу, и тяжёлые пряди переливались в утреннем свете, как расплавленный металл. Татуировка на шее, обычно скрытая воротником, была видна целиком: сложный, замысловатый узор из переплетённых линий спускался от уха к ключице и исчезал под тканью рубашки, чтобы появиться снова на запястье — там, где крошечная птица с расправленными крыльями, казалось, вот-вот вспорхнёт с кожи.
— Ты сегодня без косы, — заметил Брон, отламывая кусок лепёшки.
— Волосы мокрые, — ответила она, дуя на горячую кашу. — Только вымыла. Вода была ледяная, но я решила, что пока есть возможность нужно хотя бы попытаться стать чистой. Ты, кстати, тоже помылся — я заметила. Вернулся вчера от лохани синий и дрожащий, как новорождённый щенок.
— Ты видела? — он поперхнулся кашей.
— Я всё вижу, принц. Я дочь советника, забыл?
Они замолчали, поглощая завтрак. Но это было хорошее молчание — то самое, которое не требует слов и не тяготит.
— Знаешь, — вдруг сказала она, отставляя миску, — отец мне много рассказывал о глазах богини, но я никогда раньше не видела их в живую. Твои глаза как вечернее небо сразу после заката, когда звёзды ещё не зажглись, но солнце уже ушло. Это очень красиво.
Брон замер. Ложка застыла на полпути ко рту. Он ожидал чего угодно — очередной насмешки, вопроса о тренировках, обсуждения плана марша, — но не этого.
— Говорят, что сама Великая Богиня благословила первого короля из династии ва Фарт, и с тех пор у всех потомков этого рода глаза цвета аметиста. Люди преклонялись перед этими глазами веками.
— Благословение, — повторил Брон, и в его голосе прозвучала горечь. — Да, так говорят. Люди преклонялись перед отцом из-за этих глаз. Они смотрели на него — и падали ниц, потому что видели в его глазах саму судьбу.
— А ты?
— Когда я был маленьким, — продолжал он, — рос в старой части Элейма и думал, что глаза дают мне право быть тем, кем я хочу казаться. Я был жестоким, капризным и требовал, чтобы всё было по-моему. Я наказывал слуг за малейшую провинность и наслаждался властью — той властью, которую давали мне эти самые глаза, моё имя, моя кровь. Я был чудовищем, Дея. Маленьким, избалованным чудовищем.

