Читать книгу Лифия (Дарья Елкина) онлайн бесплатно на Bookz (18-ая страница книги)
Лифия
Лифия
Оценить:

5

Полная версия:

Лифия

— Это точно, — пробормотал Брон, не отрывая глаз от Деи.

Тренировал её молодой боец из лифийской армии — парень лет двадцати пяти, коренастый, с добродушным лицом и заметным шрамом через левую бровь. Он явно не знал, как обращаться с этой ученицей: с одной стороны, перед ним стояла хрупкая девушка, которую было страшно ударить, с другой — она ругалась, как сапожник, и смотрела на него с таким видом, будто это он был виноват во всех её бедах.

— Давайте ещё раз, госпожа, — терпеливо сказал боец, поднимая свой учебный меч. — Просто попробуйте блокировать мой удар. Я буду бить медленно.

— Медленно — это как? — подозрительно спросила Дея.

— Вот так, — он сделал плавный, почти ленивый замах.

Дея попыталась подставить меч. У неё почти получилось. Почти — потому что в последний момент её запястье подвернулось, клинок выскользнул из пальцев и улетел в сторону, едва не задев проходившего мимо солдата. Солдат шарахнулся, выругался и пошёл дальше, качая головой.

— Проклятье! — Дея в ярости топнула ногой. — Да что ж это за оружие такое! Ну почему нельзя просто договориться?! Почему все сразу хватаются за мечи?!

— Потому что враги не хотят договариваться, — спокойно ответил Марен. Он стоял в стороне и наблюдал за тренировкой. — Если бы войну можно было выиграть словами, мы бы уже победили.

— Вот именно! — подхватил Ирен. — Так что давай, поднимай меч. И ради Великой, не держи его как сковородку!

— Я и не держу!

— Держишь! Даже хуже, как дохлую рыбу!

Дея пробормотала сквозь зубы что-то очень нелестное о близнецах вообще и об Ирене в частности. Брон, стоявший поодаль, невольно усмехнулся. Он знал этот тон: так ругаются люди, которые злятся не на других, а на себя. На свою слабость и беспомощность. На то, что тело не слушается разума.

Он знал это, потому что сам прошёл через то же самое.

Дея между тем снова подняла меч. На этот раз она встала в стойку — неуклюжую, неправильную, но в ней чувствовалась решимость.

— Давай, — сказала она бойцу. — Бей.

Боец ударил. Медленно, плавно, как и обещал. Дея блокировала — и на этот раз меч из рук не вылетел. Удар пришёлся в клинок, её повело в сторону, она пошатнулась, но устояла.

— Хорошо! — крикнул Ирен. — Уже лучше! Теперь попробуй ответный удар!

— Ответный? — Дея посмотрела на него, как на сумасшедшего. — Я едва блок держу, какой ответный?!

— Обычный! Замах, выпад — и вперёд!

Она попыталась. Замах вышел слишком широким, выпад — слишком коротким, и учебный меч описал в воздухе такую дугу, что боец легко ушёл в сторону, даже не напрягаясь.

— Мимо, — констатировал он.

— Да чтоб тебя! — Дея в сердцах швырнула меч на землю. — Это невозможно! У меня руки не для этого!

— Для чего? — поинтересовался Золок.

— Для карт, книг, перьев и тонкой работы! А не для этой… этой дубины!

— На войне, — Золок подошёл ближе и поднял её меч, — тонкая работа не всегда помогает. Иногда нужна дубина. И лучше уметь ею пользоваться.

Он протянул ей меч обратно. Дея посмотрела на оружие так, будто это была ядовитая змея. Потом вздохнула, выругалась сквозь зубы — таким замысловатым ругательством, что даже видавший виды Рогар удивлённо приподнял бровь, — и взяла меч.

— Ладно, — сказала она. — Давайте ещё раз. Но если я опять уроню — я за себя не ручаюсь.

— Ты и так за себя не ручаешься, — заметил Марен.

— А ты вообще молчи! Ты за всё утро два слова сказал, и оба — против меня!

— Три, — поправил Марен.

— Что?!

— Я сказал три слова. А не два.

Дея зарычала и с такой яростью бросилась на учебный манекен, стоявший в углу площадки, что даже Золок одобрительно хмыкнул. Меч врезался в соломенное чучело с глухим стуком. Не сильно. Не опасно. Но с чувством.

— Вот! — крикнула она, оборачиваясь. — Видели?! Я ударила!

— Ты ударила манекен, — уточнил Ирен. — А он не двигался и не уворачивался. Манекен не пытался тебя убить. Но для начала — неплохо.

Дея показала ему язык. Ирен расхохотался.

Брон смотрел на неё, и в его груди разливалось странное, тёплое чувство. Он любовался её упрямством, отказом сдаваться и яростью, которая горела в разноцветных глазах. Она была слаба. Очень слаба физически. Её руки дрожали после каждого удара, дыхание сбивалось, колени подгибались. Но она не уходила. Не просила пощады и не плакала. Она ругалась, дурачилась, когда думала, что генералы не смотрят, — корчила рожи манекену, показывала ему язык, шептала ему что-то явно нецензурное, — но продолжала.

Сила Деи была не в теле, а в уме. В том остром, быстром, беспощадном уме, который читал карты лучше Арена, расшифровывал донесения быстрее Лу Кри и находил ответы там, где другие видели только пустоту. Но сейчас, на этом плато, среди звона мечей и криков командиров, её ум не мог ей помочь. Здесь требовалось другое — сила, выносливость, ловкость. И она училась. Упрямо, отчаянно, как учился сам Брон.

Она как раз закончила очередной подход и теперь стояла, тяжело дыша, опираясь на меч. Солнце поднялось выше, и его лучи упали на её медные волосы, заставив их вспыхнуть, как расплавленный металл. Татуировка на руке блестела серебром. Глаза — зелёный и янтарный — смотрели на генералов с вызовом.

— Ну что? — спросила она, переводя дыхание. — Я уже лучше?

— Лучше, чем ничего, — честно ответил Золок. — Но до настоящего бойца тебе ещё далеко.

— Я и не хочу быть настоящим бойцом, мне нужно просто не умереть в первой же стычке.

— Этого мы и добиваемся, — сказал Марен. — Ещё раз. Стойка. Меч выше. Локоть ближе к корпусу.

— Локоть, меч, стойка… — проворчала Дея. — Вы хуже моего отца. Он хотя бы не заставлял меня мечом махать.

— А что он заставлял тебя делать? — спросил Ирен.

Дея на мгновение замерла. Потом усмехнулась — криво, невесело.

— Он заставлял меня думать, — сказала она. — И это было гораздо труднее.

И прежде чем кто-то успел ответить, она снова подняла меч и пошла в атаку. Неуклюже. Медленно. Но с такой решимостью, что даже Марен одобрительно кивнул.

Брон смотрел на неё и думал о том, что эта девушка — самая удивительная из всех, кого он встречал. Слабая телом, но сильная духом. Дерзкая, острая на язык, скрытная — и всё же вызывающая желание защищать. Хотя она, конечно, сказала бы, что в защите не нуждается.

— Хватит на сегодня, — объявил Золок, когда солнце поднялось уже высоко. — Завтра продолжим. И не смотри на меня так. Ты сделала больше, чем я ожидал.

— Это комплимент? — Дея прищурилась.

— Это констатация факта.

— Сойдёт, — она отдала учебный меч бойцу и, потирая уставшие плечи, направилась к краю плато. Проходя мимо Брона, она бросила на него короткий взгляд. Её губы дрогнули в улыбке — не насмешливой, а какой-то… другой. Мягкой.

— Что смотришь, принц? — спросила она. — Никогда не видел, как девушка мечом машет?

— Видел, — ответил он. — Но не так.

— А как?

— Неумело.

— Это ты сейчас кого неумелой назвал? — её глаза опасно блеснули, но в них плясали смешинки.

— Себя, — быстро сказал Брон. — Я себя назвал.

— То-то же, — она усмехнулась и пошла дальше, но у самого выхода с плато обернулась. — Эй, принц! Завтра твоя очередь меня тренировать. Готовься. Я буду ругаться.

— Я не сомневаюсь.

Она кивнула и исчезла за поворотом. Брон остался стоять, глядя ей вслед, и на его лице сама собой расплывалась улыбка — глупая, мальчишеская, совершенно неподобающая наследному принцу.

Прошла ещё неделя. Осень набросилась на предгорья, как голодный зверь на добычу, — стремительно, безжалостно, не оставляя ни шанса запоздалому теплу. Было сухо, колюче, промозгло — та особая, пробирающая до костей сухость, какая бывает только высоко в горах накануне первых снегопадов.

Природа вокруг шахт умирала — и это была не та красивая, умиротворённая смерть, какую воспевают поэты в элегиях, это была мучительная агония. Земля, и без того скудная, теперь окончательно омертвела и пошла глубокими трещинами, напоминавшими морщины на лице древнего старика. Редкие кустарники, ещё месяц назад цеплявшиеся за жизнь в расщелинах, стояли голые, чёрные, скрюченные, как пальцы парализованного. Трава превратилась в ломкую солому, которая хрустела под сапогами и рассыпалась в пыль при малейшем прикосновении. Даже мох, этот упрямый завоеватель северных камней, поблёк и осыпался серой трухой.

Но хуже всего был запах. В воздухе стоял странный, горьковатый аромат — смесь каменной пыли, пепла от костров и чего-то ещё, неуловимого. Чем-то это напоминало запах старой библиотеки, где книги веками никто не открывал. Или запах склепа. Солдаты шутили, что это сама Лифия пахнет смертью, — и в этой шутке было слишком много правды.

Внутри шахт всё было иначе. Здесь, в толще древней скалы, ещё теплилась жизнь — та подземная жизнь, которая не зависит от капризов погоды. Главный зал, бывшая штольня, расширенная и укреплённая за последние недели, напоминал внутренности гигантского каменного улья. Своды терялись в темноте на высоте тридцати футов, и свет сотен факелов не достигал их — он лишь выхватывал из мрака причудливые тени на стенах.

Сами стены светились. Драгоценные камни, вкраплённые в породу, пульсировали мягким, неровным светом — серебристым, голубоватым, золотистым. Солдаты уже привыкли к этому свечению и прозвали его Сердцебиением Шахт. И правда: свет то разгорался ярче, то угасал, словно камни дышали. Если приложить ладонь к стене, можно было почувствовать тепло.

От главного зала в разные стороны расходились тоннели — одни вели к жилым палаткам, разбитым прямо на каменном полу, другие к складам с оружием и провиантом, третьи к конюшням, устроенным в бывших вентиляционных штреках. Лошади не любили подземелья: они нервничали, фыркали, били копытами и косились на светящиеся стены. Но наверху, в скалах, не было укрытия от ледяного ветра, а здесь было тепло и сухо.

Повсюду горели костры и масляные лампы, наполняя воздух дымом и запахом горячего жира. Где-то в глубине шахт всё ещё работали кирки — солдаты расширяли проходы, готовя запасные пути. Эхо разносило их удары по всем коридорам, и казалось, что сама гора стонет от этой непрекращающейся работы.

Но генералы сегодня собрались не внутри, а снаружи, на краю плато, где ветер трепал их плащи и швырял в лица мелкую каменную крошку. Ирен, Марен и Золок стояли у грубой карты, натянутой на деревянную раму, и спорили об Алори. Карта хлопала на ветру, как парус, и Марену приходилось придерживать её обеими руками.

— Мы не можем просто пройти мимо! — Ирен в очередной раз ударил кулаком по раме, и карта угрожающе затрещала. — Если мы оставим ферийский гарнизон у себя в тылу, они ударят нам в спину! Ты хочешь, чтобы нас зажали с двух сторон?!

— В Алори стоит от силы две сотни солдат, — возражал Золок, скрестив руки на груди. — Они не смогут ударить в спину, даже если очень захотят.

— Две сотни солдат — это две сотни клинков! И они могут послать гонца в Аэлорию!

— Гонца можно перехватить, — спокойно заметил Марен. — Поставить заслон на дороге.

— А если гонец проскользнёт, то ферийцы узнают о нас раньше времени?! Мы потеряем преимущество внезапности!

— Мы не можем спасать каждый город по пути, — пророкотал Золок. — Если мы будем распылять силы на каждую деревню, мы дойдём до Аэлории через год. И с половиной армии.

— Алори — не деревня!

— Алори — ловушка. Именно этого и ждут ферийцы: чтобы мы завязли в осаде. А тем временем основная армия в Аэлории подготовится.

Ирен открыл рот, чтобы возразить, но осёкся.

Неподалёку, на тренировочной площадке, Дея как раз завершала свой очередной спарринг. И, судя по тому, что она лежала на земле, а молодой боец из лифийской армии стоял над ней с учебным мечом, — завершала она его не в свою пользу.

— Проклятье! — взревела она, ударяя кулаком по каменистой земле. — Да чтоб тебя вместе с твоим мечом! Чтоб тебя ферийцы поджарили!

Боец — тот самый коренастый парень со шрамом через бровь — стоял над ней с выражением крайней растерянности. Он явно не знал, как реагировать на этот поток брани.

— Госпожа, — осторожно начал он, — это всего лишь учебный бой.

Дея зарычала — низко, утробно, как рассерженная кошка. Потом с трудом поднялась на ноги, отряхнула штаны от пыли и снова встала в стойку. Её медные волосы выбились из косы и прилипли к влажному лбу, татуировка на руке блестела в скупом осеннем свете, а в глазах горела такая ярость, что боец невольно сделал шаг назад.

— Ещё раз, — сказала она. — Давай. Бей. И если я опять упаду, я за себя не ручаюсь.

Брон, стоявший поодаль и наблюдавший за тренировкой, невольно улыбнулся. Он видел, как она старается и как дрожат её руки после каждого удара, как подкашиваются колени и сбивается дыхание. Но она не сдавалась.

Тем временем генералы вернулись к спору.

— Мы пройдём мимо Алори, — твёрдо сказал Золок. — Но вышлем разведку. Двадцать человек. Заслон на дороге. Перехват гонцов. Если ферийцы попытаются высунуть нос — мы будем знать об этом заранее.

— А если они всё-таки выйдут? — упрямо спросил Ирен.

— Тогда у них будет выбор: либо сидеть за стенами и молиться, либо выйти в поле и умереть. Две сотни против двадцати тысяч. Даже ты справишься.

— «Даже я»? — Ирен прищурился.

Марен, до сих пор молчавший, вдруг напрягся. Его серые глаза сузились, и он очень медленно повернул голову. Золок заметил это и проследил за его взглядом. Ирен, почувствовав, что что-то происходит, тоже замолчал и посмотрел в ту же сторону.

По краю плато двигалась фигура.

Она была высокой, закутанной в тёмно-синий плащ, который был ей явно велик — полы волочились по земле, собирая пыль и мелкие камешки. Фигура двигалась странно: пригибаясь к земле, перебегая от одного укрытия к другому, замирая на несколько секунд и оглядываясь. Двигалась она при этом с грацией раненого медведя — неуклюже, но с какой-то отчаянной решимостью.

Золок прищурился. Его палец медленно поднялся, указывая на фигуру.

— Это… — начал он.

— Арен, — закончил Марен. — В плаще Корвина.

— Опять, — выдохнул Ирен.

И действительно: фигура, замершая на мгновение за грудой пустых ящиков, на секунду высунула голову, и все трое узнали бледное, осунувшееся, но решительное лицо генерала Лифии. Арен приложил палец к губам — мол, тихо! — и снова нырнул в укрытие.

Из-за скалы выскочил Корвин. Старый лекарь был в ярости — той праведной ярости, на какую способны только люди, посвятившие жизнь заботе о других и вынужденные мириться с их неблагодарностью. Его седые волосы стояли дыбом, очки съехали набок и грозили упасть, а в одной руке он сжимал дымящуюся кружку с отваром, а в другой — длинную деревянную ложку, которой, видимо, намеревался то ли лечить, то ли казнить.

— ГЕНЕРА-А-А-АЛ! — разнёсся над плато его крик. — АРЕН! Я ЗНАЮ, ЧТО ВЫ ГДЕ-ТО ЗДЕСЬ! У ВАС РЕЖИМ И ВАМ НУЖНО ПРИНЯТЬ ОТВАР! И ЛЕЧЬ! ЛЕ-Е-ЕЧЬ, ВЫ СЛЫШИТЕ?!

Арен, прятавшийся за ящиками, вжался в доски и замер. Его лицо выражало сложную гамму чувств: упрямство, вину, мальчишеский азарт и лёгкий страх перед перспективой быть обнаруженным. Генерал, прошедший через десятки битв, выживший после встречи с чудовищем, сейчас прятался от собственного лекаря, как мальчишка, стащивший варенье из буфета.

Корвин прошёл в двух шагах от ящиков, продолжая ворчать. Он был так поглощён поисками, что не заметил генерала, хотя тот находился буквально на расстоянии вытянутой руки.

— Даже пьяные наёмники после поножовщины ведут себя разумнее! Даже лошади! Лошади, говорю вам, умнее этого человека!

— бубнил лекарь себе под нос.

Он прошёл мимо. Арен, дождавшись, пока лекарь скроется за поворотом, осторожно высунул голову из-за ящиков, и в этот момент встретился взглядом с Золоком.

На секунду время замерло. Золок, Ирен и Марен стояли в ряд, скрестив руки на груди, и смотрели на своего товарища. Их лица были непроницаемы. Но в глазах плясали такие черти, каких не видели даже в самых лихих тавернах.

Арен медленно приложил палец к губам: «Тсс!»

Золок молча кивнул. Ирен, не выдержав, фыркнул в кулак, издав звук, похожий на сдавленный чих. Марен, всегда бесстрастный, позволил себе едва заметную улыбку — что, по его меркам, было равносильно истерическому хохоту.

— ГЕНЕРА-А-А-АЛ! — голос Корвина раздался с другой стороны плато, и в нём слышались нотки, близкие к отчаянию. — Я ВИЖУ ВАШ ПЛАЩ! ТО ЕСТЬ МОЙ ПЛАЩ! ЭТО УЖЕ ТРЕТИЙ РАЗ ЗА НЕДЕЛЮ! ВЕРНИТЕСЬ НЕМЕДЛЕННО!

Арен, поняв, что обнаружен, бросился наутёк. Вернее, попытался. Его раны всё ещё давали о себе знать, и бег больше напоминал трагикомический галоп — он бежал, прихрамывая на левую ногу, высоко подпрыгивая на каждой кочке и размахивая руками, как ветряная мельница. Плащ Корвина развевался за спиной, как знамя капитуляции. Капюшон свалился набок. Волосы генерала, обычно аккуратно зачёсанные, стояли дыбом.

Корвин заметил движение и ринулся в погоню. Старый лекарь, несмотря на возраст, двигался с неожиданным проворством — сказывались годы практики, за которые ему приходилось догонять не одного сбежавшего пациента. Он размахивал ложкой, как оружием, и кружка с отваром в его руке опасно раскачивалась, расплёскивая содержимое.

— СТОЙТЕ! ВЫ НЕ ПРИНЯЛИ ОТВАР!

— Я УЖЕ ЗДОРОВ! — крикнул Арен через плечо, не сбавляя хода и пытаясь перепрыгнуть через чью-то брошенную кирку. Перепрыгнуть не получилось — он зацепился ногой за рукоять, споткнулся, чудом удержал равновесие и побежал дальше.

— ЭТО МОГУ РЕШИТЬ ТОЛЬКО Я! А Я РЕШИЛ, ВЫ ВСЁ ЕЩЁ БОЛЬНЫ!

— Я ЧУВСТВУЮ СЕБЯ ПРЕКРАСНО!

— ВЫ ЧУВСТВУЕТЕ СЕБЯ ПРЕКРАСНО, ПОТОМУ ЧТО Я ВАС ЛЕЧУ! А ЕСЛИ ПЕРЕСТАНЕТЕ ПИТЬ ОТВАР — СНОВА СВАЛИТЕСЬ!

— НЕ СВАЛЮСЬ!

— СВАЛИТЕСЬ! ВСЕ ВЫ ТАК ГОВОРИТЕ! А ПОТОМ ЛЕЖИТЕ С ТЕМПЕРАТУРОЙ И БРЕДИТЕ!

Они описали круг по плато. Арен, спасаясь от преследования, сделал резкий поворот у конюшни, едва не врезавшись в выходящего оттуда солдата. Солдат шарахнулся в сторону, выронил седло и уставился на генерала круглыми глазами. Арен на бегу прижал палец к губам: «Молчи!» — и скрылся за углом. Корвин пробежал мимо через секунду, и солдат, всё ещё не пришедший в себя, машинально показал в ту сторону, куда убежал генерал. Потом, осознав, что только что сдал командующего армией, схватился за голову.

Тем временем Арен, петляя между палатками, налетел на группу солдат, которые как раз отрабатывали перестроение. Увидев генерала, бегущего в развевающемся плаще, новобранцы замерли, как вкопанные. Их командир открыл рот, чтобы отдать честь, но Арен на бегу крикнул: «Вольно! Продолжать!» — и исчез за грудой мешков с песком.

— ГЕНЕРА-А-А-АЛ! — Корвин пробежал мимо солдат через три секунды, и те, окончательно сбитые с толку, проводили его ошарашенными взглядами.

— Это что, учения? — спросил один из них.

— Не знаю, — ответил второй. — Но, по-моему, лекарь выигрывает.

Погоня продолжалась. Арен, уходя от преследования, нырнул в узкий проход между двумя палатками — и застрял. Плащ Корвина, оказавшийся слишком широким в плечах, зацепился за колья одновременно с двух сторон. Генерал дёрнулся раз, другой, третий — ткань трещала, но не поддавалась. Он оказался в ловушке, как муха в паутине.

— Попался! — торжествующе взревел Корвин, настигая его. — Стоять! То есть висеть!

— Это нечестно! — Арен предпринял ещё одну попытку вырваться. — Твой плащ — это ловушка! Ты специально!

— Я не специально! Это вы его украли, в третий раз за неделю! У вас что, своего нет?!

— Мой грязный!

— Мой тоже не первой свежести, но я же его ношу! — Корвин подошёл вплотную и схватил Арена за рукав злополучного плаща. — Всё. Хватит. Вы сейчас пойдёте со мной, выпьете отвар и ляжете в постель. И никаких «но»!

— А тренировки? — жалобно спросил Арен, всё ещё пытаясь высвободиться.

— Тренировки будут через неделю! Если вы будете хорошо себя вести! А пока — только покой, отвар и сон!

— Ты хуже ферийцев, — пробормотал генерал.

Арен, поняв, что сопротивление бесполезно, обречённо вздохнул и позволил отцепить себя от кольев. Корвин, продолжая ворчать, повёл его через всё плато в сторону лазарета, не отпуская рукава. Генерал Лифии, герой десятков битв, гроза ферийской армии, шёл за своим лекарем с видом побитого щенка.

Ирен больше не сдерживался. Он хохотал так, что слёзы текли по его лицу. Он согнулся пополам, держась за живот, и издавал звуки, похожие на сдавленный вой.

— О Великая Богиня, я сейчас умру, и не доживу до Аэлории, я умру от смеха прямо здесь!

— Я думал, он споткнётся о кирку, — признался Золок, утирая выступившую слезу. — Но когда он застрял… это было лучшее, что я видел за всю войну.

В отдалении, у входа в главную штольню, стоял Лу Кри. Советник вышел на воздух, чтобы размять ноги и глотнуть свежего воздуха, насколько это было возможно в этом пыльном ветре, и стал невольным свидетелем всего представления. Он стоял, опираясь на посох, и откровенно смеялся. Его серые глаза, обычно холодные, сейчас лучились теплом, а на щеках проступил румянец.

Рядом с ним стоял Рогар, который тоже вышел на шум, и Дея, которая бросила тренировку, чтобы посмотреть, из-за чего весь этот переполох. Она всё ещё тяжело дышала после спарринга, но её разноцветные глаза сияли от восторга.

— Это самый смешной побег, который я когда-либо видела, — сказала она. — А я видела много.

— Советник, — окликнул Рогар, — вы в порядке?

— В полном, — ответил Лу Кри, вытирая выступившую слезу. — Я видел, как короли теряли короны, а империи рассыпались в прах. Я видел заговоры, предательства и казни. Но зрелище того, как боевой генерал крадёт плащ у лекаря, чтобы не пить отвар, а потом застревает между палатками, — это, пожалуй, самое прекрасное из всего, что мне довелось наблюдать. Жизнь прожита не зря.

— Он всегда такой? — спросила Дея.

— Всегда, — хором ответили Лу Кри, Рогар и подошедший Брон.

Из лазарета донёсся голос Корвина, громкий и отчётливый:

— ПЕЙТЕ! ДО ДНА! И НЕ КРИВИТЕСЬ! ЭТО ЛЕКАРСТВО, А НЕ ОТРАВА! ХОТЯ ДЛЯ ВАС, ГЕНЕРАЛ, Я БЫ И ОТРАВЫ НЕ ПОЖАЛЕЛ!

И жалобный голос Арена в ответ:

— Оно горькое…

— ПЕЙТЕ!

Плато содрогнулось от нового взрыва хохота.

А где-то над горами, за серыми облаками, первый снег уже начинал свой медленный путь к земле. Осень вступала в свои права, и до решающей битвы оставалось не много . Но сейчас, в этот момент, генералы Лифии смеялись, забыв о картах, о спорах, о войне. Смеялись так, как смеются только те, кто знает цену каждой минуте покоя.

Потому что завтра снова в бой, а сегодня можно просто смеяться.


Право на трон.


Прошла ещё неделя. Неделя, наполненная звоном мечей, потом, кровью и отчаянием — но также и надеждой. Солдаты тренировались, не жалея себя: с рассвета до заката плато гудело от топота ног, криков командиров и треска сталкивающихся клинков. Наемники гоняли лифийцев до седьмого пота, заставляя их повторять одни и те же связки десятки, сотни раз, пока движения не становились точеными. Никто не жаловался. Все знали: каждый час тренировок — это шанс выжить в бою. Каждая мозоль на ладони — это спасённая жизнь. Каждая капля пота, пролитая здесь — это капля крови, которую не придётся пролить под стенами Аэлории.

К концу недели даже самые безнадежные научились держать строй — а Брон всё ещё причислял себя к ним — перестали ронять мечи и спотыкаться о собственные ноги. Армия обретала форму и становилась силой.

И вот, когда очередной долгий день подошёл к концу, когда солнце, так и не показавшееся из-за туч, утонуло за горизонтом, а холодный ветер загнал солдат в палатки и штольни, — у главного костра собрались те, кто вёл эту армию в бой.

Костер был большим, жарким, сложенным из толстых поленьев, привезённых с юга ещё до войны и ждавших своего часа все это время на приисках. Пламя вздымалось высоко, разбрасывая искры в тёмное небо, и его свет падал на лица собравшихся, делая их похожими на фигуры с древних фресок. Здесь были все: Арен, всё ещё бледный после ранения, но уже без повязок, закутанный в тот самый многострадальный плащ. Корвин, смирившись, разрешил ему выходить к костру при условии, что он выпьет двойную порцию отвара. Золок, мрачный, он сидел, скрестив ноги, и смотрел в огонь; Ирен и Марен сидели плечом к плечу, как всегда; Брон устроился на перевёрнутом ящике; Дея же устроилась рядом с ним, поджав ноги и кутаясь в одеяло; Рогар стоял чуть поодаль, по своей неизменной привычке охраняя покой генералов. И наёмница Сира — женщина из Чёрной сотни Вэллы, которая за последние недели стала частой гостьей у костра лифийцев. Но её глаза — серые, умные, цепкие — смотрели на мир с прямотой, какая бывает только у тех, кто давно перестал бояться смерти.

bannerbanner