Лифия

Лу Кри кашлянул, привлекая внимание.

— Теперь о чудовище, — сказал он. — Арен рассказал мне всё, что случилось в подземелье. Я изучал старые тексты, — Лу Кри опустил взгляд на свои руки, сложенные на столе. — Ещё до войны, в библиотеке Элейма. Такие существа назывались Пожирателями. Они древние, как сам мир, ходили еще при Великой по земле. Они рождались из сильной злобы — настолько сильной, что она не умирала вместе с телом. Не думал, что они еще есть.

— Значит, любой может стать такой тварью? — спросил Ирен.

— Любой, в ком достаточно злобы, но для этого требуется магия, — кивнул Лу Кри. — Это проклятие. И я не знаю, как с ним бороться.

— Надо предупредить войска, — сказал Арен. — Если такие твари есть где-то ещё — солдаты должны знать.

— Да, — Лу Кри кивнул. — Я разослал предупреждения всем нашим отрядам. Но вы правы: это серьёзная угроза. Мы не знаем, сколько их. И где они прячутся.

— Справимся, — Золок сжал плечо Арена. — Ты только не умирай до этого.

— Я не собираюсь.

— Ты говорил это в прошлый раз.

— И я жив.

— Жив, — согласился Золок. — Но больше так не делай.

Остальные заулыбались. Ирен засмеялся в голос, Марен едва заметно покачал головой — но в этом движении было больше тепла, чем в иных объятиях. Рогар, стоявший у входа, позволил себе короткую усмешку.

Советник свернул карту и поднялся.

— Завтра начинаем тренировки. У двадцати тысяч солдат, скоро будет ещё пять сотен. Каждый должен быть готов. Через два месяца — Аэлория. И пусть Великая Богиня хранит нас всех.

— И пусть хранит, — эхом отозвались братья Несс.

Все начали расходиться. Арена осторожно подняли с кресла — он настоял на том, чтобы идти сам, хотя Корвин категорически требовал носилки. Генерал сделал два шага, побледнел, пошатнулся, но устоял. Золок молча подставил плечо, и Арен опёрся на него, не говоря ни слова. Они вышли из штабной палатки вместе — великан и генерал, друзья, прошедшие через огонь и смерть.

В коридоре их ждали братья Несс. Ирен бросился обнимать Арена, едва не сбив его с ног.

— Ты жив! — твердил он, прижимаясь к генералу. — Ты жив, упрямец! Я знал! Я верил! Марен, скажи ему!

— Жив, — коротко сказал Марен. Он никогда не обнимался. Но его рука легла на плечо Арена и задержалась там чуть дольше, чем требовал этикет.

— А ты, — Ирен повернулся к Золоку, и его глаза загорелись, — ты — князь! Князь! Я не могу в это поверить! Мы десять лет ели из одного котла, а ты — князь!

— Я всё тот же, — Золок пожал плечами. — Просто теперь у меня есть корона, которую я пока не ношу. Я ее вообще не видел.

— Наденешь! — Ирен хлопнул его по плечу. — Мы поможем!

Марен молча кивнул.

Они стояли в тёмном каменном коридоре, освещённом лишь светом драгоценных камней, вкраплённых в скалу, — четверо генералов, друзей, братьев по оружию. Арен, бледный и израненный, но живой. Золок, огромный и мрачный, но с искрой надежды в глазах. Ирен, смеющийся и плачущий одновременно. Марен, молчаливый, но переполненный чувствами, которых не показывал.

—Мы вернём Аэлорию.

— Вернём, — согласился Золок. — Или умрём, пытаясь.

— Только попробуй умереть, — Ирен погрозил ему пальцем. — Я тебе этого не прощу.

И они рассмеялись, смех разнёсся по каменным коридорам, отразился от стен, ушёл в глубину шахт. И камни в скале — те самые, что спали и ждали, — кажется, засветились чуть ярче.

Где-то глубоко под землёй, в темноте древних штолен, Вэлла ждала встречи с наследником Пепельного трона. Где-то наверху, в скалах, часовые всматривались в горизонт, ожидая появления новых отрядов. Где-то далеко, в Аэлории, ферийские солдаты жгли костры на площадях, не зная, что лифийская армия собирается в кулак.

А в лазарете Корвин готовил новую порцию отвара и бормотал под нос, что генералы — худшие пациенты на свете.

Брон спал в своей палатке, и на этот раз сны не тревожили его. Только тишина и покой. Только свет далёких камней, пробивающийся даже сквозь ткань палатки.

Два месяца до решающей битвы. Два месяца до того, как всё изменится.

Незнакомка.

Рассвет третьего дня тренировок выдался ясным и холодным. С гор дул пронизывающий ветер, от которого не спасали даже плотные плащи, и солдаты, выходя на плато, зябко поёживались, притоптывали ногами, дули на окоченевшие пальцы. Но настроение в лагере было приподнятое. Армия оживала. С каждым днём и каждой новой тренировкой солдаты чувствовали себя увереннее, и это чувства — разливалось по лагерю, как тепло от костра.

Плато над шахтами, как и в предыдущие дни, заполнилось звоном мечей, топотом ног и криками командиров. Но сегодня здесь было больше народу, чем обычно. За ночь подтянулись ещё два отряда — полсотни измотанных, но решительно настроенных бойцов, прошедших через пустыню и горы, чтобы присоединиться к своим. Их встречали как героев: хлопали по спинам, совали в руки миски с горячей похлёбкой, отводили к кострам. Армия росла.

Чёрная сотня — наёмники Вэллы — тренировалась на дальнем краю плато, как и в прошлые дни. Они были великолепны. Этого нельзя было отрицать, сколько бы Золок ни хмурился, глядя в их сторону. Каждый боец двигался с хищной, отточенной грацией, каждый удар был выверен до миллиметра, каждое перестроение выполнялось в полной тишине. Они не нуждались в окриках — понимали друг друга без слов, как стая волков.

Но сегодня Золок заметил кое-что новое. Кое-что, чего не было раньше.

Во время короткого перерыва, когда лифийские бойцы запыхавшись, повалились на землю и пытались отдышаться, несколько бойцов из Чёрной сотни подошли к ним. Золок напрягся. Его рука невольно легла на рукоять меча. Но наёмники не собирались нападать. Один из них — высокий, жилистый мужчина с выбритой наголо головой и длинным шрамом через всю левую щёку — присел на корточки рядом с самым молодым мальчишкой лет семнадцати, который всё ещё не мог восстановить дыхание.

— Дыши носом, парень, — сказал наёмник. Голос у него был низкий, с хрипотцой, но звучал он не враждебно. Скорее, по-отечески. — Вдох через нос, выдох через рот. Медленно. Вот так. Видишь? Легче.

Мальчишка, испуганно глядя на него, попробовал — и действительно задышал ровнее.

— Ты меч держишь неправильно, — добавил другой наёмник, коренастый, с рыжей бородой и добродушным лицом, которое совершенно не вязалось с его чёрным доспехом. — Вот здесь, — он показал на рукояти, — нужно держать чуть выше. Ближе к гарде. Тогда клинок будет легче контролировать. Попробуй.

Он протянул мальчишке свой собственный меч — жест, который в среде наёмников означал высшую степень доверия. Мальчишка, всё ещё не веря своим глазам, взял меч, попробовал ухватиться так, как показал рыжебородый, и его лицо озарилось удивлением.

— И правда легче!

— Ну вот, — рыжебородый улыбнулся. — Учись, пока есть время. В бою второго шанса не будет.

Золок наблюдал за этой сценой с непроницаемым лицом, но внутри у него что-то дрогнуло. Он ожидал от наёмников Вэллы высокомерия, презрения, может быть, даже откровенной враждебности. Но вместо этого они помогали и делились опытом.

— Странно, — пробормотал он себе под нос.

— Ничего странного, — раздался голос рядом. Марен, как всегда, возник бесшумно. — Я говорил с ними вчера вечером. Они не выбирали Вэллу. Большинство из них — бывшие солдаты, потерявшие своих командиров. Они нанимаются к тем, кто платит. Но это не значит, что они плохие люди.

— Они служат безумному Карпэну, — мрачно напомнил Золок.

— Они служат Вэлле. Карпэн — её брат, но он не их командир. Они его терпят, как и все.

Золок перевёл взгляд на дальний край плато, где у каменного столба стоял Карпэн. Брат Вэллы, как всегда, был один. Он не тренировался и не помогал. Он просто стоял, прислонившись спиной к камню, и смотрел перед собой пустыми, водянистыми глазами. Его губы беззвучно шевелились, словно он разговаривал с кем-то невидимым.

Карпэн был безобразен. Одевался он неряшливо: плащ был заляпан чем-то бурым и висел на нём мешком, а на поясе позвякивала целая коллекция ножей — тонких, изогнутых, явно предназначенных не для честного боя. Но самым страшным в нём был даже не внешний вид, а то, как он говорил. Вернее — что он шептал.

— Камушки, камушки, — доносился до Золока его тихий, скрипучий голос. — Блестящие камушки. Она превратила их в камушки. Ха. Ха-ха. Великая дура. Все они дураки. Они молятся на камушки. Ха-ха-ха.

Он говорил это негромко, но достаточно отчётливо, чтобы услышали ближайшие солдаты. Некоторые из них ещё не привыкшие к странностям Карпэна, — бросали на него тревожные взгляды. Ветераны, уже знавшие, что собой представляет брат Вэллы, старались не обращать внимания. Но с каждым словом безумца их лица мрачнели.

— Великая дура! — повторил Карпэн уже громче. — Убила собственных детей! А мы должны молиться на неё? Ха! На тварь, которая превратила магов в стекляшки? Ха-ха! Пусть она сама молится на меня!

Золок не помнил, как пересёк плато.

Он не помнил, как растолкал наёмников, стоявших на пути. Он не помнил, как его кулак — огромный, тяжёлый, как кузнечный молот, — врезался в лицо Карпэна, и тот отлетел назад, ударившись спиной о каменный столб.

Тишина. Глубокая, звенящая, почти осязаемая.

Карпэн лежал на земле, прижимая ладонь к разбитому лицу. Из носа у него текла кровь — густая, тёмная, почти чёрная. Он смотрел на Золока снизу вверх, и его безумные глаза светились странной, неестественной радостью.

— О! — прошептал он. — О! Ты ударил меня. Снова. Ха-ха. Больно. Очень больно. Мне нравится.

— Ещё раз, — голос Золока был тих, но в нём звенела сталь, — ещё раз ты осквернишь Великую, и я сломаю тебе не нос, а шею. Ты понял?

Карпэн продолжал хихикать. Его длинные, бледные пальцы скользнули к поясу, где висели ножи. На мгновение Золоку показалось, что тот сейчас бросится. Но Карпэн вдруг отдёрнул руку и замотал головой.

— Нет-нет-нет, — забормотал он. — Не сейчас. Она сказала — не сейчас. Она сказала — ждать. Я подожду. Ха-ха. Я умею ждать. Я очень, очень хорошо умею ждать.

Он медленно, с трудом поднялся на ноги, продолжая прижимать ладонь к лицу. Его наёмники расступились, давая ему дорогу, и на их лицах читалось что-то среднее между страхом и отвращением. Даже они, привыкшие ко многому, считали Карпэна чудовищем.

— Мы ещё встретимся, великан, — прошептал Карпэн, удаляясь. — Обязательно встретимся

Ха-ха. Ха-ха-ха.

И скрылся за скалами.

Золок стоял неподвижно, глядя ему вслед. Его кулаки были сжаты, костяшки болели после удара. К нему подошёл Марен и встал рядом.

— Ты знаешь, что он опасен, — сказал Марен тихо. — И он попытается отомстить.

— Знаю.

— Ты готов?

— Готов.

Марен кивнул и, не говоря больше ни слова, вернулся к тренировке.

Тем временем на плато жизнь продолжалась. Солдаты, видевшие стычку, перешёптывались, но вскоре голос Ирена перекрыл гул голосов, и они вернулись к занятиям. Чёрная сотня снова сомкнула ряды и продолжила отработку формаций. Но теперь, после всего случившегося, Золок заметил, что некоторые наёмники смотрят на Карпэна иначе. Не с обожанием, а с холодным, едва сдерживаемым презрением.

Их рыжебородый предводитель, тот самый, что помогал новобранцу, поймал взгляд Золока и коротко кивнул. В этом кивке было что-то, что генерал не сразу сумел расшифровать. А когда расшифровал — удивился.

Это было уважение.

Тренировки продолжались до полудня. Ирен метался между группами, успевая и командовать, и подбадривать, и подтрунивать над новобранцами, и серьёзно разговаривать с ветеранами. Он был вездесущ, как солнечный свет.

Марен, напротив, двигался медленно, почти лениво, но его глаза не упускали ни одной детали. Он замечал каждую ошибку, каждую неточность и слабину. И поправлял — тихо, спокойно, без единого резкого слова.

Золок тренировался вместе с солдатами. Он не признавал деления на «генералов» и «простых бойцов» — для него все были равны перед лицом войны. Он вставал в строй, брал меч и отрабатывал приёмы вместе со всеми, и его огромная фигура служила лучшим примером для подражания.

А за всем этим, на краю плато, стоял Арен. Бледный, закутанный в одеяло, с посохом в руке — но стоял. И Корвин, разумеется, был рядом.

— Генерал, — ворчал старый лекарь, проверяя повязки, — я вас умоляю. Вернитесь в лазарет. Вы стоите здесь третий час. Это безумие.

— Безумие — это сидеть в палатке, когда мои солдаты готовятся к битве, — ответил Арен.

— Ваши солдаты прекрасно готовятся без вас! А вы должны лежать!

— Я лежал. Два дня. Этого хватило.

— Не хватило! — Корвин стукнул посохом о камень. — У вас швы! У вас воспаление! У вас…

— Корвин, — Арен повернулся к нему, и в его глазах промелькнула тень улыбки, — ты спас мне жизнь. И я предупреждаю, если ты не дашь мне стоять здесь и смотреть на моих солдат, я сойду с ума. А сумасшедший генерал — это гораздо хуже, чем генерал с разошедшимися швами. Согласен?

Корвин замер. Потом вздохнул и махнул рукой.

— Ладно. Стойте. Но если я увижу, что вы побледнели сильнее, чем сейчас, я вас унесу отсюда силой. Поняли?

— Понял. Спасибо.

— Не за что, — буркнул Корвин. — Самый невозможный пациент. За сорок лет — самый невозможный.

И остался стоять рядом.

А плато гудело. Звенели мечи. Раздавались команды. Солдаты потели, падали, поднимались и снова брались за оружие. Армия готовилась к войне и верила в победу.

К полудню погода переменилась. Утренняя ясность ушла, уступив место тяжёлым, низким облакам, которые наползали с севера, цепляясь за вершины скал серыми космами. Ветер, ещё недавно ласковый и почти тёплый, теперь дул порывами, принося с собой запах гари и каменной пыли. Где-то далеко, над горами, глухо рокотал гром — но дождя не было. Дождя здесь не было уже много недель. Земля вокруг шахт лежала мёртвая, бесплодная, покрытая сетью глубоких трещин, уходивших в сухую, потрескавшуюся корку. Ни травинки, ни цветка, ни даже намёка на жизнь — только серый щебень, красноватая глина да чёрные провалы старых штолен, зиявшие в скалах, как глазницы черепа. Природа умирала здесь медленно, мучительно, и казалось, что сама земля скорбит о чём-то давно ушедшем.

Но на плато, несмотря на мрачную погоду, кипела жизнь.

В центре тренировочного круга, образованного солдатами и наёмниками, стояли двое. Золок и Марен. И они собирались драться, учебный бой, — но достаточно серьёзно, чтобы даже солдаты затаили дыхание.

Оба были без рубах. Холодный ветер скользил по обнажённой коже, но ни один из них не выказывал неудобства. Напротив — они словно наслаждались этим, разминая мышцы, встряхивая руки, готовясь к схватке. Солдаты, столпившиеся вокруг, не сводили с них глаз.

Золок Альтаир был великолепен, он возвышался над толпой, как скала над равниной. Его тело было творением войны: широченные плечи, бугрящиеся мышцами, казались способными выдержать любую тяжесть; грудь, покрытая сетью старых шрамов, вздымалась и опускалась размеренно, как кузнечные мехи; руки — каждая толщиной с доброе бревно — заканчивались огромными ладонями, которые могли с лёгкостью переломить древко копья или сжать вражеский шлем так, что тот лопался по швам. Живот его был твёрдым, как дубовая доска, с проступающими под кожей узлами мышц, а спина — широкая, испещрённая боевыми отметинами — походила на карту всех битв, в которых он сражался.

Но при всей своей мощи Золок не казался неуклюжим. Он двигался с той особой, текучей грацией, какая бывает только у очень сильных людей, привыкших к своему телу. Его лицо было мужественным и по-своему красивым — тяжёлая челюсть, прямой нос, высокие скулы, тёмные брови. Волосы, густые и чёрные, как вороново крыло, были коротко острижены и не закрывали ушей. Но самое примечательное в его лице были глаза — тёмно-карие, почти чёрные, глубоко посаженные, с тем особым, спокойным выражением, которое бывает у людей, не боящихся смерти. Шрамы на его теле — а их было много, от мелких белых полос до глубоких рубцов, оставленных когтями, клинками и копьями — не уродовали его. Напротив, они придавали ему вид героя, высеченного из мрамора и оживлённого богами войны.

Рядом с ним Марен Несс выглядел иначе — но не менее впечатляющий. Он был молчалив — настолько, что некоторые новобранцы поначалу принимали его за немого. Его серые глаза, холодные и неподвижные, смотрели на мир с выражением спокойной, почти жуткой отстранённости. Он никогда не повышал голоса и никогда не угрожал. Он просто делал то, что считал нужным, и горе тому, кто вставал у него на пути. В бою Марен не думал о других — ни о врагах, ни о союзниках. Он становился машиной, лишённой эмоций, и именно это делало его более опасным, чем вспыльчивый Ирен.

Оба брата носили одинаковые чёрные плащи, застёгнутые на тяжёлые серебряные фибулы в виде волчьих голов — знак их рода, древнего и знатного. Сейчас, во время спарринга, Марен скинул плащ и остался в одних штанах, и его тело — поджарое, покрытое старыми шрамами, с выступающими рёбрами и жилистыми руками — казалось выкованным из стали и сухожилий. Он был меньше Золока, но в его движениях чувствовалась та же смертоносная сила.

— Смотрите внимательно, — голос Золока разнёсся над плато. — Мы покажем вам основы. Стойка. Движение. Удар. Защита. Это то, что спасёт вам жизнь. Или не спасёт — если вы будете делать это неправильно.

Он встал в стойку. Ноги на ширине плеч, колени чуть согнуты, корпус развёрнут вполоборота. Учебный меч — деревянный, утяжелённый свинцовой вставкой — лежал в его правой руке, и огромная ладонь сжимала рукоять с той же лёгкостью, с какой обычный человек держит ложку.

— Видите? — он обвёл взглядом солдат. — Ноги. Опора. Центр тяжести. Если ваши ноги расставлены неправильно — вы умрёте. Неважно, насколько вы сильны и быстры. Если вы стоите как пьяный крестьянин — вы труп. Марен, покажи им.

Марен кивнул и встал в нарочито небрежную стойку. Ноги слишком широко, корпус открыт, меч опущен. В следующую секунду Золок сделал выпад — медленный, чтобы все увидели, — и его меч упёрся Марену в горло.

— Труп, — констатировал Золок. — Потому что он открылся. Он дал мне пространство, думал, что широко расставленные ноги дают устойчивость, а на самом деле они лишили его подвижности. Поняли?

Солдаты закивали. Кое-кто из новобранцев поправил стойку, подражая генералам.

— Теперь правильная стойка, — Марен перестроился, и его тело стало собранным, компактным, как сжатая пружина. — Видите разницу? Он закрыт. Он готов.

— Движение, — Золок начал кружить по кругу. Марен делал то же самое. Их босые ноги бесшумно ступали по каменной крошке, и каждый шаг был выверен до миллиметра. — Никакой суеты и лишних движений. Каждый шаг — это либо атака, либо защита. Если вы бегаете без цели — вы устаёте. А усталый боец — мёртвый боец.

— Следите за ногами, — негромко добавил Марен, и все взгляды устремились на его ступни. — Не на меч. Не на лицо. На ноги. Ноги скажут вам, куда он пойдёт. Меч — это продолжение тела. Если вы следите только за мечом — вы проиграете.

— Марен, покажи им уклон, — скомандовал Золок и тут же атаковал — широкий, мощный удар, целящий в плечо.

Марен не стал блокировать. Он ушёл в сторону — ровно настолько, чтобы клинок прошёл в дюйме от его кожи, — и его меч метнулся к горлу Золока. Тот отбил. Дерево ударилось о дерево с глухим треском.

— Видели?! — голос Золока перекрыл шум. — Он не блокировал! Он ушёл! Блок — это последнее! Сначала — уклон! Сначала — дистанция! Блок отнимает силу, ломает оружие! Если можете уйти — уходите!

Они продолжали кружить. Ветер трепал их волосы, бросал в лицо мелкую каменную крошку, но ни один из них не отвлекался. Удары сыпались с обеих сторон — точные, выверенные, сдерживаемые ровно настолько, чтобы не покалечить друг друга. Золок атаковал мощно, размашисто, используя всю свою массу для инерции. Марен отвечал быстро, резко, сериями из трёх-четырёх уколов, каждый из которых мог бы стать смертельным в настоящем бою.

— Смотрите! — Золок сделал шаг назад, приглашая Марена атаковать. Тот принял приглашение — его меч метнулся вперёд. Золок шагнул вбок, пропуская клинок мимо, и одновременно ударил локтем в плечо Марена. Тот пошатнулся. — Я использовал его скорость против него! Он думал, что я буду защищаться, а я атаковал! Бой — это не обмен ударами! Это обман! Это хитрость! Думайте на шаг вперёд!

Марен восстановил равновесие и одобрительно кивнул.

— Ещё, — сказал он коротко.

И они продолжили.

Их тела блестели от пота. Мышцы перекатывались под кожей, напрягаясь и расслабляясь в ритме боя. Золок был похож на медведя — огромного, несокрушимого, способного смять любого одним ударом. Марен двигался как волк — быстрый, точный, смертоносный. И вместе они представляли зрелище, от которого у солдат захватывало дух.

В какой-то момент, во время короткой передышки, Золок бросил взгляд на край плато и нахмурился.

— Опять, — проворчал он.

Марен проследил за его взглядом и вздохнул.

Там, у каменного столба, стоял Арен. Бледный, закутанный в одеяло. Рядом с ним, как приклеенный, торчал Корвин. Старый лекарь размахивал руками и что-то громко говорил — слов было не разобрать из-за ветра, но по интонации легко угадывалась очередная порция возмущения.

— Я же сказал ему лежать, — Золок вытер пот со лба. — Марен, ты говорил ему лежать?

— Говорил.

— И что?

— Он не послушал.

— Я его убью, — мрачно пообещал Золок. — Как только он поправится. Или прямо сейчас.

— Удачи, Корвин тебя опередит — Марен покачал головой.

Золок что-то прорычал себе под нос и, не обращая внимания на хихиканье солдат, направился к Арену. Марен последовал за ним.

— Арен! — голос Золока прогремел над плато. — Ты что здесь делаешь?!

— Стою, — спокойно ответил генерал. — Наблюдаю.

— Ты должен лежать!

— Я лежал. Это скучно.

— Скучно?! — Корвин, стоявший рядом, едва не подпрыгнул. — У него швы не срослись! У него нога разорвана! У него грудь зашита, как старый мешок! А ему скучно!

— Корвин прав, — Марен сложил руки на груди. — Ты нужен нам живым.

— Я жив.

— Пока жив. Но если ты не вернёшься в лазарет, я отнесу тебя туда сам, — Золок шагнул вперёд. — И поверь, тебе это не понравится.

Арен вздохнул.

— Вы оба невыносимы. Я просто стою. Я даже не дерусь.

— Ты не дерёшься, потому что не можешь, — отрезал Марен. — Как только сможешь — сразу полезешь в бой.

— Это называется храбрость, — заметил Арен.

— Это называется глупость, — парировал Золок. — Храбрость — это когда ты идёшь в бой, зная, что можешь победить. Глупость — это когда ты идёшь в бой, зная, что умрёшь. Ты, Арен, прямо сейчас — глупец. И я говорю это как друг.

— Как друг, который хочет дожить до победы и выпить с тобой, — добавил Марен.

Арен переводил взгляд с одного на другого. Его лицо оставалось бледным, но в глазах мелькнула тень улыбки.

— Ладно, я отдохну час. Но потом я вернусь. И не смотрите на меня так.

— Мы всегда на тебя так смотрим, — хором ответили Золок и Марен.

Корвин, воспользовавшись моментом, подхватил Арена под руку и повёл в сторону лазарета, продолжая ворчать о невозможных пациентах и разошедшихся швах. Золок и Марен остались вдвоём.

— Ты заметил? — спросил Марен.

— Что?

— Он почти не опирался на Корвина.

Золок задумался. Потом кивнул.

— Значит, поправляется.

— Значит, скоро снова полезет в бой.

Марен кивнул. Они вернулись в центр плато, где солдаты уже разбились на пары и отрабатывали увиденные приёмы. Звон мечей наполнил воздух. Ветер продолжал гнать по земле сухую каменную пыль. Небо тяжелело, обещая грозу, которая, возможно, так и не прольётся дождём. Но плато жило. Армия жила. И два генерала — огромный Золок и молчаливый Марен — снова встали в круг, готовые показать солдатам, как нужно сражаться. И как нужно выживать.

Позже рано утром следующего дня Брон вышел из палатки советника с пустотой в груди и горечью на языке. Лу ничего не объяснил. Он выслушал его — терпеливо, внимательно, — а потом сказал: «Идите спать, принц». Как будто то, что Брон видел во сне, было пустяком. Как будто его собственная жизнь не рушилась сейчас, в этот самый миг, рассыпаясь на осколки под тяжестью вопросов без ответов.

«Идите спать».

Сны стали посещать принца почти каждую ночь, это были ужасные видения.

Брон не пошёл в свою палатку, просто не мог. Слишком тесно там было, душно и много мыслей, которые некуда деть. Он вышел на плато, в холодную предрассветную тьму, и побрёл куда глаза глядят, сам не зная, куда и зачем.

Лагерь не спал. Вернее, спал — но не весь. Часовые мерно вышагивали по краю плато, вглядываясь в темноту, их силуэты чёткими тенями вырисовывались на фоне светлеющего неба. У костров, догоравших до углей, сидели те, кому не спалось, — ветераны с посеревшими лицами, молодые солдаты, слишком взволнованные, чтобы уснуть перед возможной битвой. Где-то в дальней штольне тихо переговаривались наёмники Вэллы. Где-то в лазарете Корвин, наверное, снова ворчал на Арена. Жизнь шла своим чередом. А Брон стоял посреди этой жизни и чувствовал себя чужим. Как всегда.