Лифия

Рядом, на отдалённой звезде, сидел генерал Маркус и плакал о почившем сыне. Он смотрел, как душа его мальчика отделяется от тела — тонкая, дрожащая нить серебряного света, — и понимал, что сейчас она уйдёт в пустоту, растворится, исчезнет.

И тогда Маркус сделал то, чего не должен был делать никто и никогда.

Он встал со своего места среди звёзд и шагнул в пустоту, а вёзды вокруг него замерли. Сама ткань мироздания напряглась, как струна, готовая лопнуть. Ибо то, что он задумал, противоречило всем законам — и человеческим, и божественным.

И случилось невообразимое.

Серебряный луч, упавший на лицо мёртвого Арена, вдруг вспыхнул — ярко, ослепительно, так, что Брон зажмурился и отшатнулся. Казалось сам воздух озарился светом, холодным и чистым, как первый снег в горах. И в этом свете Брон увидел — или ему показалось, что увидел, — две фигуры. Одна — старая, сутулая, с седыми волосами и шрамами на лице. Другая — молодая, ещё не остывшая от битвы, с кровью на губах. Они встретились на границе между мирами, и старый генерал обнял молодого — крепко, по-отцовски, в последний раз.

— Живи, — сказал Маркус. — Живи за нас обоих.

А потом свет погас.

Брон открыл глаза. Снова был тёмно, но Арен дышал. Слабо, едва заметно, его грудь вздымалась и опускалась, а рана в боку, ещё минуту назад смертельная, начала затягиваться — медленно, невероятно, вопреки всем законам природы. Кровь остановилась. Сердце билось.

Принц смотрел на это, и его разум отказывался верить. Но Волк был жив.

И где-то высоко в небе, на отдалённой звезде, больше никто не сидел. Звезда горела по-прежнему ярко, но её свет стал другим — печальным, одиноким, как дом, из которого ушёл последний хозяин. Маркус исчез. Не умер — мёртвые не умирают дважды, — но перестал существовать вовсе. Его душа, его сущность, и право на вечный покой были потрачены, как тратят последнюю монету, чтобы купить хлеба голодному ребёнку.

Брон не мог этого объяснить, но он и не пытался. Принц просто сидел в темноте, держал за руку живого — живого! — Арена и смотрел на звёзды.