Лифия

— И то легче! — Корвин ткнул ложкой в его сторону. — Лошадь лягнёт — и успокоится. А этот, — он указал на Арена, — он спорит, приводит аргументы! Какие аргументы могут быть у человека, у которого полмесяца назад грудь была разорвана до кости?!

— Корвин, — вздохнул Арен, переглядываясь с Рогаром, — я ценю твою заботу. Но если ты не перестанешь надо мной кудахтать, я прикажу тебе тренироваться вместе с черной сотней. Посмотрим, как ты запоешь после пары часов с учебным мечом.

— Я лекарь, а не солдат! — возмутился Корвин.

— Вот и занимайся своим делом. Моё здоровье — это твоё дело. Но мои привычки нет, договорились?

Корвин что-то пробурчал себе под нос, но отстал. Правда, ненадолго — через минуту он уже снова подкладывал Арену лепёшку, пока тот не видел.

За столом, разложенным прямо на каменном полу, сидела Дея. Перед ней была расстелена карта — старая, потёртая на сгибах, с выцветшими чернилами и пометками, сделанными разными руками. Это была карта Алори, одного из южных городов Лифии, важного торгового узла, через который проходили пути снабжения. И Дея спорила о ней с Ареном.

— Вы читаете её неправильно, генерал, — говорила она, водя пальцем по пергаменту. Её разноцветные глаза горели азартом. — Вот здесь, видите? Эта линия — не дорога, а старый акведук. Он идёт под землёй, а не по поверхности. Если вы поведёте отряд по этой линии, вы упрётесь в скалу.

Арен склонился над картой, прищурился. Потом покачал головой.

— Это не акведук. Это дорога. Я был в Алори десять лет назад и помню её.

— Десять лет назад, генерал, акведук ещё не был построен. Его прорыли восемь лет назад, при новом градоначальнике. Вы помните то, чего уже нет. А я читаю то, что есть.

— Откуда ты знаешь?

— Я читала донесения разведчиков. И во всех трёх упоминается подземный ход, который местные называют Старым Руслом. Его нет на вашей карте — она устарела. А на моей, — она постучала пальцем по пергаменту, — он есть. Вот здесь. Маленькая прерывистая линия.

Арен долго смотрел на карту. Потом перевёл взгляд на Дею.

— Ты читаешь карты лучше, чем я, — признал он. — Где ты научилась?

— У отца, — коротко ответила она, и в её голосе мелькнула тень. — Он был картографом, да и не только.

— Твой отец, должно быть, был незаурядным человеком.

— О Великая вы не представляете насколько, — Дея отвела глаза.

— Если твоя карта верна, — задумчиво произнёс Арен, — это меняет всё.

— Моя карта точно верна, — твёрдо сказала Дея. — Я проверяла. Трижды.

Рогар, наблюдавший за ними, хмыкнул.

— Если бы все офицеры читали карты так, как ты, мы бы уже выиграли войну.

— Если бы все офицеры читали карты так, как я, — парировала Дея, и её губы тронула привычная усмешка, — вам бы не понадобилось столько генералов.

И тут полог отдёрнулся, и в пещеру вошла Вэлла.

Она появилась без предупреждения — просто откинула ткань и шагнула внутрь, как входят в собственный дом. Её длинная коса была переброшена через плечо, желтые глаза блестели в свете очага, а на губах играла всё та же холодная полуулыбка. За её спиной сгущалась темнота.

— Советник говорил, что здесь можно найти генерала Арена, — произнесла она. — Но я вижу, здесь целое собрание. Прямо семейная идиллия.

— Мы как раз заканчивали, — сухо сказал Арен. — Что вам нужно?

— С тобой тогда я поговорю позже, а сейчас мне нужна она — Вэлла перевела взгляд на Дею. — Твоя новая помощница. Или кто она тебе.

Дея медленно подняла голову от карты. Её разноцветные глаза встретились с тёмными глазами Вэллы, и в воздухе словно пробежала искра. Брон почувствовал это — напряжение, повисшее между двумя женщинами, было почти осязаемым.

— Что тебе от меня нужно? — спросила Дея. Её голос был спокоен, но в нём звенела сталь.

— Хотела познакомиться поближе, — Вэлла шагнула внутрь. — Ты появилась из ниоткуда и говоришь, что помогаешь советнику. Но никто не знает, кто ты, мои люди навели справки. Знаешь, что они выяснили?

— Просвети.

— Ничего. Вообще ничего. Как будто тебя не существовало до того, как ты объявилась в пустыне.

— Ты обвиняешь меня в чём-то?

— Пока нет, я просто хочу понять, кто ты. И почему Лу Кри доверяет тебе.

Брон заметил, как напряглись плечи Деи. Но она не повысила голоса. Напротив — заговорила ещё тише, и от этого её слова прозвучали весомее.

— Послушай меня, Вэлла. Я здесь не для того, чтобы отчитываться перед тобой и развлекать твоих людей своей биографией. Я здесь, потому что умею то, чего не умеешь ты. Потому что мои знания помогут взять Аэлорию. Этого достаточно.

— Недостаточно. Я не доверяю тем, кто приходит из ниоткуда.

— А я не нуждаюсь в твоём доверии. Ты здесь гостья, временный союзник. Ты получила своё золото и свои гарантии. Вот и занимайся своими наёмниками. А в мои дела не лезь. Когда мне понадобится твоё мнение — я спрошу.

В пещере стало тихо. Даже Корвин перестал помешивать свой отвар и уставился на двух женщин, забыв закрыть рот. Рогар напрягся, готовый вмешаться, если потребуется. Арен внимательно наблюдал. Брон затаил дыхание.

Вэлла долго молчала. Потом усмехнулась — холодно, остро.

— У тебя острый язык. Смотри, не порежься.

— Если ты закончила — выход там.

Вэлла вышла, не сказав больше ни слова. Полог опустился за ней.

Тишина, повисшая в пещере была густой, как туман.

— Ты только что нажила себе врага, — заметил Рогар.

— Я знаю, — Дея спокойно отпила из кружки. — Но она первая начала.

— Она опасна, — добавил Арен. — И её брат псих .

— Я знаю и это. Но я не собираюсь лебезить перед каждым, кто смотрит на меня косо. Если Вэлла хочет войны — она её получит. А пока пусть не мешает мне работать.

Она отодвинула миску и обвела взглядом собравшихся. Корвин наконец-то перестал ворчать и присел на край скамьи, вытирая руки о передник. Рогар откинулся к стене, скрестив руки на груди. Арен, забыв о карте, смотрел на Дею с интересом. Брон подался вперёд, сам не зная почему. Что-то в её голосе изменилось. Что-то появилось — глубинное, древнее, как сама Лифия.

— Раз уж мы все здесь, — сказала Дея, и её голос зазвучал иначе: тише, мягче, но с какой-то особой, завораживающей силой, — я расскажу вам одну историю. Вы все слышали легенду о Великой Богине. О том, как она превратила своих детей-магов в драгоценные камни. Но мало кто знает, что было потом.

Она помолчала, глядя на пламя очага.

— Когда маги были превращены в камни, прошло очень много лет. Люди постепенно забыли, кем были эти камни и перестали видеть в них души, а только лишь красивые, дорогие, редкие породы камней. Их добывали в шахтах, продавали на рынках и дарили возлюбленным. Их вставляли в короны и ожерелья. Никто не помнил, что каждый камень — это чья-то жизнь и душа.

Она перевела дыхание.

— Но по легенде, один камень остался нетронутым. Его просто не нашли. Он лежит где-то до сих пор — глубоко под землёй, в месте, которого никто не знает. И этот камень — особенный.

— Чем? — тихо спросил Брон.

— Это был маг, который больше всех любил людей, — ответила Дея. — Он не хотел власти и могущества. Он просто хотел помогать, исцелять больных, учить детей и утешать скорбящих. Он был самым добрым из всех детей Великой. И когда пришла Великая чтобы убить его он не сопротивлялся. Он верил, что люди одумаются и вспомнят, сколько добра он им сделал.

— Но они не пощадили, — сказал Рогар. Это был не вопрос.

— Нет, — Дея покачала головой. — Его убили как и всех остальных. Зависть и страх оказались сильнее благодарности. Великая Богиня превратила его душу в камень, как и души его братьев и сестёр. Но по легенде, так как он остался нетронутым в месте своего захоронении, его можно воскресить.

В пещере повисла тишина. Даже пламя в очаге, казалось, замерло, прислушиваясь.

— Воскресить? — переспросил Арен. — Вернуть к жизни?

— Легенда говорит, что да, — Дея пожала плечами. — Но никто не знает как, все же это лишь догадки. Её уже почти не рассказывают даже в Лифии. Но я слышала её и запомнила.

— Это хорошая легенда, — сказал наконец Корвин, и его голос прозвучал неожиданно мягко. — Хоть и грустная, как все старые легенды.

— Легенды — это не просто сказки, — ответила Дея. — Иногда это предупреждения. Иногда — надежда. А иногда — карта. Нужно только уметь её прочитать.

Она свернула карту Алори и поднялась.

— Я пойду отдыхать.

И она вышла из пещеры, оставив остальных в задумчивом молчании. Брон смотрел на огонь и думал о Последнем Камне. О маге, который любил людей и был убит из-за них. О душе, заточённой в драгоценность.

Утро после очередного совета выдалось ясным и холодным. Солнце только-только показалось над скалами, и его лучи, ещё робкие и бледные, золотили каменную крошку под ногами. Ветер стих, и в воздухе стояла та особенная, звенящая тишина, какая бывает только высоко в горах перед рассветом. Лагерь уже проснулся: гремели котелки, ржали лошади, звенели мечи — солдаты начинали свой привычный день.

Но на дальнем краю плато, в стороне от основных построений, происходило нечто необычное. Брон, закончивший собственную тренировку раньше обычного, стоял, прислонившись спиной к каменному столбу, и смотрел как тренируют Дею.

Это было… зрелище. Другого слова он подобрать не мог.

Девушка стояла в центре круга, образованного несколькими солдатами и генералами, и держала в руках учебный меч. Держала она его так, как держат дохлую рыбу, — неловко, неумело, с выражением крайнего отвращения на лице. Меч явно был для неё слишком тяжёлым, грубым, чужим — она вертела его в руках, не зная, куда деть, и рукоять то и дело выскальзывала из тонких пальцев.

Одета она была по-походному, но даже в простой одежде умудрялась выглядеть так, будто сошла с портрета в старинном замке. Белая рубашка из тонкого льна, расстёгнутая на верхнюю пуговицу, открывала шею и ключицы. Тёмная жилетка, плотно облегающая фигуру, была зашнурована спереди кожаным шнурком. Простые штаны, заправленные в высокие сапоги на плоской подошве, сидели ладно и удобно. Но больше всего внимания привлекала, конечно, татуировка.

Она начиналась на левой стороне шеи, чуть ниже уха, и спускалась вниз, исчезая в рукаве рубашки. Это был сложный, замысловатый узор из переплетённых линий — чёрных, с едва заметным серебристым отливом, который проступал на свету. Линии извивались, как змеи, перетекали одна в другую, образовывали странные символы, похожие то ли на буквы давно забытого языка, то ли на звёздную карту, то ли на языки пламени. От шеи татуировка шла к плечу, от плеча — к локтю, от локтя — к запястью, и там, на запястье, заканчивалась изображением крошечной птицы с расправленными крыльями. Птица была вытатуирована так тонко, что казалась живой, — казалось, она вот-вот вспорхнёт с кожи и улетит. Вся татуировка была единым целым: нельзя было понять, где заканчивается один элемент и начинается другой. Она обвивала руку Деи, как вторая кожа, и в ней было что-то завораживающее. Что-то древнее, даже нечеловеческое.

Сейчас, когда Дея неуклюже размахивала мечом, татуировка двигалась вместе с её мышцами, и казалось, что птица на запястье действительно машет крыльями.

— Да что ж ты делаешь-то! — взревел Ирен, наблюдавший за ней с выражением крайнего отчаяния. — Это меч, а не помело! Держи его выше! Выше, я сказал!

— Я и держу выше! — огрызнулась Дея, пытаясь поднять клинок. — Он тяжёлый! Из чего вы его сделали, из свинца?!

— Из дерева! Это учебный меч, он легче настоящего в два раза!

— Значит, настоящий я вообще не подниму! Зачем мне тогда это всё?!

— Затем, что в бою тебе понадобится защищаться! — рявкнул Золок, стоявший поодаль со скрещенными на груди руками. — Даже если ты не собираешься убивать, ты должна уметь хотя бы блокировать удар! Иначе первый же ферийский солдат проткнёт тебя, как бабочку булавкой!

— Я не бабочка! — Дея с вызовом вскинула подбородок.

— Пока нет! Но если ты не научишься держать меч — станешь ею! Очень мёртвой бабочкой!

Рогар, стоявший рядом с Броном, тихо хмыкнул.

— Она хоть и слабая, но языком работает быстрее, чем мечом, — заметил он.

— Это точно, — пробормотал Брон, не отрывая глаз от Деи.

Тренировал её молодой боец из лифийской армии — парень лет двадцати пяти, коренастый, с добродушным лицом и заметным шрамом через левую бровь. Он явно не знал, как обращаться с этой ученицей: с одной стороны, перед ним стояла хрупкая девушка, которую было страшно ударить, с другой — она ругалась, как сапожник, и смотрела на него с таким видом, будто это он был виноват во всех её бедах.

— Давайте ещё раз, госпожа, — терпеливо сказал боец, поднимая свой учебный меч. — Просто попробуйте блокировать мой удар. Я буду бить медленно.

— Медленно — это как? — подозрительно спросила Дея.

— Вот так, — он сделал плавный, почти ленивый замах.

Дея попыталась подставить меч. У неё почти получилось. Почти — потому что в последний момент её запястье подвернулось, клинок выскользнул из пальцев и улетел в сторону, едва не задев проходившего мимо солдата. Солдат шарахнулся, выругался и пошёл дальше, качая головой.

— Проклятье! — Дея в ярости топнула ногой. — Да что ж это за оружие такое! Ну почему нельзя просто договориться?! Почему все сразу хватаются за мечи?!

— Потому что враги не хотят договариваться, — спокойно ответил Марен. Он стоял в стороне и наблюдал за тренировкой. — Если бы войну можно было выиграть словами, мы бы уже победили.

— Вот именно! — подхватил Ирен. — Так что давай, поднимай меч. И ради Великой, не держи его как сковородку!

— Я и не держу!

— Держишь! Даже хуже, как дохлую рыбу!

Дея пробормотала сквозь зубы что-то очень нелестное о близнецах вообще и об Ирене в частности. Брон, стоявший поодаль, невольно усмехнулся. Он знал этот тон: так ругаются люди, которые злятся не на других, а на себя. На свою слабость и беспомощность. На то, что тело не слушается разума.

Он знал это, потому что сам прошёл через то же самое.

Дея между тем снова подняла меч. На этот раз она встала в стойку — неуклюжую, неправильную, но в ней чувствовалась решимость.

— Давай, — сказала она бойцу. — Бей.

Боец ударил. Медленно, плавно, как и обещал. Дея блокировала — и на этот раз меч из рук не вылетел. Удар пришёлся в клинок, её повело в сторону, она пошатнулась, но устояла.

— Хорошо! — крикнул Ирен. — Уже лучше! Теперь попробуй ответный удар!

— Ответный? — Дея посмотрела на него, как на сумасшедшего. — Я едва блок держу, какой ответный?!

— Обычный! Замах, выпад — и вперёд!

Она попыталась. Замах вышел слишком широким, выпад — слишком коротким, и учебный меч описал в воздухе такую дугу, что боец легко ушёл в сторону, даже не напрягаясь.

— Мимо, — констатировал он.

— Да чтоб тебя! — Дея в сердцах швырнула меч на землю. — Это невозможно! У меня руки не для этого!

— Для чего? — поинтересовался Золок.

— Для карт, книг, перьев и тонкой работы! А не для этой… этой дубины!

— На войне, — Золок подошёл ближе и поднял её меч, — тонкая работа не всегда помогает. Иногда нужна дубина. И лучше уметь ею пользоваться.

Он протянул ей меч обратно. Дея посмотрела на оружие так, будто это была ядовитая змея. Потом вздохнула, выругалась сквозь зубы — таким замысловатым ругательством, что даже видавший виды Рогар удивлённо приподнял бровь, — и взяла меч.

— Ладно, — сказала она. — Давайте ещё раз. Но если я опять уроню — я за себя не ручаюсь.

— Ты и так за себя не ручаешься, — заметил Марен.

— А ты вообще молчи! Ты за всё утро два слова сказал, и оба — против меня!

— Три, — поправил Марен.

— Что?!

— Я сказал три слова. А не два.

Дея зарычала и с такой яростью бросилась на учебный манекен, стоявший в углу площадки, что даже Золок одобрительно хмыкнул. Меч врезался в соломенное чучело с глухим стуком. Не сильно. Не опасно. Но с чувством.

— Вот! — крикнула она, оборачиваясь. — Видели?! Я ударила!

— Ты ударила манекен, — уточнил Ирен. — А он не двигался и не уворачивался. Манекен не пытался тебя убить. Но для начала — неплохо.

Дея показала ему язык. Ирен расхохотался.

Брон смотрел на неё, и в его груди разливалось странное, тёплое чувство. Он любовался её упрямством, отказом сдаваться и яростью, которая горела в разноцветных глазах. Она была слаба. Очень слаба физически. Её руки дрожали после каждого удара, дыхание сбивалось, колени подгибались. Но она не уходила. Не просила пощады и не плакала. Она ругалась, дурачилась, когда думала, что генералы не смотрят, — корчила рожи манекену, показывала ему язык, шептала ему что-то явно нецензурное, — но продолжала.

Сила Деи была не в теле, а в уме. В том остром, быстром, беспощадном уме, который читал карты лучше Арена, расшифровывал донесения быстрее Лу Кри и находил ответы там, где другие видели только пустоту. Но сейчас, на этом плато, среди звона мечей и криков командиров, её ум не мог ей помочь. Здесь требовалось другое — сила, выносливость, ловкость. И она училась. Упрямо, отчаянно, как учился сам Брон.

Она как раз закончила очередной подход и теперь стояла, тяжело дыша, опираясь на меч. Солнце поднялось выше, и его лучи упали на её медные волосы, заставив их вспыхнуть, как расплавленный металл. Татуировка на руке блестела серебром. Глаза — зелёный и янтарный — смотрели на генералов с вызовом.

— Ну что? — спросила она, переводя дыхание. — Я уже лучше?

— Лучше, чем ничего, — честно ответил Золок. — Но до настоящего бойца тебе ещё далеко.

— Я и не хочу быть настоящим бойцом, мне нужно просто не умереть в первой же стычке.

— Этого мы и добиваемся, — сказал Марен. — Ещё раз. Стойка. Меч выше. Локоть ближе к корпусу.

— Локоть, меч, стойка… — проворчала Дея. — Вы хуже моего отца. Он хотя бы не заставлял меня мечом махать.

— А что он заставлял тебя делать? — спросил Ирен.

Дея на мгновение замерла. Потом усмехнулась — криво, невесело.

— Он заставлял меня думать, — сказала она. — И это было гораздо труднее.

И прежде чем кто-то успел ответить, она снова подняла меч и пошла в атаку. Неуклюже. Медленно. Но с такой решимостью, что даже Марен одобрительно кивнул.

Брон смотрел на неё и думал о том, что эта девушка — самая удивительная из всех, кого он встречал. Слабая телом, но сильная духом. Дерзкая, острая на язык, скрытная — и всё же вызывающая желание защищать. Хотя она, конечно, сказала бы, что в защите не нуждается.

— Хватит на сегодня, — объявил Золок, когда солнце поднялось уже высоко. — Завтра продолжим. И не смотри на меня так. Ты сделала больше, чем я ожидал.

— Это комплимент? — Дея прищурилась.

— Это констатация факта.

— Сойдёт, — она отдала учебный меч бойцу и, потирая уставшие плечи, направилась к краю плато. Проходя мимо Брона, она бросила на него короткий взгляд. Её губы дрогнули в улыбке — не насмешливой, а какой-то… другой. Мягкой.

— Что смотришь, принц? — спросила она. — Никогда не видел, как девушка мечом машет?

— Видел, — ответил он. — Но не так.

— А как?

— Неумело.

— Это ты сейчас кого неумелой назвал? — её глаза опасно блеснули, но в них плясали смешинки.

— Себя, — быстро сказал Брон. — Я себя назвал.

— То-то же, — она усмехнулась и пошла дальше, но у самого выхода с плато обернулась. — Эй, принц! Завтра твоя очередь меня тренировать. Готовься. Я буду ругаться.

— Я не сомневаюсь.

Она кивнула и исчезла за поворотом. Брон остался стоять, глядя ей вслед, и на его лице сама собой расплывалась улыбка — глупая, мальчишеская, совершенно неподобающая наследному принцу.

Прошла ещё неделя. Осень набросилась на предгорья, как голодный зверь на добычу, — стремительно, безжалостно, не оставляя ни шанса запоздалому теплу. Было сухо, колюче, промозгло — та особая, пробирающая до костей сухость, какая бывает только высоко в горах накануне первых снегопадов.

Природа вокруг шахт умирала — и это была не та красивая, умиротворённая смерть, какую воспевают поэты в элегиях, это была мучительная агония. Земля, и без того скудная, теперь окончательно омертвела и пошла глубокими трещинами, напоминавшими морщины на лице древнего старика. Редкие кустарники, ещё месяц назад цеплявшиеся за жизнь в расщелинах, стояли голые, чёрные, скрюченные, как пальцы парализованного. Трава превратилась в ломкую солому, которая хрустела под сапогами и рассыпалась в пыль при малейшем прикосновении. Даже мох, этот упрямый завоеватель северных камней, поблёк и осыпался серой трухой.

Но хуже всего был запах. В воздухе стоял странный, горьковатый аромат — смесь каменной пыли, пепла от костров и чего-то ещё, неуловимого. Чем-то это напоминало запах старой библиотеки, где книги веками никто не открывал. Или запах склепа. Солдаты шутили, что это сама Лифия пахнет смертью, — и в этой шутке было слишком много правды.

Внутри шахт всё было иначе. Здесь, в толще древней скалы, ещё теплилась жизнь — та подземная жизнь, которая не зависит от капризов погоды. Главный зал, бывшая штольня, расширенная и укреплённая за последние недели, напоминал внутренности гигантского каменного улья. Своды терялись в темноте на высоте тридцати футов, и свет сотен факелов не достигал их — он лишь выхватывал из мрака причудливые тени на стенах.

Сами стены светились. Драгоценные камни, вкраплённые в породу, пульсировали мягким, неровным светом — серебристым, голубоватым, золотистым. Солдаты уже привыкли к этому свечению и прозвали его Сердцебиением Шахт. И правда: свет то разгорался ярче, то угасал, словно камни дышали. Если приложить ладонь к стене, можно было почувствовать тепло.

От главного зала в разные стороны расходились тоннели — одни вели к жилым палаткам, разбитым прямо на каменном полу, другие к складам с оружием и провиантом, третьи к конюшням, устроенным в бывших вентиляционных штреках. Лошади не любили подземелья: они нервничали, фыркали, били копытами и косились на светящиеся стены. Но наверху, в скалах, не было укрытия от ледяного ветра, а здесь было тепло и сухо.

Повсюду горели костры и масляные лампы, наполняя воздух дымом и запахом горячего жира. Где-то в глубине шахт всё ещё работали кирки — солдаты расширяли проходы, готовя запасные пути. Эхо разносило их удары по всем коридорам, и казалось, что сама гора стонет от этой непрекращающейся работы.

Но генералы сегодня собрались не внутри, а снаружи, на краю плато, где ветер трепал их плащи и швырял в лица мелкую каменную крошку. Ирен, Марен и Золок стояли у грубой карты, натянутой на деревянную раму, и спорили об Алори. Карта хлопала на ветру, как парус, и Марену приходилось придерживать её обеими руками.

— Мы не можем просто пройти мимо! — Ирен в очередной раз ударил кулаком по раме, и карта угрожающе затрещала. — Если мы оставим ферийский гарнизон у себя в тылу, они ударят нам в спину! Ты хочешь, чтобы нас зажали с двух сторон?!

— В Алори стоит от силы две сотни солдат, — возражал Золок, скрестив руки на груди. — Они не смогут ударить в спину, даже если очень захотят.

— Две сотни солдат — это две сотни клинков! И они могут послать гонца в Аэлорию!

— Гонца можно перехватить, — спокойно заметил Марен. — Поставить заслон на дороге.

— А если гонец проскользнёт, то ферийцы узнают о нас раньше времени?! Мы потеряем преимущество внезапности!

— Мы не можем спасать каждый город по пути, — пророкотал Золок. — Если мы будем распылять силы на каждую деревню, мы дойдём до Аэлории через год. И с половиной армии.

— Алори — не деревня!

— Алори — ловушка. Именно этого и ждут ферийцы: чтобы мы завязли в осаде. А тем временем основная армия в Аэлории подготовится.

Ирен открыл рот, чтобы возразить, но осёкся.

Неподалёку, на тренировочной площадке, Дея как раз завершала свой очередной спарринг. И, судя по тому, что она лежала на земле, а молодой боец из лифийской армии стоял над ней с учебным мечом, — завершала она его не в свою пользу.

— Проклятье! — взревела она, ударяя кулаком по каменистой земле. — Да чтоб тебя вместе с твоим мечом! Чтоб тебя ферийцы поджарили!

Боец — тот самый коренастый парень со шрамом через бровь — стоял над ней с выражением крайней растерянности. Он явно не знал, как реагировать на этот поток брани.

— Госпожа, — осторожно начал он, — это всего лишь учебный бой.

Дея зарычала — низко, утробно, как рассерженная кошка. Потом с трудом поднялась на ноги, отряхнула штаны от пыли и снова встала в стойку. Её медные волосы выбились из косы и прилипли к влажному лбу, татуировка на руке блестела в скупом осеннем свете, а в глазах горела такая ярость, что боец невольно сделал шаг назад.

— Ещё раз, — сказала она. — Давай. Бей. И если я опять упаду, я за себя не ручаюсь.

Брон, стоявший поодаль и наблюдавший за тренировкой, невольно улыбнулся. Он видел, как она старается и как дрожат её руки после каждого удара, как подкашиваются колени и сбивается дыхание. Но она не сдавалась.