
Полная версия:
Лифия
Тишина.
Рогар отпустил плечи генерала и медленно выпрямился. Его руки дрожали — не от слабости, от напряжения, которое наконец-то можно было отпустить. Он посмотрел на Арена. Тот лежал неподвижно, бледный, как песок, но его грудь вздымалась и опускалась. Дышал. Жил.
— Всё, — сказал Корвин, отбрасывая прут и вытирая руки о какую-то тряпку. — Я сделал всё, что мог. Теперь — ждать. Если переживёт эту ночь — будет жить. Если нет… я ничего не мог сделать.
— Он переживёт, — сказал Брон. Его голос прозвучал неожиданно твёрдо. — Он сильный.
— Сила тут ни при чём, — Корвин покачал головой. — Тут нужно чудо.
— Может быть, чудо уже случилось, — сказал принц тихо. — Может быть, он уже получил его.
Рогар опустился на песок рядом с Ареном. Принц Брон всё ещё держал генерала за руку, и Рогар, поколебавшись, положил свою ладонь поверх руки принца.
Так они и сидели — втроём. Генерал, принц и наёмник. В пустыне, на окровавленном плаще, под бесконечным небом.
Ночь опустилась на пустыню быстро — без сумерек. Небо вспыхнуло звёздами, яркими и холодными, и воздух сразу стал зябким, колючим, пробирающим до костей. Днём песок дышал жаром, ночью же он отдавал тепло, и от этого над барханами поднималась лёгкая дымка, похожая на дыхание спящего зверя.
Они поели. Рогар оказался на удивление сносным охотником — ему удалось подстрелить двух пустынных зайцев, тощих, но съедобных. Корвин развёл маленький костерок, почти бездымный, и приготовил похлёбку в походном котелке, добавив туда какие-то травы из своего мешочка. Ели молча. Арену еда не требовалась — он всё ещё был без сознания, но Корвин несколько раз влил ему в рот воду, смешанную с отваром, и генерал глотал её рефлекторно, не просыпаясь.
На следующий день старый лекарь не отходил от Арена весь день. Он менял повязки, промывал раны остатками воды, которые были у него, проверял пульс, что-то бормотал себе под нос. К вечеру он объявил, что генерал выглядит лучше: жар спал, ядовитые прожилки на коже побледнели и начали стягиваться к центру раны. Но в сознание Арен так и не пришёл. Он лежал неподвижно, дышал ровно, и лицо его — бледное, осунувшееся — казалось лицом человека, который ушёл куда-то далеко и пока не готов возвращаться.
— Это хорошо, — сказал Корвин, когда Рогар спросил, почему генерал не просыпается. — Сон — лучшее лекарство. Если он проснётся сейчас, боль будет слишком сильной. Пусть отдыхает.
Наемник кивнул и ничего не ответил. Он вообще мало говорил в тот день. Обычно веселый и смешливый наемник сейчас был человеком действия, а не слов, и когда все действия были уже совершены, он чувствовал себя неуютно. Ему нужно было что-то делать — стоять на страже, охотиться, следить за горизонтом в поисках врагов.
Поэтому, когда наступила ночь и Корвин с Броном улеглись спать, Рогар остался караулить. Он сидел на невысоком бархане, положив меч на колени, и смотрел в темноту. Его глаза, привыкшие к ночным вылазкам, различали каждую тень и силуэт. Вокруг было тихо. Только ветер шуршал солью да где-то далеко, на самой границе слышимости, кричала ночная птица.
Брон уснул почти мгновенно. Он лёг рядом с Ареном, завернувшись в остатки своего плаща — ту часть, что не была пропитана кровью, — и закрыл глаза. Усталость навалилась на него, как каменная плита: трое суток без сна, переход через пустыню, битва в туннеле, чудовище, кровь, боль, страх. Его тело требовало отдыха, и сознание подчинилось — провалилось в темноту, глубокую и вязкую, как вода в старом колодце.
Но темнота не была пустой. В ней что-то было. Или кто-то.
Брон открыл глаза — и понял, что он больше не в пустыне.
Вокруг был сад. Знаменитые сады Элейма. Когда-то они считались чудом света — лабиринт из цветущих деревьев, фонтанов, мраморных беседок и прудов, в которых плавали золотые рыбки. Говорили, что сами маги помогали создавать эти сады в незапамятные времена.
Вот только сейчас сады выглядели… неправильно. Они были прекрасны — но какой-то призрачной, нереальной красотой. Цветы светились мягким серебристым светом. Вода в фонтанах текла беззвучно, словно жидкое стекло. Воздух был неподвижен, и в нём висела странная, звенящая тишина — такая глубокая, что Брон слышал биение собственного сердца.
Он пошёл по дорожке, выложенной белым мрамором. Ноги ступали бесшумно. Вокруг не было ни души — только деревья, цветы, фонтаны и этот странный, серебристый свет, льющийся неизвестно откуда.
А потом он увидел беседку.
Она стояла в центре сада — круглая, увитая розами, с куполом, поддерживаемым тонкими колоннами. Внутри беседки сидели двое. Мужчина и женщина. Брон подошёл ближе, прячась за деревьями, хотя какая-то часть его сознания понимала: это сон. Здесь не нужно прятаться, его все равно никто не увидит.
Мужчину он узнал не сразу. Ему потребовалось несколько мгновений, чтобы сопоставить черты — и отшатнуться от неожиданности. Это был советник Лу Кри, Но здесь, во сне, он был молод — лет двадцати, не больше. Его волосы, которые Брон привык видеть почти седыми, были тёмными, коротко стрижеными. Кожа была гладкой, смуглой, без той паутины морщин, что в будущем избороздят его лицо. Но глаза — глаза оставались теми же. Серые, холодные, они смотрели на собеседницу с выражением, которое Брон не мог разгадать, — не то настороженность, не то печаль, не то что-то третье, чему у него не было названия.
Женщина сидела напротив. Её лица Брон не видел — она была в плаще с глубоким капюшоном, который скрывал черты, оставляя видимыми только тонкие, бледные руки, сложенные на коленях. Но голос — голос был молодым, мелодичным, и в нём звучала странная, нечеловеческая усталость. Так говорят те, кто прожил слишком долго и видел слишком много.
— Они ушли? — спросил Лу. Его голос был таким же, как во сне, — низким, сдержанным, но в нём слышалось напряжение. Так спрашивают о том, что уже знают, но боятся услышать подтверждение.
— Да, — ответила женщина. Её голос был тих, но каждое слово падало в тишину сада, как камень в воду.
Лу Кри откинулся на спинку скамьи. Его пальцы, сжимавшие край стола, побелели.
— Все? — спросил он.
— Да, — подтвердила женщина. — они ополчились на людей. Хоть и не стали мстить, но покинули этот мир и закрыли за собой врата.
Капюшон дрогнул, но лица по-прежнему не было видно — только тень, только намёк на черты, которые Брон почти мог разглядеть, но не мог всмотреться.
Лу Кри молчал. Его лицо, сейчас было открытой книгой — боль, гнев, непонимание, скорбь. Брон смотрел на него и не узнавал. Этот человек был не похож на того Лу Кри, которого он знал: старого, хитроумного советника, который всегда держал всё под контролем и никогда не показывал своих чувств.
— Куда? — тихо спросил Лу Кри.
— Не могу сказать, — сказала женщина. — Они не могли оставаться в мире, который убил их друзей, но войны не в их природе, так как они созидатели. Хранители. Те, кто помогает расти цветам и течь рекам.
— В ты? — спросил Лу.
Женщина промолчала. Но Брон вдруг почувствовал, что она улыбнулась — не лицом, а как-то иначе, всем своим существом.
— И я уйду, Лу, — сказала она. — Но ты должен кое-что знать: без фей Аэлория умрёт. Магия, вплетённая в её камни, будет таять. Сады зачахнут. Фонтаны иссякнут. Город, станет обычным. А потом… — она замолчала, подбирая слова. — А потом придёт тот, кто захочет его разрушить.
— Когда это будет и кто? — спросил Лу Кри.
— Этого я не могу тебе сказать, да и имена не важны. Важно то, что Лифия осталась без защиты. Маги мертвы, феи ушли, а Великая оплакивает своих детей, и никто не знает, вернётся ли она когда-нибудь. Люди, остались одни.
Лу Кри опустил голову. Его пальцы, всё ещё сжимавшие край стола, дрожали.
— Почему я должен здесь находиться? Что я должен делать? — спросил он глухо.
— Выживать, — ответила женщина. — Помнить. И ждать. Быть может, однажды феи вернутся, а люди сами станут достаточно сильными, чтобы не нуждаться в защите. Но пока — они одни. И это их наказание.
Она поднялась. Плащ колыхнулся, и на мгновение Брону показалось, что он видит под капюшоном свет — мягкий, серебристый, как тот, что лился на сады Элейма.
— Я расскажу тебе ещё кое-что, Лу, — сказала она. — Старые заброшенные прииски на востоке, там глубоко под землёй, все еще лежит последний не тронутый драгоценный камень. Его не нашли и не раздели, однажды — возможно, через сто лет, возможно, через тысячу, — он проснется. Запомни: когда наступит время и человек, способный пробудить детей Великой, придёт — ты должен быть рядом.
Она шагнула в темноту, и её фигура начала таять, растворяться в серебристом свете.
— Прощай, дорогой, — донеслось уже почти из ниоткуда. — И помни: даже когда всё потеряно, всегда остаётся надежда.
Свет погас. Сад исчез. Беседка, фонтаны, цветы — всё растворилось, как мираж. И Брон провалился в темноту.
Он проснулся от холода.
Звёзды всё ещё горели над головой. Костерок почти догорел, только угли тлели алым. Рогар сидел на бархане, закутавшись в плащ, и смотрел в темноту. Арен лежал рядом, всё ещё без сознания, но дышал ровно и спокойно. Корвин спал, завернувшись в одеяло, и тихо похрапывал.
Брон сел, обхватив колени руками. Сон всё ещё стоял перед глазами — яркий, живой, невероятно реальный. Молодой Лу, женщина в плаще. Феи. Маги, превращённые в драгоценные камни. Прииски. «Ты должен быть рядом». В голове принца крутилось много мыслей и каждая была была нелепей предыдущей. Когда-то давно, советнику приказали ждать, но кого? Брон не мог об этом думать, для него было легче представить, что ему приснился обычный сон.
Он посмотрел на свои руки. Они всё ещё дрожали.
— Что с тобой? — раздался голос Рогара. Наёмник повернулся и смотрел на него пристально, изучающе.
— Сон, — ответил Брон. — Мне приснился сон.
— Страшный?
— Нет, — Брон покачал головой. — Странный. Я видел молодого советника. Он говорил с кем-то… с женщиной в плаще. Она рассказывала ему о феях.
— У всех бывают странные сны, — сказал он. — Особенно в пустыне. Особенно после того, что мы пережили.
— Я не понимаю Рогар, мне кажется это был не просто сон, — упрямо сказал Брон. — Это было… как воспоминание. Но не моё.
Рогар снова помолчал.
— Тогда запомни его, — сказал он наконец. — Если это было важно — запомни. Может быть, однажды ты поймёшь, что оно значит.
Брон кивнул. Он лёг обратно, натянул остатки плаща до подбородка и уставился в небо.
А где-то далеко-далеко, на востоке, в заброшенных приисках, советник Лу Кри сидел у костра и смотрел на карты, он был уже стар. Его волосы были седы, лицо покрыто морщинами, но глаза оставались теми же — серыми, холодными, и он помнил всё, что сказала ему женщина в плаще много лет назад.
Он ждал того, кто придёт и разбудит последнего ребенка Великой.
И сам не знал, что этот человек уже видит его во сне.
Воссоединение.
Арен открыл глаза.
Первое, что он почувствовал, был голод. Зверский, нестерпимый, выворачивающий внутренности голод, какого он не испытывал, кажется, никогда в жизни. В горле пересохло, губы потрескались, но желудок требовал еды с такой настойчивостью, что генерал едва не рассмеялся.
Он попытался приподняться на локтях, и тело тут же отозвалось вспышкой боли. Раны — и на ноге, и на груди — напомнили о себе разом, острые, пульсирующие, но уже не такие, как вчера. Вчера была агония. Сегодня просто боль.
— Слава Великой, — прохрипел он, падая обратно на плащ. — Я жив.
Рогар, сидевший рядом и полировавший меч, вздрогнул от неожиданности. Его лицо, вдруг осветилось такой неприкрытой, мальчишеской радостью, что Корвин, возившийся с котелком, замер с ложкой в руке.
— Арен! — наёмник отбросил меч в сторону, даже не заметив этого. — Ты очнулся! Ты действительно жив!
— Тише, тише, — Арен поморщился, но глаза его смеялись. — Не кричи так. Я только что проснулся, а ты уже хочешь, чтобы я оглох?
Рогар опустился на колени рядом с ним, схватил его за руку, сжал — и вдруг, совершенно неожиданно для самого себя, рассмеялся. Смех у него был хрипловатый, лающий.
— Ты живой, — повторил он, словно всё ещё не веря. — Я думал… я боялся… Арен, ты даже не представляешь…
— Представляю, — Арен слабо сжал его ладонь в ответ.
Рогар смутился. Наёмник с сомнительным прошлым, завсегдатай игорных домов, человек, который не раз и не два брался за грязную работу, если за неё хорошо платили. Он должен был быть циничным, жёстким, лишённым сантиментов. Но сейчас, глядя на ожившего Арена, он не мог — да и не хотел — скрывать, что счастлив. Просто счастлив, как ребёнок, нашедший потерянного друга. Или как воин, который думал, что потерял командира, и вдруг понял, что он жив.
— Есть хочешь? — спросил он, внезапно становясь деловитым. — У нас осталась похлёбка. И лепёшки. Корвин, он есть хочет! Дай ему похлёбки!
— Я слышу, — Лекарь подошёл с миской в руках. — Не кричи. Генералу нужен покой, а не твои вопли.
— Я не воплю, — Рогар взял миску и осторожно, почти благоговейно поднёс её к губам Арена. — Пей. Осторожно.
Арен сделал глоток, другой, третий. Похлёбка была жиденькая, почти пустая, но ему она показалась вкуснее всего, что он когда-либо ел. Он пил и чувствовал, как тепло разливается по телу, как оживают замёрзшие конечности, как возвращается жизнь.
— Ты кормишь меня с ложечки, — заметил он, усмехнувшись. — Как младенца.
— Сейчас ты и есть младенец, — буркнул Рогар, но улыбка на его лице не гасла. — Лежи и пей.
— Слушаюсь.
Принц Брон сидел в стороне, обхватив колени руками, и смотрел на эту сцену с непонятным, щемящим чувством. Он должен был радоваться — Арен жив, это же чудо, все так этого ждали. Но радость не приходила. Вместо неё внутри ворочалось что-то тёмное, липкое, похожее на зависть и тоску одновременно. Эти люди были связаны чем-то, чего он не понимал. Они заботились друг о друге. Они были готовы умереть друг за друга, улыбались и смеялись, хотя вокруг была пустыня, смерть и война. А он сидел в стороне и не мог разделить их тепла.
Сон не выходил у него из головы. Вернее, сны. Ему вообще часто снились странные сны — он привык к ним, как привыкают к хронической болезни. Но чаще всего ему снился Жерар из Элейма. Сны были яркими, живыми, почти осязаемыми — и после них реальность казалась блёклой, пустой, бессмысленной.
Сегодня ему снился не Жерар. Ему снился Лу Кри. Но ощущение было тем же — словно кто-то или что-то пыталось ему что-то сказать, а он не мог разобрать слов.
Он потёр виски, прогоняя остатки сна. Бесполезно. Картинка стояла перед глазами: молодая женщина в плаще, серебристый свет, слова о феях и мёртвых магах. И советник Лу — молодой, тёмноволосый.
«Почему мне снятся чужие воспоминания?» — подумал Брон, но вслух ничего не сказал.
А потом на горизонте появилась фигура.
Сначала это была просто точка — тёмная, едва различимая в мареве нагретого воздуха. Рогар заметил её первым и тут же напрягся, потянулся к мечу. Но уже через несколько мгновений его лицо разгладилось, и он издал короткий смешок.
— Только гляньте, — сказал он. — Это не ваш великан?
Точка росла, обретала очертания, и вот уже можно было разглядеть огромную, почти двухметровую фигуру, широкие плечи, тяжёлую поступь. Золок шагал по пескам так, словно это была не пустыня, а дворцовая мостовая, — уверенно, мощно, размашисто. Его лицо сияло. Он улыбался — широко, открыто, так, как улыбаются люди, у которых всё получилось.
Он почти бегом преодолел последние метры и уже собирался заключить генерала в свои медвежьи объятия, но осёкся, увидев, в каком состоянии тот находится. Улыбка сползла с его лица мгновенно, как краска под дождём. Он замер, разглядывая зашитую, перевязанную ногу, чёрные нити швов на груди, бледное, осунувшееся лицо друга.
— Что случилось? — голос его упал до шёпота. — Арен… кто это сделал?
— Чудовище, — ответил Рогар, опередив генерала. — В подземелье. Там была тварь, которая видимо охраняла сокровища, и напала на нас.
— Чудовище? — Золок перевёл взгляд на Брона.
— Я ничего о нем не знал.
— Потом, — прервал его Арен. Голос генерала был слабым, но твёрдым. — Потом разберёмся. Золок, не стой столбом. Сядь. Расскажи, что у тебя.
Генерал медленно опустился на песок. Вся его радость куда-то испарилась, сменившись глубокой тревогой. Он смотрел на Арена и не мог отвести взгляда от ран — от этих грубых, неуклюжих швов, от почерневших краёв, от бледности, которая всё ещё не сошла с лица генерала.
— Я должен был быть здесь, — сказал он глухо.
— Ты должен был быть там, где ты был, — Арен поморщился, поправляя повязку на груди. Рассказывай.
Золок вздохнул. Он долго молчал, собираясь с мыслями, и наконец заговорил — тихо, медленно, словно каждое слово давалось ему с трудом.
— Я был на Пепельной границе по поручение советника, этот старый плут солгал мне и отправил завоевывать трон Альзахара. Наверное сейчас не время, но моя настоящая фамилия Альтаир.
— Альтаир? — Арен приподнял бровь. — Ты? Князь Пепельной границы? Великая, у меня в друзьях целый князь, а я и не знал.
— Я сам был уверен, что потерял свой шанс на правление после того, как меня забрали в Аэлорию, — Золок криво усмехнулся. — А теперь, — он развёл руками, — теперь мне говорят, что я должен править.
— Должен, — кивнул Арен. — Но, судя по твоему лицу, что-то пошло не так.
— Всё пошло не так! — Золок ударил кулаком по песку. — Я приехал в Альзахар. Красивый и жестокий город, если не считать пепла, который сыплется с неба круглые сутки. Знатные семьи ненавидят Вэллу и ее наемников, которые терроризируют народ, но терпят. Я думал — они примут меня. Я законный наследник. И что? Две недели я обивал пороги, рассылал приглашения. И тогда я решил: если они не хотят видеть во мне законного правителя, они увидят во мне тирана. Я сделаю то же, что сделала Вэлла. Я стану таким же узурпатором, как она. Я уверен, что смогу помочь этим людям и защитить их от Ферии. Я смогу дать им то, чего они не имеют сейчас: порядок, безопасность, закон. Вэлле плевать на жителей, мне же нет.
Он замолчал. Молчание затянулось.
Арен смотрел на него долгим, изучающим взглядом. Потом медленно, морщась от боли, протянул руку и положил ладонь на плечо друга.
— Ты дурак, Золок, — сказал он.
— Почему?
— Дурак, — повторил Арен, и на его губах мелькнула слабая, но тёплая улыбка. — Но дурак благородный.
Золок открыл рот, чтобы возразить, но Арен уже продолжал:
— Ты говоришь, что станешь тираном и захватишь власть силой. Но посмотри на себя. Тиран не хочет помогать людям, жертвуя при этом своей репутацией. Тиран не переживает из-за того, что знатные семьи его не приняли.
— Я переживаю не из-за себя, — буркнул Золок. — Я переживаю из-за Лифии. У нас война, а Лу Кри ждёт меня, а я…
— Лу подождёт, — Арен махнул рукой и тут же поморщился от боли. — Этот старый лис умеет ждать.
— Все планы Вориана провалились. Остался только один путь — сила.
— Вориан? — Арен оживился. — Ты говорил со слепым звездочетом?
— Ты его знаешь?
— Маркус рассказывал. Давно, когда я ещё был мальчишкой. Вэриан — не просто звездочёт, он один из последних, кто помнит старые обычаи Пепельных земель. Если он что-то тебе советовал, к этому стоит прислушаться.
Золок нахмурился.
— Его советы ни к чему не привели. Четыре плана — и все провалились. Теперь он предлагает мне идти в жерло вулкана. Говорит, что есть какой-то Закон Испытания Огнём. И если я войду в Огненное Сердце и вернусь живым, никто не посмеет отрицать моё право на трон. Но, Арен, это безумие. Вулкан активен. Он извергает пепел уже двести лет. Как я войду в жерло и выйду живым?
— Видимо слепец все же безумен.
Рогар, наблюдавший за ними с улыбкой, протянул миску с похлёбкой. Корвин добавил лепёшку. Золоку представили лекаря и перечислили все его заслуги, поговорив, друзья убедили Корвина идти с ними.
Брон сидел в стороне и молча смотрел, как эти странные люди — генерал, наёмник, лекарь, князь — смеются, подкалывают друг друга, перебрасываются шутками и всерьёз обсуждают, сколько именно бочек вина они выпьют, когда всё это закончится.
Ему было неуютно и тепло одновременно. Он не понимал, как эти два чувства уживаются в нем.
Они шли уже второй день без воды.
Пустыня не знала пощады. Солнце висело над головой, как раскалённый медный щит, и воздух дрожал, плавился, струился над песком призрачными волнами. Губы потрескались и кровоточили. Языки распухли и стали шершавыми, как наждак. Глотать было нечего — слюна давно исчезла, оставив во рту горький, металлический привкус. Даже говорить стало трудно: каждое слово царапало горло, как сухой песок.
Лошади страдали больше всех. Та, что везла золото, начала хрипеть ещё на рассвете. Её бока тяжело вздымались, с губ свисала густая желтоватая пена, а глаза закатились, обнажив кроваво-красные прожилки. Рогар шёл рядом, держа её под уздцы, и тихо разговаривал с ней — не словами даже, а каким-то низким, успокаивающим ворчанием, какое обычно используют конюхи. Наёмник не мог спокойно смотреть на страдания животного.
— Потерпи, девочка, — бормотал он. — Ещё немного.
Лошадь косила на него налитым кровью глазом и продолжала идти. Она верила ему, или просто не умела сдаваться.
Арен ехал впереди. Он держался в седле из последних сил — бледный, с заострившимися скулами и тёмными кругами под глазами. Его раны, наспех зашитые Корвином в пустыне, ныли и пульсировали при каждом шаге лошади. Левая нога, разорванная когтями чудовища, онемела и не слушалась. Грудь горела огнём — там, где скальпель Корвина вырезал ядовитую плоть, теперь натягивались грубые швы. Но генерал не жаловался. Он смотрел вперёд, на горизонт, где уже проступали очертания предгорий, и думал о том, что должен доехать. Должен. Потому что если он не доедет — всё будет зря.
Принц Брон ехал на второй лошади. Он тоже молчал, но его молчание было другим — тяжёлым, угрюмым, полным невысказанных мыслей. Сон не отпускал его, он не понимал, зачем ему приснилось это. Все свободное время он думал о своих снах и не понимал, почему Лу Кри, стал вдруг частью его сновидений. Но где-то глубоко внутри зрело странное, тревожное предчувствие: шахты — это начало. Начало чего-то огромного. Чего-то, что изменит всё.
Золок шёл пешком во главе отряда. Его огромная фигура, возвышавшаяся над всеми, была видна издалека. На его плече висел мешок с золотом — он настоял на том, чтобы нести часть груза самому, облегчая ношу лошади. Великан шагал размеренно, упрямо, и его лицо, обветренное и обожжённое солнцем, выражало мрачную решимость. Он думал о Вэлле, и о черной сотне. Ведь если он не победит, то наемники будут подчиняться не ему.
Корвин плёлся в хвосте отряда, опираясь на посох. Старый лекарь был худ и жилист, как высушенный пустыней корень, но держался на удивление бодро. Его сумка болталась на плече, и он то и дело поправлял её, проверяя, не развязались ли ремни. В сумке лежали остатки бинтов, несколько склянок с отварами, иглы, нитки и скальпель — тот самый, которым он вырезал яд из груди Арена. Сейчас эти инструменты казались бесполезными: от жажды не спасёт скальпель, от солнечного удара не поможет игла. Но Корвин знал — они понадобятся позже. Когда доберутся до шахт и начнётся настоящая война.
Старый колодец, на который рассчитывали путники, оказался пересохшим — только сухая, потрескавшаяся глина на дне да горсть мёртвых насекомых. С тех пор они не встретили ни одного источника. Ни ручья. Ни даже намёка на влагу.
И тогда они запели.
Первым начал Золок. Его низкий, грудной голос, похожий на гул далёкого горна, разорвал тишину пустыни неожиданно и властно. Он пел старую лифийскую балладу — ту, что знал с детства. О воине, который шёл через пустыню, чтобы спасти свой народ, и не сдался, даже когда всё было потеряно.
— Вставай, о воин, заря занялась, — выводил Золок, и его голос плыл над песками, как дым над костром. — Вставай, о воин, труба протрубила…

