Печать Мары: Стрела

Они вышли из Немецкой слободы. Василь остановился, не зная, куда вести её дальше, но женщина едва заметно дернула его за рукав, легким кивком указывая направление. Он кивнул и пошёл. Шли вдоль Яузы по раскисшей улице. Река текла мрачная, мутная, как его мысли в тот момент, когда он шагал к Яузским воротам Белого города. Под сапогами чавкала грязь, вода переливалась из луж в лужу. Леди Гамильтон куталась в платок. Иногда Василю казалось, что её плечи дрожат. Но он не мог сделать ничего, не привлекая лишнего внимания редких прохожих. У неприметной калитки в сером заборе небольшой усадьбы она остановилась. Постучала коротким, явно условленным стуком. Сначала – тишина. Потом за забором раздались шаги: тяжёлые, размеренные, всё ближе.

Неожиданно, прежде чем Василь успел понять, она повернулась к нему. Шагнула вперед. Её руки легли ему на шею, и холод дождя исчез. Губы, тёплые и мягкие, коснулись его губ. В этот поцелуй она вложила всё. Благодарность, отчаяние, вызов и ещё что-то, чему он боялся дать имя. За спиной загремел замок. Она отстранилась так же внезапно, как и подошла. Не сказав ни слова, шагнула в дверной проём и исчезла в полутьме двора.

Василь остался на пустой улице. Дождь стекал по лицу, пропитанный водой кафтан лип к телу, но он этого не чувствовал. Погруженный в свои мысли, он в задумчивости прошёл мимо невзрачного мужичка, что стоял в тени раскидистой ивы. Тот проводил Василя пристальным взглядом, осторожно огляделся по сторонам и не торопясь двинулся следом за ним.

Глава 5: Новодевичий монастырь

Вечер уже клонился к ночи, и в приказной избе Разбойного приказа становилось тише. Писцы и подьячие расходились: кто в кабак, кто по домам. Внутри тянуло дымом от свечей, пахло сырой бумагой, чернилами и тёплым воском.

Василь сидел за тяжёлым столом, заваленным грамотами, челобитными, гончими листами и записями роспросов. Прямо напротив, на лавке, вольготно развалился Иван Круглов – широкоплечий, с проседью в бороде, в поношенном, но чистом кафтане. Он медленно тянул медовуху, поглядывая в сторону двери, словно ждал, что кто-то войдёт. Пить в приказе было запрещено, но дьяк Дашков с утра уехал в разъезды, и можно было немного расслабиться. Квасом, разумеется, – так, по крайней мере, уверял Василя сам Иван, наливая себе очередную чарку.

Василь знал, что Круглов раньше служил в Посольском приказе, и решил навести через него кое-какие справки о своей новой знакомой. Прямого вопроса задавать не стал, но Круглов всё равно всё вывернул по-своему:

– Значится, на чаепитии с ней познакомился, – сказал он тихо, чуть подаваясь вперёд. – Я тоже как-то там был… – тут он немного смешался. – За стол меня тогда не садили, чином не вышел, но Гамильтонову видел. Да… женщина она приметная, спору нет.

Круглов замолчал, чуть прикрыв глаза. Василь едва заметно улыбнулся – крепок, видно, нынче был квас, но для разговора это только в пользу. И точно:

– А ты знаешь, кто она на самом деле?

Василь чуть пожал плечами, но предположение своё озвучил:

– Англичанка?

Круглов хмыкнул, отставляя кружку:

– Так её тут зовут – немка аглицкая. А она-то, по правде, из скотских немцев, Гамильтонова… Род-то ейный королевский. В Англию, знамо, попала, когда у них своя смута была, «кавалеры» супротив «шляп круглых» кровь друг другу пускали. Тогда Артамон Сергеевич Матвеев и привёз её в Москву. Лет десять назад это было… шуму в Посольском приказе наделало.

Он кивнул, усмехнулся, видимо что-то вспоминая, и продолжил:

– Ну, тут понятно крестилась она в нашей вере, стала Евдокией Григорьевной. Сичерь Авдотья. Но вот что дивно… В Посольских бумагах писали её не «боярыней Матвеевой», а прям всюду, на англицкий манер, понимаешь… «светлейшая княжна Евдокия Григорьевна Гамильтонова». А знаешь, почему?

Василь отрицательно покачал головой.

– Авдотья-то наша – королевских кровей. Вот… И титул этот неспроста. От Брюса, который Роберт был, от ихнего скотского, то бишь шотландского, короля род свой ведёт…

– А разве Брюс из Гамильтоновых был?

Остроумов недовольно поморщился от вопроса:

– Ты либо слушай, либо сам обо всём дознавайся…

После этого Василь слушал, не перебивая. В соседней палате, видимо пакуя пыльные свитки, шумно чихнул писец. Василь перекрестился на иконы в красном углу, а затем снова повернулся к Круглову. Тот словно ждал его внимания:

– Говорят и другое, – он понизил голос до шёпота. – Юрка Остроумов, товарищ мой, в Англии с Матвеевым был. Так вот, он говорил, Царство ему Небесное, что в скотском имении, где эта Гамильтонова жила тогда, под самим Динбургом, случилось что-то. Позор ли, беда ли – точно никто не знает. Только Матвеев честь её спас и там же обвенчался. Хотя Юрка говорил – не от жалости, а чтобы делу посольскому помочь. Артамон Сергеевич-то…

Круглов оборвал себя на полуслове и, не закончив фразы, замолчал. Отпил ещё из чарки и уставился в мутное стекло окна. Потом снова перевёл взгляд на Василя и тихо добавил:

– Так что, братец, с такими бабами не шутят. Тень за ними длинная тянется. Хотя… Гамильтонова красавица. Волосы как шелк, так и лились. Э-э-эх… – проронил Круглов, видимо погрузившись в приятные воспоминания. – Только стара небось уже… А, Василь? Стара? Поди, лет тридцать ей уж с гаком…

Василь ничего не ответил. Встал из-за стола и стал прибирать разбросанные свитки, не обращая внимания на пьяную усмешку Круглова.

#

Не успел Василь прийти в себя после событий в Немецкой слободе и разговора с Кругловым, как уже через пару дней, ранним утром, получил записку. Видно было – не только он умел наводить справки. Кто-то забросил её с улицы, завернув камень в кусок бумаги.

На листке, чуть смятом по краям, не было ни печати, ни подписи. Только несколько слов, выведенных аккуратным, нарочито разборчивым почерком: «Лросеплтий лощом. Пошоцешигий ропалкымь. Фашкма. Укмепя».

Василь произнёс слова вслух, словно пробуя их вкус. Очевидная бессмыслица. Ни тайнописи, ни привычного шифра с перестановкой, ни замены на цифры. Слова выглядели так, будто их составили из обрывков разных речей.

Он сел за стол, зажёг пару свечей и принялся вглядываться в строки. Первая мысль – азбучная или числовая замена. Но в каждом слове гласные стояли на своих местах, а согласные явно были чужие. Василь вспомнил, как Круглов рассказывал: несколько лет назад в Посольском приказе перехватили письмо, зашифрованное старой литореей – заменой согласных по «двум столбцам». Буквы с начала алфавита в одном, с конца – в другом. Метод простой, старый, но надёжный. Он достал чернильный рожок, обмакнул перо и быстро вывел на полях два столбца:

Б В Г Д Ж З К Л М Н П Р С Т Ф Х Ц Ч Ш Щ

Щ Ш Ч Ц Х Ф Т С Р П Н М Л К З Ж Д Г В Б

Первое слово сразу поддалось: «Лросеплтий» обернулось в «Смоленский». «Лощом» стало «собор». Дальше всё сложилось само: «Смоленский собор. Новодевичий монастырь. Завтра. Утреня.»

Василь откинулся на спинку лавки. Кто-то звал его в Смоленский собор. Завтра. К утрене. Он догадывался, кто. Леди Гамильтон? Но почему через записку, да еще с шифром? А вообще, она ли это? Он снова взглянул на ровные, выверенные строки. Бумага – тонкая, дорогая, не московской мануфактуры. Он сам много писал в Разбойном приказе, но бумага там была совсем другая. С водяными знаками-филигранями и, главное, с клеймом мануфактуры, где она была сделана. Василь поднес листок к носу. От неё тянуло лёгким запахом ладана и воска. Почерк – настоящий устав, без клякс, каждая буква – как в образцовой приказной книге. Ни ошибки, ни смазанной черты.

Леди Гамильтон. Чужеземка из скотских немцев. Давно в Москве, православная, говорит по-русски без акцента. Но вот так, безупречно вывести кириллицу… Может, действительно так хорошо пишет? Или специально показала, что может? Шифр – стародавняя литорея, какую младшие подьячие использовали ещё при царе Василии. Настолько прост, что любой более-менее грамотный писарь разберёт её за час. Может, она и хотела, чтобы он прочёл. Почему на русском? Может, она думала, что он не знает английского? Или, наоборот, хотела, чтобы письмо выглядело невинно, если попадёт в чужие руки.

Он поднялся, прошёлся по горнице, снова вернулся к столу. Всё казалось нарочито простым, словно игра или проверка: догадается ли он и придёт ли. Василь положил листок на стол, провёл ладонью и тихо сказал:

– Ну что ж, Авдотья Григорьевна… сыграем по вашим правилам.

#

Василь приехал к Новодевичьему монастырю задолго до начала литургии. Привязал коня у монастырских ворот. Дорога была недолгой: от Варварских ворот Китай-города, где он жил неподалёку от тюрьмы Разбойного приказа, до монастыря – всего-то четыре версты.

Приехал слишком рано. До службы оставался ещё час. Литвин проверил узду, убедился, что конь привязан крепко, и решил пройтись. Хотелось размять ноги и заодно обдумать всё, что происходило в последние дни.

Летнее утро было ясным и тихим. Над Москвой-рекой ещё стлался тонкий утренний туман. Вода в прудах перед стенами монастыря отливала мягким серебром. Солнце только поднималось, золотя верхушки лип и тополей. В воздухе смешивались тёплый запах травы и лёгкая прохлада от воды. Смоленский собор высился за монастырской стеной. Белокаменные стены были чистые, словно их только что омыл дождь. Они даже немного сияли в лучах восходящего солнца. Чёрные купола, напротив, резко выделялись на фоне голубого неба. Василь постоял немного, любуясь этим видом.

Тем временем к резному каменному порталу с тонкими колонками и выцветшей фреской над входом стали подходить люди. Василь понимал, что пришёл слишком рано, но сердце то и дело подталкивало его ближе к дверям. Наконец он не выдержал и влился в поток прихожан. Перед входом перекрестился, отвесил поясной поклон и переступил высокий каменный порог.

Внутри царила полутень. Каменные стены ещё хранили ночную прохладу. Но там, где через оконные проёмы пробивались солнечные лучи, золото икон сияло особенно тепло и ярко. Иконостас Смоленского собора – высокий, в несколько ярусов – вздымался к самому своду. Витая резьба, золочёные детали, киноварные фоны икон переливались в свете свечей. В центре – образ Одигитрии, Смоленской Божией Матери, в тёмном окладе, украшенном жемчугом и камнями. Взгляд Богоматери был строг и мягок, словно проникал в самую душу. Василь встал на мужской стороне, чуть в стороне, но так, чтобы видеть входящих. Служба ещё не началась. Прихожане степенно занимали места. Зажигались свечи, воздух наполнялся теплом воска и запахом ладана.

И тут он увидел её. Леди Гамильтон – Авдотья Григорьевна Матвеева – вошла через северный вход. Шла неторопливо, с достоинством. На ней была светлая летняя суконка и повязанный по-русски платок. Когда солнечный луч упал на её лицо, Василь заметил лёгкий румянец на щеках и мягкий блеск глаз. Она приложилась к иконе и осталась стоять неподалёку.

– Избранная от всех родов Небесных и земных Царице,

Пресвятая Богородице Одигитрие,

…благодарственное пение возносим Ти, раби Твои.

Литвин даже не заметил, как началась служба. Невидимый глазу хор запел мягко, протяжно. Слова молитвы текли, как тихий летний ручей, но Василь слышал их лишь вполуха. Его взгляд снова и снова находил её среди женщин в платках, старух с восковыми свечами и монахинь в чёрных одеждах. Иконостас сиял золотом, хор выводил чистые ноты, а в груди у Василя звенело тревожное и одновременно сладкое чувство. Начался Богородичный акафист.

– Радуйся, Бога Отца благоволением Осененная;

Радуйся, Бога Сына Мати Преблаженная;

Радуйся, Бога Духа Святаго Обитель нетленная.

Он видел только леди Гамильтон. Она стояла у иконостаса, держа тонкую свечу. Пламя дрожало, вытягивалось, словно само тянулось к её лицу. И вдруг – золотистая прядь выскользнула из-под платка. Медленно, словно в тягучей воде, она упала на щёку. Авдотья едва заметно коснулась её пальцами…, но прядь снова сползла, как будто не желая покориться.

И тогда она обернулась. Сначала – лёгкий поворот плеча, потом плавный изгиб шеи. Свет свечи зацепился за скулу женщины, скользнул к ресницам и вспыхнул крошечной искрой. Её губы чуть приоткрылись – не для слова, а как у человека, внезапно встретившего взгляд, которого ждал… и боялся.

Василь ощутил, как всё вокруг замерло. Шорох одежд, скрип половиц, запах ладана – всё ушло на дальний план. Осталось только это пространство между ними. В нём не было расстояния – только напряжённая тишина и два взгляда, встретившиеся, как клинки в дуэли.

– Радуйся, Тройческия Тайны Вестнице, миру явленная;

Радуйся, лика ангельскаго Удивление;

Радуйся, рода человеческаго Прославление;

Радуйся, горняя с дольними Примирившая.

И вот – глаза. Тёмные, глубокие, с теплом, от которого в груди что-то опасно дрогнуло. В них – лёгкий вызов, тень тревоги… и та искра, что не принадлежит молитве. Василь не мог отвести взгляда. Он даже не дышал. Казалось, если сделать вдох, то этот неповторимый миг исчезнет навсегда. Она опустила веки, медленно склонила голову и вернулась к молитве. Контакт оборвался, будто кто-то перерезал невидимую нить, коротая их связала. Василь ощутил это почти физически. Резкий холод, пустоту, как после утраченного слова, которое он так и не успел сказать. Литвин отвёл взгляд, но знал – этот миг ещё долго будет стоять у него перед глазами. Её образ. Солнечный луч на её лице, блеск глаз и то короткое мгновение, в котором вместилось всё. И запрет, и желание, и предчувствие.

– О, Царице Пресвятая, Христа Бога нашего Мати, любовию Твоею всех объемлющая, Пречистая Богородице Марие!

Он не сразу понял, что вновь слушает службу. Слова, ритм, дыхание молитвы – всё это, как вода, медленно наполняло его изнутри, смывая остатки тревоги.

– Приими сию молитву нашу, воистину едиными усты и единым сердцем, со умилением и надеждою ныне Тебе приносимую.

Василь глубоко вдохнул. Ладан и восковый дым, тихий звон кадила, тёплое золото икон – всё сплелось в единый мирный узор. Он почувствовал, как выпрямляется спина, как плечи перестают быть напряжёнными. И было облегчение. Он ощутил его, словно невысказанная молитва была услышана Богом. Как будто взгляд рабы Божьей Авдотьи, короткий и полный скрытого, был не запретом, а благословением.

– Во храм же благолепный, от иконы Твоея Смоленским нареченный, идеже древле образ Твой дивно прославися и ныне пребывает, благоговейно входяще, непрестанно будем, осеняемии Твоим благодатным Покровом, хвалити и превозносити святое и великолепое имя Отца и Сына и Святаго Духа, в Троице Единаго, славимаго и покланяемаго Бога, во веки веков. Аминь.

После последнего благословения хор ещё тянул последние аккорды, а прихожане уже осторожно двигались к выходу. В тяжёлых створках дверей загудел тёплый июльский воздух – с запахом солнца, нагретого камня и свежескошенной травы с монастырских лугов.

Василь остался стоять чуть в стороне, пропуская тех, кто торопился. Он видел, как леди Гамильтон, приложившись к иконе, какое-то время стояла перед ней на коленях. Потом медленно отошла, снова перекрестилась и вошла в общий поток. Он надеялся, что она обернётся… и посмотрит на него. Но напрасно. Она уходила вместе со всеми, так и не повернув головы. Её светлый платок легко выделялся среди тёмных головных уборов. Василь следил за ним взглядом, а потом двинулся за ней следом.

#

На монастырском дворе солнце, уже поднявшееся в зенит, било в глаза, золотило купола и играло бликами на воде пруда. Василь и не заметил, как пролетели три часа. Люди расходились: кто-то спешил к воротам, кто-то задерживался, беседуя со знакомыми на соборной площади. Кто-то вёл душеспасительные разговоры с монахинями или священниками. Леди Гамильтон шла неспешно, словно ей некуда было торопиться. Василь хотел обогнать её, попасться на глаза. Но каждый раз между ними оказывался кто-то – то старуха с клюкой, то мальчишка со связкой свечей, то монахиня в чёрном.

Он уже почти настиг её. И тут – будто почувствовав его приближение – она вдруг остановилась. Повернула голову. Их взгляды встретились. Не улыбка – нет. Скорее тень улыбки, лёгкая, как рябь на воде, скользнула по её губам. В глазах – короткая вспышка тепла и что-то ещё, невыразимое словами. Мгновение – и всё. Она отвернулась и двинулась дальше. У самых ворот её встретила статная женщина в дорогом сарафане. Пара коротких фраз, лёгкий кивок головы и дальше женщины уже пошли вместе. Леди Гамильтон, даже не оглянувшись, вышла за пределы монастыря.

Василь остался стоять в недоумении. Всё смешалось: и записка, и долгожданная встреча, и этот странный холод после её ухода. Зачем она позвала его? Чтобы обменяться парой мимолётных взглядов? Или… Он задержался в тени липы, глядя ей вслед. Сердце билось быстрее, а в памяти уже звучали слова Круглова: «С такими бабами – не шутят. Тень за ними длинная тянется…» Тень…

И вдруг, на краю толпы, он заметил лицо. Серое, неприметное – и в то же время знакомое. Человек, что в тот дождливый вечер прятался под ветвями ивы у калитки, теперь стоял всего в нескольких шагах от ворот. Делал вид, будто разглядывает уток в монастырском пруду. Василь сделал шаг к нему – но тот тут же попытался раствориться в людском потоке.

#

Василь осторожно двинулся за незнакомцем. Он старался идти быстро, но так, чтобы не выдать спешки. Человек в сером, с неприметным лицом, пересёк двор у ворот. Потом как бы невзначай оглянулся и двинулся в сторону улицы, ведущей к Девичьему полю. Проходя мимо монастырской ограды, Василь чувствовал, что стало жарко. Каменные стены отдавали тепло, пахло пылью, конским навозом и легком ароматом яблок из монастырских садов. Толпа была не густой, но достаточно плотной, чтобы прикрыть погоню. Человек в сером шёл ровно, больше не оглядываясь. Но в движениях его была странная скованность. Так двигаются те, кто знает, что за ними следят. Около лавки с пирогами он довольно резко перешел на другую сторону улицы. Василь обогнул торговца следом за ним и тут же остановился. Серого человека нигде не было. Проулок. Почти незаметный, узкий и темный. Василь поправил саблю на боку. Если что, там не с ней не развернуться. Досадливо сплюнул и сделал шаг в темноту.

Проулок был не такой узкий, как показался с улицы. Он просто казался таким из-за нависающих крыш и плотно стоящих домов, заборов и сараев. Пахло смолой, кислой капустой и соленьями. Открытые бочки с солёной рыбой стояли прямо на краю мостовой. Работники в замызганных фартуках, встав в цепочку, передавали друг другу ведра воды из водовозной телеги. Василь мог их разогнать одним движением, но непременно поднялся бы шум. Поэтому литвин решил, что лучше будет чуть задержаться. Тем более, что в тот момент совсем недалеко впереди мелькнул серый кафтанишка. Мелькнул и пропал…

Василь рванулся вперед. Чуть не сбил с ног одного из работяг. Тот ругнулся ему в спину, но литвин даже не оглянулся. Грохоча сапогами по деревянной мостовой, выскочил из темного проулка… Пусто. Мужичок в сером кафтане словно сквозь землю провалился. Дома кончились. Только густая зелень огородов, перечеркнутая редкими черточками заборов. Да золотистая даль ещё не убранных полей, уходившая под самые стены Земляного города. И медленно стекавшая к Москва-реке пыльная дорога, и редкие прохожие, занятые своими делами. Василь остановился. Снова обвёл взглядом окрест и обернулся. На миг ему показалось, что у стены одного из домов мелькнул край серого кафтана. Он уже был готов броситься в погоню, но вовремя остановился. Показалось. В груди поднялось тошнотворное чувство – смесь злости и досады. Было ясно, что за ним следили. Хотя вели очень неумело. А может, нарочито небрежно, так, чтобы он знал о слежке. Он выдохнул, провёл рукой по лицу, стирая липкий пот. Теперь оставалось одно – понять, кто этот человек и чего он хочет. Или вернее, что хотели те люди, которые его послали. Василь зло ткнул кончиком сапога пыльную землю. Ладно. Разберемся. Нужно будет подумать об этом вечером, когда он снова останется один.

Но этим вечером Василю не суждено было остаться одному. Когда он вернулся домой, то в ручке входной двери обнаружил новую записку. На бумаге прежним кодом было написано только одно слово. И Василю не потребовалось много времени, чтобы его расшифровать.

Глава 6: Темников

Путь от монастыря до Темникова прошел для Силина незаметно. Если бы не неприятный разговор с Настей, поездка бы могла доставить Николаю удовольствие. На дворе стояло настоящее бабье лето. Извилистая дорога петляла, огибая многочисленные озера. Водная гладь, словно зеркало, отражала ещё яркое осеннее солнце. Под солнечным светом вода переливалась всеми оттенками синего и зеленого. Причем цвет воды в каждом озере был свой собственный. Вокруг дороги буйно зеленела трава, создавая ощущение безграничного пространства.

Телеги, нагруженные монастырским скарбом и припасами, тянулись одна за другой. Под скрип колес они вытянулись в длинную вереницу, которая неспешно двигалась вдоль берегов озер. Рейтары, сопровождавшие караван, ехали расслабленно и вольготно. Если бы не армия мух, атаковавшая лошадей, идиллия была бы полной.

И тем сильнее была разница, когда обоз добрался до цели. Телеги с добром оставили в Санаксарском монастыре, что в трех верстах от Темникова. В сам город Силин вместе с рейтарами въехал уже под вечер. Город, перенесенный волей Ивана Грозного на новое место, едва оправился после бушевавшего здесь недавно пожара. Солнце уже клонилось к закату, окрашивая небо в мягкие оттенки розового и оранжевого, придавая обгорелым руинам и вновь отстроенным домам особенно печальный, даже зловещий вид. По сути, город лежал в руинах. Большинство деревянных домов было уничтожено огнем, их обгорелые остовы тянулись вдоль дорог, напоминая о недавней трагедии. Люди, встречавшиеся по пути, испуганно жались от солдат в стороны. Зачуханные и грязные, местные жители выглядели изможденными и, главное, лишенными всякой надежды. Силин уже пожалел, что не остался вместе с обозом в монастыре.

Только небольшая часть домов была отстроена заново. Но если к восстановлению стен самого города ещё не приступали, то детинец и двор воеводы ярко выделялись на фоне окружающей безнадеги. Их свежие деревянные стены и крыши яркими пятнами выделялись на фоне общей черноты. Заходящее солнце добавило красноты на золотистые, недавно оструганные стены. Рейтары замерли перед закрытыми воротами. За спиной быстро темнело. Впереди окрасились настоящим кровавым багрянцем башни детинца. Даже не склонному к сантиментам Силину стало немного не по себе. Хорошо, Настя осталась в более спокойном месте.

В воротах открылось небольшое окошко.

– Ясак?

– Дерзай!

Окошко шумно захлопнулось. Было тихо. Только кони нетерпеливо перебирали копытами и трясли гривой под легкое позвякивание сбруи.

– Да что они уснули там!

Десятник-рейтар, уроженец Темникова Тимофей Булаев подъехал к воротам и застучал по ним рукоятью плети с металлическим наконечником. Удары по обшитым кованным железом створкам гулко отбились в вечернем воздухе.

– Остынь, Тимоха.

Как будто услышав слова Силина, ворота дрогнули. Створки со скрипом стали раздвигаться, освобождая дорогу отряду.

– Ну вот и дома, Николай Порфирич! Дома!

– Да дома, Тимоха, дома…

Булаев улыбнулся, сверкнув белыми зубами. Залихватски крутанул лошадь, но тут же поймал суровый взгляд Силина и встал в строй. Десять рейтар, выстроившись в колонну подвое, под стук копыт по деревянной мостовой въехали в детинец. Ворота за их спиной закрылись, щелкнул в пазах здоровенный засов, а потом с грохотом упала металлическая решетка-герса.

Всадники в тишине ехали по пустым улицам. Редкий прохожий бросал на них тревожный взгляд и спешил дальше по своим делам. Рогатки, отделявшие ночью городские сторонки, были отодвинуты в сторону и валялись по обочинам. Ни сторожей, ни земских ярыжек тоже не было ни видно, ни слышно. Ворота в детинце были открыты. Пятеро стрельцов стороживших выезд в сердце крепости даже не встали с бревна, на котором коротали время караула. Только что проводили прибывших ленивым равнодушным взглядом. Около двора воеводы отряд остановился.

– Тимоха, здеся ждите, я к воеводе.

Рейтары, гремя оружием и доспехами, спешились. Силин кинул повод одному из подчиненных, а сам пошел в высокому, рубленному из огромных бревен трехэтажному терему. Быстрым шагом взошёл на высокое крыльцо. Дородный стрелец с бердышом в руках перегородил Силину дорогу.

– Ясак.

– Дерзай.

– Проходь!

Стражник снисходительно ответил и неторопливо отодвинулся в сторону, освобождая путь. Чтобы пройти, Силин попробовал протиснуться боком между дверью и стрельцом. Дверь была довольна широкая, но живот детины занимал большую часть пространства. Николка развернулся на толстяка и так на него глянул, то тот тут же втянул пузо и пробормотал:

– Прощения просим, воевода… Василь Максимыч наверху у себя…