Читать книгу Лифия (Дарья Елкина) онлайн бесплатно на Bookz (13-ая страница книги)
Лифия
Лифия
Оценить:

5

Полная версия:

Лифия

— Моя работа, — тихо, с расстановкой произнес Рогар, — Моя работа была в том, чтобы терпеть тебя, потому что ты принц, ты — знамя, за которое стоит умирать.

Брон открыл рот, но Рогар не дал ему заговорить.

— Но знаешь что, принц? — голос наемника дрогнул, и в этой дрожи было больше ярости, чем в любом крике. — Я не верю в вашу богиню и что Лифия священная земля. Но даже я понимаю, что за нее стоит сражаться. А знаешь почему? Потому что в ней живут такие люди как он! — Наемник указал в сторону генерала.— Я рос в окружении жестокости и насилия, где убивают, предают. И Арен первый человек, который проявил ко мне доброту не потому что «Я за это что-то должен», а просто так. Если не ради людей, так сражайся ради богини, которой вы все преклоняетесь, ради Великой, что погубила своих детей из-за вас!

Рогар сделал еще один шаг, и Брон отступил, споткнувшись о камень.

— Ты трус, Брон, — выплюнул Рогар, и каждое слово падало, как камень. — Ты эгоистичный, мелкий, жалкий трус. Ты ненавидишь всех, потому что боишься, что они увидят, какой ты пустой внутри. Ты думаешь, что ты король? Король не бросает своих людей умирать и не кричит на тех, кто его защищает. Король не плачет, когда ему страшно, а встает и идет вперед.

Брон дрожал, его фиолетовые глаза наполнились слезами. Он хотел возразить, хотел закричать, хотел ударить этого наемника, но слова застряли в горле. Потому что Рогар был прав. И Брон это знал.

Рогар развернулся и пошел к лошадям. Он начал расстегивать седло на одной из них, его движения были быстрыми, решительными.

— Подожди! — Брон рванулся к нему, хватая за рукав. — Подожди! Я ведь не умею, я никогда не о ком не заботился…

— Ты не умеешь, — тихо сказал наемник. — Ты не умеешь быть королем, человеком. Но сегодня, Брон, ты научишься. Ты будешь сидеть рядом с ним и держать его за руку. Ты будешь говорить с ним, даже если он не будет отвечать. Будешь смотреть ему в глаза, если он умрет, будешь помнить это лицо до конца своей жизни. Ради матери этого мира, ради богини, которую вы все так почитаете, хоть раз в жизни подумай о ком-нибудь кроме себя.

Принц стоял, дрожа всем телом. Он смотрел на Рогара и умирающего Арена, на бескрайнюю, мертвую соль вокруг. Он хотел бежать, кричать или чтобы кто-то пришел и спас его. Но никого не было. Только он, умирающий генерал и наемник, который только что сказал ему правду.

— Хорошо, — прошептал Брон, и его голос был таким тихим, что Рогар едва его услышал.

Рогар кивнул. Он вскочил в седло, его движения были резкими, как у человека, который боится, что если остановится, то передумает. Он посмотрел на Брона, и в его глазах больше не было злобы. Только усталость и какая-то странная, болезненная жалость.

— Если я приведу лекаря до рассвета, — тихо сказал наемник, — Арен может выжить. Если нет… похорони его так, как хоронят королей. Потому что он лучший из нас.

Брон кивнул, не в силах говорить.

Рогар пришпорил коня. Лошадь рванулась вперед, копыта застучали по твердой соли. Наемник не обернулся. Он скакал в сгущающиеся сумерки, его силуэт быстро растворился в серой мгле.

Брон медленно, шатаясь, подошел к Арену. Генерал лежал, его глаза были полузакрыты, дыхание было едва слышным. Брон опустился на колени рядом, его бархатная рубаха впитала кровь и гной, но принц даже не заметил этого. Он протянул дрожащую руку и коснулся плеча Арена.

— Арен, — прошептал он, и его голос сорвался. — Арен, я здесь.

Арен медленно открыл глаза. Его взгляд был мутным, но в нем мелькнуло узнавание. Он попытался что-то сказать, но из его горла вырвался лишь хрип.

— Не говори, — быстро сказал Брон, его слезы капали на грязное лицо генерала.

Арен слабо улыбнулся. Это была не его обычная, хмурая усмешка, а что-то мягкое, почти нежное. Он медленно, с невероятным усилием, поднял свою мозолистую руку и положил ее на руку Брона.

Прошло уже часов пять с тех пор, как Рогар ускакал в темноту, и Соляная Пустошь поглотила его, как пасть чудовища. Ночь была безжалостной. Температура упала так резко, что воздух стал похож на ледяной нож, вонзающийся в легкие при каждом вдохе. Звезды горели холодно и равнодушно, рассыпанные по черному куполу неба, как крошки соли на мертвой земле.

Брон сидел на коленях рядом с Ареном, и его тело уже не чувствовало холода. Оно давно перешло в ту странную, оцепенелую стадию, когда кожа горит изнутри, а конечности становятся чужими, тяжелыми, как свинец. Его туника, была расстелена поверх генерала как одеяло. Плащ укрывал ноги Арена, а дорогая рубашка принца была разорвана на широкие полосы и использована для перевязки раны. Принц наклонился к Арену, его лицо было в нескольких дюймах от лица генерала. Он дышал на него, пытаясь согреть своим дыханием, потому что кожа Арена становилась холодной, как мрамор в храме. Брон прижимал свои ладони к щекам генерала, растирая их, пытаясь вернуть хоть каплю тепла. Его большие пальцы гладили виски Арена, убирая спутанные, слипшиеся от пота волосы. Он массировал ноги генерала, его уставшие пальцы разминали холодные, неподвижные мышцы, пытаясь разогнать кровь, которая медленно остывала. Он тер его руки своими руками, пытаясь вернуть им тепло, сгибал и разгибал его пальцы, чтобы суставы не закостенели. Он поправлял плащ, укутывал его плотнее, когда Арен начинал дрожать от лихорадки. Когда он начинал бредить, его тело сотрясала мелкая дрожь, и Брон обнимал его, прижимая к себе, согревая своим телом. Генерал был тяжелым, и принц едва мог его удержать, но он не отпускал. Он шептал ему на ухо бессвязные слова — о будущем, которое возможно не наступит у генерала.

И в перерывах между этими бессвязными, отчаянными Брон смотрел в звездное небо и думал. Почему?

Этот вопрос бился в его голове, как птица в клетке. Почему люди борются за Лифию? Не за золото и не за трон, а саму идею Лифии. Брон посмотрел на свои дрожащие, окровавленные руки. Он дрался за себя. За свою жизнь, и за корону. Принц ненавидел свой народ за слабость, а генералов за то, что они были лучше него. И вот теперь он сидел в грязи, в крови, в темноте, и держал руку умирающего человека, который отдал бы за него жизнь, не задумываясь. Брон никогда не поймет их, он знал это. В его груди не было того теплого, всепоглощающего огня, который заставлял Арена поднимать меч, когда он уже не мог стоять. Он был другим. Он был сложен иначе. Внутри него жили два человека, и ни один из них не умел любить так, как любили эти генералы.

— Я не такой, как ты, — прошептал Брон, прижимая ладонь Арена к своей щеке. Кожа генерала была горячей, лихорадочной. — Я не умею умирать за других, и любить так, как ты. Но я… я буду помнить. Клянусь. Я буду помнить твое лицо, и когда я сяду на трон… если я когда-нибудь сяду на трон… я буду править так, чтобы ты не стыдился, что умер за меня.

Арен слабо сжал его руку. Его губы дрогнули, и Брон наклонился ближе, прижимая ухо к его рту.

— Книга… — прохрипел генерал, и его голос был таким тихим, что казался шелестом ветра. — На полке… в казарме… стихи… о море… прочитай когда вернешься…

— Прочитаю, — Брон сглотнул комок в горле. — Клянусь.

Арен медленно, с невероятным усилием, открыл глаза. Его карий взгляд, мутный и затуманенный, нашел лицо Брона. И в этом взгляде была тихая, усталая нежность.

В его взгляде чувствовалась не высказанная боль, шли минуты, Арен закрыл глаза, его рука в ладони Брона стала тяжелой, неподвижной. Грудь перестала подниматься.

Принц не плакал, а просто сидел, сжимая руку мертвого генерала, и смотрел, как звезды медленно гаснут одна за другой, уступая место серому, безжалостному рассвету. Где-то вдалеке, на горизонте, мелькнула крошечная черная точка. Рогар. Он скакал обратно, и даже с этого расстояния Брон видел, что наемник был не один.

Брон осторожно, с нежностью, которой он не знал в себе, положил руку Арена на его грудь. Он закрыл генералу глаза и поправил его волосы. Он сидел рядом с телом до тех пор, пока солнце не коснулось горизонта, и только тогда позволил себе уронить единственную, горячую слезу на холодную, мертвую щеку Волка.

А высоко в небе сияли прекрасные, бесконечно мудрые и вечно юные звёзды — любящие этот мир. Они смотрели на то, как умирает генерал. Его сердце остановилось несколько мгновений назад, и Брон, застывший рядом на коленях, ещё не осознал этого — он всё ещё ждал чуда, вглядывался в бледное лицо, надеясь увидеть вздох. Но чудес в этом мире не бывает. Так говорили все. Магия умерла вместе с детьми Великой Богини.

Рядом, на отдалённой звезде, сидел генерал Маркус и плакал о почившем сыне. Он смотрел, как душа его мальчика отделяется от тела — тонкая, дрожащая нить серебряного света, — и понимал, что сейчас она уйдёт в пустоту, растворится, исчезнет.

И тогда Маркус сделал то, чего не должен был делать никто и никогда.

Он встал со своего места среди звёзд и шагнул в пустоту, а вёзды вокруг него замерли. Сама ткань мироздания напряглась, как струна, готовая лопнуть. Ибо то, что он задумал, противоречило всем законам — и человеческим, и божественным.

И случилось невообразимое.

Серебряный луч, упавший на лицо мёртвого Арена, вдруг вспыхнул — ярко, ослепительно, так, что Брон зажмурился и отшатнулся. Казалось сам воздух озарился светом, холодным и чистым, как первый снег в горах. И в этом свете Брон увидел — или ему показалось, что увидел, — две фигуры. Одна — старая, сутулая, с седыми волосами и шрамами на лице. Другая — молодая, ещё не остывшая от битвы, с кровью на губах. Они встретились на границе между мирами, и старый генерал обнял молодого — крепко, по-отцовски, в последний раз.

— Живи, — сказал Маркус. — Живи за нас обоих.

А потом свет погас.

Брон открыл глаза. Снова был тёмно, но Арен дышал. Слабо, едва заметно, его грудь вздымалась и опускалась, а рана в боку, ещё минуту назад смертельная, начала затягиваться — медленно, невероятно, вопреки всем законам природы. Кровь остановилась. Сердце билось.

Принц смотрел на это, и его разум отказывался верить. Но Волк был жив.

И где-то высоко в небе, на отдалённой звезде, больше никто не сидел. Звезда горела по-прежнему ярко, но её свет стал другим — печальным, одиноким, как дом, из которого ушёл последний хозяин. Маркус исчез. Не умер — мёртвые не умирают дважды, — но перестал существовать вовсе. Его душа, его сущность, и право на вечный покой были потрачены, как тратят последнюю монету, чтобы купить хлеба голодному ребёнку.

Брон не мог этого объяснить, но он и не пытался. Принц просто сидел в темноте, держал за руку живого — живого! — Арена и смотрел на звёзды.


Последний рывок.


Альзахар был раной — глубокой, застарелой, врезанной в склон вулкана, который местные называли Огненным Сердцем, а чужаки — Чёрной горой, либо просто пепельным перевалом. Город, а точнее его главная часть, которую и называли Альзахаром рос не вширь, а вверх, цепляясь за базальтовые уступы, словно плющ за старую стену. Улицы здесь не прокладывали — их выдалбливали в застывшей лаве, расширяли, соединяли лестницами, мостами, переходами, пока не получился лабиринт, в котором чужаки терялись за считанные минуты.

Здания Альзахара были высокими и узкими, стиснутыми боками, как книги на полке безумного библиотекаря. Каждое строение венчал шпиль — острый, точно игла, увенчанный то каменным цветком, то фигурой зверя, то знаком древнего рода. Фасады украшала резьба — замысловатая, утомительно подробная: спирали, изображавшие дым, поднимающийся к небу; языки пламени, застывшие в камне; звёзды, которые в Альзахаре видели редко, но помнили всегда. Окна были узкими, забранными коваными решётками, и за каждым окном горел огонь — не для тепла, а для света. В Альзахаре никогда не было по-настоящему темно, но и по-настоящему светло. Город жил в вечных сумерках, в дрожащем мареве тысяч свечей и масляных ламп.

Пепел был везде. Он лежал на мостовых серым ковром, заглушавшим шаги; он оседал на плечах статуй, что стояли на перекрёстках — древних правителей и забытых божеств, чьи имена уже никто не помнил; он забивался в складки одежды прохожих, в лёгкие, в волосы. Местные давно привыкли. Они ходили в плотных плащах с капюшонами и дышали через ткань, и пепел стал частью их жизни — такой же неизбежной, как дыхание, как сердцебиение, как медленное угасание их мира. Говорили, что когда Огненное Сердце спит, пепел — это его сны. Тяжёлые, мрачные, бесконечные сны о давно ушедших временах.

Золок шагал по улице Молчаливых Башен — одной из главных артерий города, ведущей от главной резиденции к Храму Пепла. Она была пустынна в этот час. Лишь изредка попадались прохожие — закутанные в серое фигуры, скользящие вдоль стен, как тени. Никто не смотрел на него.

Он был один. Совершенно, оглушительно один — огромный человек в чужом городе, который когда-то должен был стать его домом.

Мысли его текли тяжело, вязко, как лава, остывающая на склоне. Он думал о том, что план провалился. Они с Ворианом всё рассчитали: звездочёт сегодня должен был устроить ему тайную встречу с тремя влиятельными семьями . В нейтральном месте, в катакомбах под Храмом Пепла. На этот раз Вориан поклялся, что звёзды благоприятствуют, ведь это предки дают знак, что все пройдет как надо.

Вместо них пришёл посыльный — мальчишка лет двенадцати, который дрожащим голосом сообщил, что «господа не заинтересованы в беседе с незаконнорожденным, чьё имя не внесено в книгу родов». И ушёл, не дожидаясь ответа. Золок простоял три часа, глядя на пламя свечи и слушая, как Вориан бормочет что-то о непредвиденных помехах в движении небесных тел. Потом развернулся и вышел, не сказав ни слова.

И теперь он шёл по улице, и каждый шаг отдавался в висках глухой, пульсирующей злобой.

— Проклятый советник, — пробормотал он себе под нос. — Старый хитрый лис. Ты же знал, что так будет. Знал, что они не примут меня. Зачем послал без плана?

Он остановился у фонтана — старого, давно пересохшего, украшенного статуей женщины с кувшином. Из кувшина когда-то текла вода, а теперь только пепел сыпался тонкой струйкой, словно сама земля смеялась над теми, кто искал здесь жизнь. Золок поднял голову и посмотрел на небо — серое, низкое, затянутое дымкой. Где-то там, за этой дымкой, сияли звёзды. Те самые, звезды которые Вориан читал каждую ночь и которые обещали ему победу.

Он опёрся о край фонтана и закрыл глаза. Пепел падал на его лицо, но он не смахивал его.

Но даже сквозь гнев он знал правду. Лу Кри не мог помочь. Не потому, что не хотел, а потому что это была не его битва. Никто не мог взять Пепельный трон за Золока, как и никто не мог заставить знатные семьи признать его. Это была его кровь, его имя, его право — и только он сам мог доказать, что достоин. Лу Кри дал ему то, что мог: время, поручение, карты, Вориана. Остальное должен был сделать сам Золок.

И он не сделал.

Каждая секунда здесь, напоминала ему об этом. Знатные семьи видели в нём не наследника, а бастарда. Незаконнорожденного. Ошибку, которая должна была умереть вместе с матерью.

Золок оттолкнулся от фонтана и пошёл дальше. Он не знал, куда идёт. Может быть, обратно к Вориану. Может быть, к Железным воротам, чтобы уйти из города навсегда — вернуться к армии, к Лу Кри, к войне, в которой он хоть что-то понимал. Может быть прямиком к Вэлле, чтобы бросить ей вызов один на один и покончить со всем этим разом. Глупо. Самоубийственно, ему нужен документ, иначе наемники не примут его.

Он свернул в переулок — настолько узкий, что его плечи почти касались стен с обеих сторон. Здесь было темнее, чем на главной улице. Пепел лежал толще, никто не убирал его здесь уже много дней. На стене переулка Золок заметил фреску — старую, полустёртую, но всё ещё различимую. Великая Богиня. Её лицо было кротким, руки раскинуты в благословляющем жесте, а над головой сиял круг — то ли солнце, то ли луна, то ли само мироздание. Кто-то из местных, тайно верующий, поставил перед фреской маленькую глиняную плошку с маслом, и в ней горел крошечный огонёк — робкий, дрожащий, но живой. Золок остановился.

— Если ты ещё слышишь нас, — прошептал он, обращаясь к фреске, — помоги мне. Я не знаю, что делать и кто я. Я не знаю, имею ли я право на этот трон, но я хочу спасти Лифию.

Огонёк в плошке дрогнул — то ли от ветра, то ли от чего-то иного. Но ничего не произошло. Небеса не разверзлись. Звёзды не заговорили. Великая Богиня, если она и слышала, хранила молчание.

Золок вздохнул и пошёл дальше. В конце переулка его ждала улица — и выбор. Обратно в резиденцию, к Вориану, к новым планам и новым разочарованиям. Или прочь из Альзахара, к войне, которая хотя бы была понятна.

Подумав Генерал все же направился в сторону резиденции придумывать новый план, заранее готовый к поражению.

Путники всё ещё были в пустыне. При таком медленном темпе до ближайшего оазиса оставалось не меньше дня пути, до ближайшего города — и того больше. Вокруг, насколько хватало глаз, простирались только соль. Ветер стих, и воздух был неподвижен, густ, пропитан запахом крови и раскалённого камня.

Арен лежал на песке, на свёрнутом в несколько раз плаще принца Брона. Сам принц сидел в двух шагах, привалившись спиной к шаткому остову старого караванного навеса, и молча смотрел на генерала. Он не спал почти двое суток. Под глазами залегли тёмные круги, губы пересохли, но он не отводил взгляда. Ему казалось, что если он отвернётся хоть на миг — Арен умрёт.

Рогар привёл лекаря на рассвете. Как он нашёл старика в этой проклятой пустыне — одни боги ведают. Короткий рассказ Корвина сводился к тому, что его караван разбили, людей перебили, а его самого бросили умирать, но он выжил и брёл по пескам, пока не наткнулся на наемника.

Самого наёмника уже успели подлатать. Его левая рука была перебинтована — повязка тугая, чистая, была наложена когда они только встретились. Плечо украшал грубый, но аккуратный шов. На лбу алела глубокая царапина, уже подсохшая и покрывшаяся корочкой. Рогар чувствовал боль — тупую, ноющую, привычную, — но не обращал на неё внимания. Он стоял на коленях рядом с Ареном и прижимал плечи генерала к земле.

Это было непросто. Арен был слаб — невероятно, чудовищно слаб. Его тело, ещё недавно полное силы, способное стоять в бою часами, теперь дрожало от малейшего прикосновения. Лицо генерала было белым, как соль на дне высохшего озера, и покрыто бисеринками холодного пота. Он дышал тяжело, с влажным хрипом, и каждый вдох давался ему с нечеловеческим усилием. Но даже в этом состоянии — полумёртвый, истерзанный — он ругался. Да так, что у бывалых солдат уши бы завяли.

— Ах ты, старый упырь! — хрипел Арен, пока Корвин склонялся над раной на бедре с иглой в руках. — Ты что там копаешься?! У тебя пальцы из задницы растут?!

— Генерал, — лекарь говорил ровно, не отрываясь от работы. Его тонкие, дрожащие пальцы двигались с удивительной точностью, проталкивая иглу сквозь разорванную плоть. — Я шью людей уже сорок лет. И за все эти годы ни один пациент не умер оттого, что его шов был недостаточно красив.

— А хочешь стать первым?! — Арен дёрнулся, но Рогар держал крепко, не давая телу выгнуться. — Я тебе сам такой шов наложу — поперёк глотки!

— Не сможете, — спокойно ответил Корвин. — У вас нога разорвана почти до кости. Мышцы висят лохмотьями. Если бы вы могли встать, вам не нужен был бы лекарь. Лежите и терпите. Осталось три стежка.

— Да лучше мясника позвать, — взвыл Арен, ни к кому конкретно не обращаясь, — ты их уже полчаса накладываешь! Рогар, дай мне меч! Дай мне хоть что-нибудь острое! Я этого старикана на лоскуты пущу!

Рогар молчал. Его руки, прижимавшие плечи генерала к пропитанному кровью плащу, были напряжены до предела. Наёмник смотрел на Арена и чувствовал странную смесь ужаса и восхищения. Как этот человек ещё жив? Как он вообще дышал с такой раной на груди и таким количеством потерянной крови? И как у него ещё оставались силы на ругань?

Корвин только хмыкнул и отложил иглу. Он бросил быстрый взгляд на грудь Арена — туда, где зияла вторая рана, самая страшная. Края её почернели и расползались по коже ядовитыми прожилками, тонкими, как паучьи лапки. Запах от раны шёл сладковатый, гнилостный — так пахнет смерть, когда она уже совсем близко.

— С бедром закончили, — объявил Корвин. — Теперь грудь. И вот тут, генерал, будет по-настоящему больно.

Арен скосил на него мутные, воспалённые глаза.

— А это что было? Лёгкая щекотка?— он издал звук, похожий на смех, который тут же перешёл в надрывный кашель.

— Можно сказать и так, — Корвин взял скальпель, маленький, изогнутый, сверкнувший в лучах восходящего солнца. — Яд расползается. Если я его не вырежу — он дойдёт до сердца, и вы умрёте. Я должен вырезать поражённую ткань.

Арен смотрел на скальпель, и в его глазах — тех самых, что недавно видели Маркуса на звёздах, — промелькнуло что-то похожее на страх. Не страх боли. Он уже пережил столько боли, что её бояться не приходилось. Страх смерти. Страх того, что всё закончится здесь, в этой проклятой пустыне, вдали от друзей.

А потом он перевёл взгляд на Рогара. Наёмник смотрел на него. Их глаза встретились, и Рогар вдруг понял, что Арен не просто смотрит — он спрашивает. Без слов. «Ты останешься? Ты будешь держать меня до конца?»

Рогар коротко кивнул. Больше не требовалось.

— Режь, — сказал Арен. Голос его был тихим, хриплым, но в нём звучала та самая сталь, к которой Рогар уже успел привыкнуть.

Рогар налёг сильнее. Брон, всё это время сидевший в стороне, вдруг поднялся и подошёл ближе. Принц ничего не сказал — просто опустился на колени с другой стороны и взял Арена за руку. Генерал скосил на него удивлённый, затуманенный болью взгляд.

— Принц… — прошептал он. — Ты всё ещё здесь…

— Да, — голос Брона дрогнул. — Я не уйду.

Арен хотел что-то ответить, но в этот момент скальпель коснулся его груди — и слова застряли у него в горле. Он закричал.

Это был вопль, вырванный из самой глубины души, — страшный, надрывный, полный такой муки, что Рогар стиснул зубы до скрежета. Наёмник держал плечи генерала, чувствуя, как тело под его руками бьётся в конвульсиях, как мышцы напрягаются до предела, пытаясь вырваться, убежать от боли. Но убежать было некуда. Боль была внутри.

— Спокойно, спокойно, — Корвин работал быстро, с пугающей точностью. — Яд выходит. Видите? Ещё немного. Потерпите, генерал.

Арен не мог терпеть. Его тело делало то, что тело делает в такие моменты, — пыталось спастись. Он дёргался, выгибался, бил пяткой по песку, оставляя глубокие борозды. Ругань, которая лилась из его рта, была уже не связной — это был поток, лавина из проклятий, угроз, молитв и имён. Имён тех, кого он звал. Маркуса. Золока. Марена. Ирена. И странно — Брона. Он звал принца по имени, хотя вряд ли осознавал это.

— Ты! — Арен вдруг уставился на Корвина, и в его мутных глазах вспыхнула ярость. — Ты, смерти моей хочешь?!

— Нет Арен, — пробормотал Корвин, продолжая вырезать яд. — Я собираюсь вас вылечить. Если вы перестанете орать и дадите мне работать.

— Я буду орать столько, сколько захочу! — Арен снова выгнулся, когда скальпель прошёл по самому краю живой плоти. — Умирающие имеют право! — пришипел он.

— Умирающие не ругаются так, что становится страшно.

Рогар слушал этот диалог, и в его груди росло чувство, которое он никак не мог себе объяснить. Он был наёмником и убивал за деньги. Он не верил в героев, в великие цели, в «Лифию» как в идею, за которую стоит умирать. Но сейчас, глядя на Арена — разорванного, отравленного, но всё ещё сражающегося, всё ещё цепляющегося за жизнь с такой яростью, что казалось, сама смерть отступила на шаг, — он чувствовал себя частью чего-то большего. Чего-то, ради чего стоило жить и умирать.

— Держись, — сказал он одними губами. Арен не мог его услышать. Но Рогар всё равно сказал.

Корвин отложил скальпель. Его руки были в крови по локоть. Лицо старика побледнело, на лбу выступили капли пота, но выражение глаз оставалось спокойным, почти удовлетворённым.

— Яд вырезан, — объявил он. — Теперь — прижигание.

Арен уже не кричал. Его голос сорвался, и теперь он мог только хрипеть. Но он нашёл в себе силы усмехнуться.

— Давай… — прошептал он. — Заканчивай…

Корвин взял раскалённый металлический прут. Прут зашипел, коснувшись раны. Запах горелой плоти ударил в ноздри. Арен дёрнулся в последний раз — и обмяк. Сознание покинуло его.

bannerbanner