Лифия

Пламя вздымалось высоко, разбрасывая искры в тёмное небо. Здесь были не только генералы и их приближённые. Солдаты, наёмники, лекари, кузнецы — все, кому не спалось, пришли к огню, чтобы согреться и послушать истории.

Старый сержант по имени Орвин, с седой щетиной и глубоким шрамом через всю щёку, как раз заканчивал рассказ о Пепельной границе — или, как еще ее называли, Пепельном Пределе. Он говорил, оживлённо жестикулируя, и его голос, хриплый от многолетнего командования, звучал как скрип старой двери.

— …и вот, значит, приходит этот парень — здоровенный, как бык, родом откуда-то с восточных равнин, — и говорит: «Я хочу в Чёрную сотню». А ему в ответ: «Тогда бейся». И выводят против него Тарена. Так вот, парень этот продержался ровно четыре удара. На пятом его голова покатилась по песку, а Тарен даже не запыхался. Чёрная сотня — это вам не прогулка, туда кого попало не берут.

Солдаты одобрительно загудели. Кто-то присвистнул, кто-то постучал кружкой по камню. Рыжебородый наёмник из Чёрной сотни — тот самый, что когда-то помогал новобранцу, — сидел тут же, у костра, и усмехался в бороду. Его звали Гаррет, и он был одним из наёмников Вэллы, кто охотно общался с лифийцами. Рядом с ним сидела Сира.

— Так и есть, — подтвердил Гаррет, поймав вопросительный взгляд одного из лифийцев. — Чтобы вступить в Чёрную сотню, нужно победить одного из нас в поединке.

— И много желающих? — спросил молодой наемник с веснушчатым лицом. Его звали Томас, он был одним из тех, кто пришёл с последним подкреплением, и до сих пор смотрел на всё широко раскрытыми глазами.

— Раньше было больше, — усмехнулся Гаррет. — Люди не любят умирать. Люди приходят со всего света. Наёмники, изгнанники, бывшие солдаты. Те, кому нечего терять, кто ищет смерти, либо же те, кто хочет доказать, что они чего-то стоят. Пепельный Предел принимает всех. Но остаются только сильнейшие.

— Пепельный Предел, — задумчиво повторил Томас. — А почему его так называют? Потому что граничит между Лифией и Ферией?

— И да, и нет, — раздался голос от входа в штольню. Лу Кри медленно приближался к костру, и лицо его освещённое пламенем, было спокойным, но в глазах горел тот особый огонь, который появлялся у него всякий раз, когда речь заходила о древних временах. — Пепельный Предел — называют потому что ограждает первую страну созданную в нашем мире Великой. А так же, это месте, где заканчивается известный мир и начинается что-то иное. Там, в жерле вулкана, до сих пор спит Огненное Сердце. А в пещерах под водопадами, по легендам, всё ещё можно найти хрустальные гроты. Пепельный Предел — это порог. И те, кто приходят туда, либо находят себя, либо теряют навсегда.

Солдаты расступились, освобождая место для советника. Лу сел на перевёрнутый ящик, и его окружили, как дети окружают деда, обещавшего рассказать сказку. Здесь были все: Арен, Золок, Ирен, Марен, Брон, Рогар, Сира, Гаррет, молодой Томас, сержант Орвин, ещё несколько солдат и наёмников. И, конечно, Дея. Она сидела чуть поодаль, скрестив ноги, и её глаза — смотрели на советника с выражением, которого Брон не мог разгадать.

— Расскажите легенду, советник! — попросил Томас, подаваясь вперёд. — Вы знаете тысячи легенд. Расскажите хоть одну!

— Да, расскажите! — поддержал его Орвин. — Послушать старую историю — значит вспомнить, за что мы сражаемся.

Лу Кри усмехнулся — едва заметно, уголками губ.

— Легенд у меня действительно много, — сказал он. — Я собирал их всю жизнь. Но сегодня я расскажу вам то, для чего настало время.

Он помолчал, обводя взглядом собравшихся. Его серые глаза на мгновение задержались на Дее. Она едва заметно кивнула.

— Дея — моя дочь.

— Я думал она спит с вами. — выдохнул Томас, и в его голосе звучало неподдельное изумление.

— Как видишь, — Лу Кри кивнул. — Её мать умерла давно и я растил её один. Я отправил её в безопасные места, когда опасность подошла слишком близко. А когда пришло время — позвал, потому что она действительно может нам помочь.

Дея сидела, не шевелясь. Её лицо было спокойным, но в разноцветных глазах читалось все :любовь, боль, благодарность.

— Почему вы не говорили раньше? — спросил Арен. В его голосе не было укора — только удивление.

— Потому что обязан был защитить её, — ответил Лу Кри. — Если бы кто-то узнал, что у советника Лифии есть дочь, её бы нашли и использовали против меня. Я не мог рисковать.

— Но теперь? — заметил Золок.

— Война уже идет, все самое страшное происходит в этот самый миг. И к тому же, я стар, и не знаю, вернусь ли из этого боя. И если я не вернусь — вы должны знать. Дея — моя наследница. Всё, что я знаю, я передал ей.

Генералы молчали. Потом Арен поднялся, подошёл к Дее и протянул ей руку.

— Твой отец — величайший советник из всех, кого я знал, — сказал он. — Если ты хоть наполовину такая же, как он, — Лифия в надёжных руках.

Дея приняла его руку и пожала.

— Можешь не сомневаться генерал, — сказала она.

— И ты молчала? — Ирен наконец обрёл дар речи. — Все это время ты молчала? Я же рассказывал тебе секреты. Например как рыть ямы, или делать ловушку. А ты оказывается дочь советника?!

— У тебя, кстати, отличные уроки. Я уже могу замаскировать волчью яму так, что даже Марен не заметит. — с улыбкой ответила девушка.

— Неправда, — коротко сказал Марен.

— Правда. Проверим завтра.

По кругу пробежал смех. Напряжение, повисшее было в воздухе, рассеялось. Солдаты заговорили разом, обсуждая новость. Кто-то хлопал Дею по плечу, кто-то качал головой, кто-то спрашивал, сколько ещё тайн скрывает советник. А Лу Кри сидел и смотрел на свою дочь — и в его серых глазах, обычно холодных, сейчас светилась такая теплота, какой никто никогда не видел.

Брон подошёл к Дее, когда шум немного утих.

— Значит, ты — дочь Лу, — сказал он.

— Значит, да, — она повернулась к нему. Её глаза блестели в свете костра. — Ты разочарован?

— Нет. Скорее — удивлён. Не думал, что у него есть дети. Но теперь многое становится понятным. То, как ты читаешь карты, знаешь древние языки и смотришь на мир.

— Меня учили этому всю жизнь, — она слабо улыбнулась. — Отец хотел, чтобы я была готова ко всему. К войне. К миру. К тому, что однажды мне придётся занять его место.

— И ты готова?

— Нет, — честно сказала она. — Но я учусь.

Брон посмотрел на неё — на её медные волосы, на татуировку, обвивающую руку от шеи до запястья, на разноцветные глаза, в которых сейчас не было ни насмешки, ни дерзости. Только усталость. И решимость.

— Твой отец верит в тебя, — сказал он. — И я верю.

— Спасибо, принц, — она коснулась его руки — легко, почти невесомо.

Костер догорал. Солдаты расходились по палаткам, обсуждая услышанное. Завтра поединок Золока с Карпэном, который решит судьбу Пепельной границы.

Но сегодня, в этот последний вечер, они стали немного ближе друг к другу. Потому что тайна, так долго хранимая, наконец была раскрыта. И тайна эта была не оружием и не проклятием. Она была о любви отца к дочери — любви, которая пряталась, ждала и наконец вышла на свет.

Где-то в темноте, у восточного тоннеля, Карпэн хихикал в своей палатке, гладил ножи и ждал рассвета. Но здесь, у костра, этого никто не слышал. Здесь смеялись, прощались и желали друг другу спокойной ночи. Потому что скоро— война. А сегодня — ещё мир.

Принц.

Утро наступило холодное и ясное. Солнце поднялось над скалами, залив плато бледным золотом, и лагерь ожил. Но у небольшого костра, в стороне от общей суеты, было тихо. Здесь, на расстеленном одеяле, сидели двое. Брон и Дея завтракали.

Завтрак был простым, солдатским — таким же, какой ели все в лагере. Глиняные миски с пшённой кашей, сваренной на воде и приправленной щепоткой соли да каплей жира, исходили паром в холодном воздухе. Рядом лежали лепёшки — грубые, из муки грубого помола, испечённые на раскалённых камнях, с хрустящей корочкой и мягкой серединкой. В кружках дымился горячий травяной отвар — Корвин расщедрился и выдал им по щепотке сушёных ягод можжевельника и горных трав для вкуса. Ничего особенного — простая еда, от которой не заболеешь и не умрёшь с голоду. Но обоим она казалась удивительно вкусной. Может быть, потому что они ели её вместе.

Брон был одет в простую рубаху тёмно-синего цвета, потёртую на локтях, но чистую — вчера он наконец-то добрался до лохани с ледяной водой. Сверху был накинут тот самый плащ, который когда-то служил подстилкой для умирающего Арена. Плащ был старый, с заплаткой на плече и следами засохшей крови, которые так и не удалось отстирать до конца. Но Брон носил его, не снимая. Он стал для него чем-то вроде талисмана — напоминанием о том, через что они прошли, и о человеке, которого он не бросил.

Дея сидела напротив, поджав ноги. На ней была всё та же белая рубашка, но сегодня она надела поверх неё тёплую вязаную кофту — серую, с высоким горлом, явно позаимствованную у кого-то из солдат. Рукава кофты были длинноваты, и она то и дело поправляла их, пряча замёрзшие пальцы. Её медные волосы были распущены и свободно падали на плечи — она ещё не успела заплести свою обычную косу, и тяжёлые пряди переливались в утреннем свете, как расплавленный металл. Татуировка на шее, обычно скрытая воротником, была видна целиком: сложный, замысловатый узор из переплетённых линий спускался от уха к ключице и исчезал под тканью рубашки, чтобы появиться снова на запястье — там, где крошечная птица с расправленными крыльями, казалось, вот-вот вспорхнёт с кожи.

— Ты сегодня без косы, — заметил Брон, отламывая кусок лепёшки.

— Волосы мокрые, — ответила она, дуя на горячую кашу. — Только вымыла. Вода была ледяная, но я решила, что пока есть возможность нужно хотя бы попытаться стать чистой. Ты, кстати, тоже помылся — я заметила. Вернулся вчера от лохани синий и дрожащий, как новорождённый щенок.

— Ты видела? — он поперхнулся кашей.

— Я всё вижу, принц. Я дочь советника, забыл?

Они замолчали, поглощая завтрак. Но это было хорошее молчание — то самое, которое не требует слов и не тяготит.

— Знаешь, — вдруг сказала она, отставляя миску, — отец мне много рассказывал о глазах богини, но я никогда раньше не видела их в живую. Твои глаза как вечернее небо сразу после заката, когда звёзды ещё не зажглись, но солнце уже ушло. Это очень красиво.

Брон замер. Ложка застыла на полпути ко рту. Он ожидал чего угодно — очередной насмешки, вопроса о тренировках, обсуждения плана марша, — но не этого.

— Говорят, что сама Великая Богиня благословила первого короля из династии ва Фарт, и с тех пор у всех потомков этого рода глаза цвета аметиста. Люди преклонялись перед этими глазами веками.

— Благословение, — повторил Брон, и в его голосе прозвучала горечь. — Да, так говорят. Люди преклонялись перед отцом из-за этих глаз. Они смотрели на него — и падали ниц, потому что видели в его глазах саму судьбу.

— А ты?

— Когда я был маленьким, — продолжал он, — рос в старой части Элейма и думал, что глаза дают мне право быть тем, кем я хочу казаться. Я был жестоким, капризным и требовал, чтобы всё было по-моему. Я наказывал слуг за малейшую провинность и наслаждался властью — той властью, которую давали мне эти самые глаза, моё имя, моя кровь. Я был чудовищем, Дея. Маленьким, избалованным чудовищем.

— А потом? — тихо спросила она.

— А потом я остался один в пустыне, с умирающим генералом на руках. И тогда я понял, что мне противно от самого себя. На самом деле я всегда это ощущал, но при этом я считал, да и продолжаю считать свою жизнь ценнее прочих.

Он замолчал. Его голос, и без того тихий, упал почти до шёпота.

— Арен изменил меня. То, как он говорил о Лифии. Он был готов отдать жизнь за своих людей и смотрел на меня — без страха. Я поверил, что могу стать другим.

Дея долго смотрела на него. Потом медленно, очень медленно протянула руку и коснулась его щеки. Её пальцы были теплыми после кружки с отваром, но прикосновение было мягким, почти невесомым.

— Я не знала тебя прежнего. Я слышала слухи, сплетни, обрывки разговоров. Говорили, что принц Лифии мальчишка, которого боялись даже собственные слуги. Но я в них не верю, я доверяю тому, что вижу. А вижу я человека, который тренируется каждый день до кровавых мозолей.

Брон покраснел. Дея усмехнулась — но мягко, без обычной насмешки.

— Твои глаза — это благословение, — сказала она. — Но не потому, что так решила Богиня. А потому, что ты сам решил. Ты мог остаться чудовищем. Но ты выбрал путь быть здесь, с нами. И он делает тебя достойным этих глаз.

Она убрала руку и снова взялась за кружку, но её голос продолжал звучать — тихо, задумчиво.

— Люди преклонялись перед фиолетовыми глазами, потому что видели в них знак силы. Но сила — это всего лишь инструмент. Как меч, он может убивать, а может защищать. Твои глаза — это такой же инструмент. Ты можешь использовать их, чтобы внушать страх. А можешь — чтобы внушать надежду. Выбор за тобой.

— Надежду? — Брон горько усмехнулся. — Кто будет надеяться на меня? Я принц-трус. Я даже меч держать не умел, пока Золок не взялся за меня.

— А теперь умеешь. Ты был трусом — а теперь сидишь в военном лагере и готовишься к битве за столицу, которая когда-то была твоим домом. Это не трусость, Брон. Это что-то другое.

— Что?

— А этого мы пока не знаем,— она улыбнулась. — Но я узнаю, я привыкла искать ответы.

Он смотрел на неё, и что-то внутри него медленно, неохотно отпускало. Тот тугой узел, который он носил в груди всю жизнь, — узел из страха, стыда и ненависти к себе — чуть ослаб. Совсем чуть-чуть. Но этого было достаточно, чтобы он смог вдохнуть полной грудью.

— Знаешь, — сказал он, — когда ты говоришь со мной, я иногда забываю, кто я.

— Это хорошо или плохо?

— Хорошо. Наверное.

Она кивнула, принимая это. Потом вдруг спросила:

— Расскажи мне о жизни. О чём ты мечтал, когда был маленьким? Что ты любил, чего боялся?

Брон задумался. Этот вопрос застал его врасплох. Его редко спрашивали о таком. Вернее — никогда.

— Я любил море, — сказал он наконец. — Я никогда не видел его по-настоящему, только на картинках и во сне. Когда я родился природа уже стала умирать. Но я представлял, как оно пахнет солью, ветром, свободой. Я мечтал, что однажды сбегу из дворца, наймусь юнгой на корабль и уплыву куда-нибудь далеко-далеко. Туда, где нет ни отца, ни трона, ни войны. Только волны.

— Море, — повторила она, и её глаза затуманились. — Я тоже люблю море. Как то я с отцом ездила по поручению в Ферию и там есть бухта. Я часто ходила туда, когда была маленькой. Садилась на камни, смотрела на волны и думала: вот оно, бесконечное, вечное. Море было здесь до нас и будет здесь после нас. Это успокаивало.

Она поднялась, собирая посуду. Брон тоже встал. Он хотел сказать ей что-то ещё — что-то важное, что-то, что она унесёт с собой. Но слова, как всегда, застряли в горле.

— Дея, — окликнул он.

— Что?

— Твои глаза тоже красивые, — сказал он, и на этот раз голос не дрогнул. — Как лес и солнце. Я никогда не видел таких глаз ни у кого, кроме тебя. И это не благословение Богини. Это просто… ты.

Она замерла. Её спина была напряжена, и он на мгновение испугался, что сказал что-то не то. Но потом она обернулась — и улыбнулась. Не насмешливо. Не снисходительно. Просто улыбнулась — тепло, открыто, почти застенчиво. Её глаза сияли.

— Спасибо, Брон, — сказала она. — Это очень приятно.

И ушла, унося с собой миски и кружки. А Брон остался стоять у костра, глядя ей вслед, и его сердце колотилось где-то в горле. Он сделал это. Он сказал комплимент. Сам. Без подготовки. И она не рассмеялась, а улыбнулась.

Может быть, он не так безнадёжен, как думал. Может быть, он действительно меняется. И может быть — только может быть, — это чувство, которое он так боялся назвать, не было проклятием. Может быть, оно было благословением. Таким же, как его фиолетовые глаза. Таким же, как море, которого он никогда не видел, но в которое верил.

Через пару часов в дальнем тоннеле, у старой кузни, превращённой в учебную комнату, состоялся первый урок. Дея стояла у стены, на которой углём были начерчены карты, даты и схемы. Перед ней сидели Брон, Арен и десяток наёмников, перешедших под знамёна Лифии.

— Значит, так, — начала Дея, скрестив руки на груди. — Раз уж мой отец решил, что вы глупы, начнём с того, что ты, принц, должен был знать, но не знаешь.

Брон нахмурился.

— Я изучал науки.

— И что именно? — Дея прищурилась.

— Политику, этикет, языки, историю королевских династий и все важные даты.

— А военное дело?

Брон отрицательно покачал головой.

— Вот именно, — Дея усмехнулась. — Ты знаешь, когда родился твой прадед. Но не знаешь, как он защищал свои границы. Ты знаешь, сколько лет правил твой дед. Но не знаешь, сколько людей он потерял в битве при Вердане.

— В Вердане была битва? — спросил Брон.

— Сто двадцать лет назад, — ответила Дея. — На него напало королевство Меркандия. Они хотели захватить серебряные рудники. Собрали армию в три тысячи человек.

— И что случилось? — спросил один из наёмников.

— Ничего, — Дея пожала плечами. — дед твоего деда — узнал об этом за три месяца и послал в Меркандию шпиона. Тот добрался до военного министра и подкупил его. Министр снял с должности лучших генералов, заменил их своими людьми — некомпетентными, но верными. Армия развалилась изнутри, они так и не напали.

— То есть он победил без боя? — удивился Брон.

— Да, — Дея кивнула. — Дальше, — Дея вернулась к стене. — Сто пятьдесят лет назад. Королевство Вельгард хотели заполучить драгоценные камни, которые хранились в сокровищнице Лифии. Да, да, те самые камни из легенд, на тот момент не все были проданы.

— И что они сделали? — спросил Брон.

— Послали шпионов, — Дея ткнула пальцем в схему. — Они проникли в Серебряный Брод — это город на юге, где находилась одна из сокровищниц. Попытались украсть камни, но их поймали.

— И?

— Король Тарен не стал их казнить, а использовал. Отправил обратно в Вельгард с ложной информацией. Сказал, что камни хранятся в другом месте и враг поверил. Послали туда своих лучших шпионов. А Тарен тем временем укрепил Серебряный Брод и перевёз камни в Аэлорию.

— Значит перехитрил, — сказал Арен.

— Да, — Дея кивнула. — И это было только начало. Вельгард не сдался, они объявили войну. Никаких больших битв. Без лишнего шума шпионы убивали шпионов и это длилось семь лет.

— Так долго? — удивился принц.

— Да, — Дея посмотрела на него. — Семь лет тихой войны, но по документам никто не победил. Оба королевства истощились. Хоть в одной из хроник я и вычитала, что победа была за Лифией, и я даже знаю почему.

— Почему? — спросил Арен.

— Потому что у Лифии были лучшие шпионы, — Дея усмехнулась. — И к тому же Тарен умел ждать. Он не бросался в бой, а ждал, пока враг ослабнет.

— А что было при моём отце? — спросит принц.

— Твой отец, — начала она. — Так же не любил большие битвы, а предпочитал дипломатию. Иногда подкуп и очень часто интриги. Когда он только взашел на трон, заключил союз с королевством Лорнхейм. Они вместе выступили против пиратов, которые грабили торговые суда. И так же, они подкупили капитанов пиратского флота, те перерезали своих главарей и сдались.

— Без боя, — сказал Брон.

— Да, — подтвердила Дея. — Хоть твой отец и был добрым, но о его хитрости ходили легенды. То, что происходит сейчас, сложно назвать войной, это бойня и в победителях, увы не мы. Нам нужны деньги, оружие, еще солдаты и лекарства.

— А что насчёт Зелёных Врат? — спросил Арен, который до этого молчал.

Дея посмотрела на него.

— Зелёные Врата? — переспросила она. — Это было двести лет назад. Нападение варваров с севера. Хотели захватить если я не ошибаюсь кусок земли. Собрали войско, но король Алдрик не стал ждать, а послал шпионов в их стан. Был пожар, который спалил почти всю армию, но это не война, а скорее шалость. И так принц, к чему я веду — это и есть тактика ва Фартов, хитрость, терпение и ум.

— Почему тогда отец не использовал это против Ферии? — спросил Брон.

Дея долго молчала. Потом вздохнула.

— Потому что Ферия напала не в самое подходящее время. Как я сказала ранее, нам необходимы ресурсы и люди, но их нет. Королевство в упадке.

Брон молчал.

— Значит, мой отец проиграл, потому что страна умирает.

— Да, — Дея кивнула. — И потому что он не готовил тебя к войне, а учил этикету. Вероятно думал, что тебе это не понадобится и войны не будет.

— Но она началась, — тихо сказал Брон.

— Началась, — согласилась Дея. — И теперь тебе нужно учиться и быстро. Потому что Аэлория — это не Вердана и не Лорнхейм. Это война, которую нельзя выиграть силой. Но можно попробовать мозгами. Слушайте дальше, — Дея повернулась к стене. — И запоминайте.

И она продолжала. Она рассказывала о битвах, которых не было. О войнах, которые закончились, не начавшись и хитростях, которые спасли тысячи жизней. Брон слушал и пытался все запоминать.

Вечером того же дня плато, ещё вчера служившее тренировочной площадкой, превратилось в арену. Солдаты и наёмники выстроились широким кругом, и в центре этого круга, на утоптанной каменной крошке, должно было решиться всё. Пепельная граница. Чёрная сотня. Судьба.

Небо над горами было серым, низким, и ветер, снова поднявшийся к полудню, трепал знамёна и плащи. Пахло снегом, хотя первый снег ещё не выпал. Пахло кровью, хотя бой ещё не начался.

Брон вышел в центр круга. Его глаза смотрели на толпу без страха. Он не был воином — это знали все. Но он был принцем. И сегодня, впервые в жизни он по доброй воле выйдет держать речь перед своим народом.

— Я, Брон ва Фарт, — его голос разнёсся над плато, усиленный неестественной тишиной, — наследный принц Лифии, сын Энда ва Фарта, внук Элдара ва Фарта, потомок древней династии, что ведёт свой род от первых королей Аэлории и благословлена самой Великой. Я объявляю этот поединок. Бой за право владения Пепельной Границей и Чёрной сотней. По законам наёмников и чести. До смерти.

Он перевёл дыхание.

— Со стороны законного наследника Пепельного трона выступает Золок Альтаир, сын княгини Оноры Альтаир, генерал армии Лифии. Со стороны правящего дома Пепельной Границы, по праву родича, выступает Карпэн, брат Вэллы, предводительницы Чёрной сотни.

Он отступил на шаг.

— Да начнётся бой.

Золок вышел в круг. Он был без доспехов — только простая рубаха, под которой бугрились мышцы, да старые штаны, заправленные в сапоги. В правой руке он сжимал топор. Родовое оружие Альтаиров, доставшееся ему от матери. Топор, который помнил руки его деда. Топор, который когда-то защищал Альзахар. Топор, который теперь должен был вернуть Пепельную границу законному наследнику.

Карпэн вошёл в круг напротив. Он был ещё более отвратителен, чем обычно. Его тучное тело, затянутое в грязный камзол, тряслось при каждом шаге. Бледная кожа, покрытая красными пятнами и сыпью, лоснилась от пота, хотя день был холодным. Его маленькие глазки бегали, дёргались в нервных тиках, а рот кривился в вечной полуулыбке, обнажавшей гнилые зубы и сочащуюся слюну. В каждой руке он держал по ножу — изогнутому, зазубренному, явно созданному не для честного боя. В его безобразии была сила — та извращённая, безумная, которую даёт человеку полное отсутствие страха и совести.

— Великан, — просипел он, облизывая губы длинным, мокрым языком. — Ты вернулся. Я ждал. Я так ждал. Сегодня будет больно, великан. Очень, очень больно. Тебе. Мне. Всем. Ха-ха-ха!

Золок ничего не ответил. Он просто поднял топор и встал в стойку. Он помнил Альзахар — город, который должен был стать его домом. И он собирался вернуть его.

— Начали, — сказала Вэлла, стоявшая в первом ряду. Её голос был ровным, но пальцы, сжимавшие рукоять меча, побелели.

Карпэн атаковал первым — дёргано и непредсказуемо, как всегда. Он бросился на Золока, размахивая обоими ножами, и его движения были лишены какой-либо логики. Один нож метнулся к горлу, второй — к паху, и Золок едва успел отбить оба топором. Лезвия зазвенели, высекая искры.

— Да! — взвизгнул Карпэн, отскакивая. — Да, да, да!

Он снова бросился в атаку, и на этот раз его нож достиг цели. Лезвие полоснуло по левому предплечью Золока, оставив длинный, рваный порез. Кровь брызнула на каменную крошку, и толпа ахнула. Но генерал даже не поморщился. Он перехватил топор здоровой рукой и нанёс ответный удар — мощный, размашистый, целящий Карпэну в плечо.

Карпэн уклонился с неестественной, пугающей ловкостью. Его тело, казалось, гнулось в невозможных направлениях, и топор просвистел в дюйме от его уха. Но Золок не остановился. Он продолжил атаку — удар за ударом, заставляя Карпэна отступать, уворачиваться, падать. Один раз топор рассёк камзол на груди безумца, и оттуда хлынула кровь — тёмная, почти чёрная, смешанная с гноем. Карпэн закричал — но это был крик наслаждения.