Печать Мары: Стрела

– Да что ж это за день такой.

С шумом, раздраженно бросил ложку на стол. В мгновение ока кабачник был уже рядом.

– Иван Поликарпыч, что там у тебя разорались на дворе…

Кабачник сконфузился, наклонился к Силину поближе.

– Да стрельцы тут давеча столовались. Проездом. Бабу в Арзамас везут. Напилися, ну я их и выпроводил отдохнуть на сеновал. Проспались вродя, теперь сбираются.

– А орут-то что?

– Да Бог их знат.

Шум повторился. Женский крик вырвался наружу и резко оборвался.

– Да чтоб тебя!

Силин шумно встал, так что лавка, на которой сидел, грохнулась на пол. Кабачник схватил Силина за рукав.

– Николай Порфирич, ты бы не встревал, мало ль что. Стрельцы-то архирейские, вроде как.

Силин молча отцепил руку старика и вышел во двор. Огляделся. В углу у большого сеновала стрелец в черном походном кафтане спокойно и неторопливо запрягал лошадь в телегу. Тишина. Силин хотел было вернуться в трактир, как баба снова заголосила.

– Карау-у-ул… Наси-и-и-лят!

Крик шел с сеновала из-за спины невозмутимого стрельца. Силин рванулся на голос. Стрелец оставил разбирать сбрую и вырос у Николки на пути.

– Куда прёшь, паря? Иди своей дорогой отсель. А то…

– А то что?

Не успел Силин договорить, как стрелец ударил. Резко, практически без замаха, целясь здоровенным кулаком прямо в лицо. Николай с трудом уклонился, сделал движение в сторону, разрывая дистанцию. И тут же ударил противника по ноге чуть сбоку под колено. Стрелец рухнул как подрубленный, и Силин, не давая ему опомниться, одним ударом засадил ему кулаком прямо в переносицу. Стрелец взвыл, сжимая обеими руками сломанный нос.

– Так-то… паря.

Силин перешагнул повереженного противника и вошел в ригу. Глаза не сразу привыкли к темноте. Один из насильников, который держал жертву за руки, заметил его первым. Он молча рванулся к нему и тут же упал, подруленный подсечкой. Силин ударил его ногой по голове, как спихивают с дороги кочан гнилой капусты. Третий стрелец успел только обернуться и встать с колен. Он даже не успел натянуть порты и стоял перед Николаем жалкий и нелепый, прикрывая мудя руками.

– Что ж ты, сука, творишь?

Силин подошел к нему почти вплотную. Баба на сеновале за спиной стрельца зашуршала сеном, видимо, прибираясь.

– Это она… ведьма… сама нас соблазняла…

Стрелец говорил скоро, торопясь и глотая слова.

– Ага. Сама, конечно, и орала потом…

От стрельца пахло перегаром и чесноком. Силин стоял перед ним, особо не понимая, что ему теперь делать. Хотя стрельцы были одеты с сермяжные носильные кафтаны, кабачник не перепутал. Николка сразу приметил фиолетовый цвет шапки на первом стрельце. Тот, который запрягал лошадь, и остался на дворе. И тут Силин увидел в испуганных глазах стоящего перед ним насильника мелькнувшую искру торжества. Но нет…

Он резко пригнулся и ушел с разворотом. Сабля глухо ударила в деревянную балку. По ходу движения Силин выхватил свою саблю, развернулся и ударил противника в бок под правую руку. Стрелец охнул, выронил из рук оружие и упал на сеновал, схватившись за бок. В последний момент Силин развернул саблю и удар пришелся плашмя. Вместо того, чтобы выпустить негодяю кишки, Силин сломал ему пару ребер. Тут же отошел в сторону на случай, если противник сможет продолжить схватку. Но тот так и не поднялся. Николай небрежно отбросил ногой упавшую саблю. Та, гремя, покатилась по грубо отесанным доскам пола. Снова подошел к побледневшему от страха насильнику. Провел лезвием по рукам.

– Ну что, херой?

Прижал холодный металл сильнее.

– Отрезать бы тебе мудя, да саблю марать грех. Давай, собирай своих дружков и дуй отсель. Чтоб духу твого здесь не было.

– Как… как это? А ведьма? Нам же в Арзамас её нужно…

– Ведьма здесь.

Пока Силин вел разговоры, женщина встала за спиной беспортошного стрельца и что было сил пнула его прямо между ног. Тот взвизгнул, упал на колени, потом сполз на землю, скрючился и заныл…

– Знатно ты его.

Перед Силиным стояла молодая женщина лет двадцати пяти. Высокая, стройная, с распущенными волосами. Волосы! Огненно-рыжая грива, словно пламя, спускалась каскадом волн по плечам. Солнечные лучи, пробивавшиеся через дырявую крышу, играли в волосах множеством оттенков, от медного до ярко-красного. Они создавали вокруг лица женщины светящийся ореол, который подчеркивал её светлую кожу и яркие черты лица. Простой, мешковатый, местами порванный сарафан не мог скрыть стройность и изящество её силуэта. Глаза цвета темного золота смотрели на Силина ясно и открыто.

Девушка не отвечала. Быстро и привычно собрала волосы в пучок, подобрала вываленный в сене платок, отряхнула его и прикрыла голову. Подошла к скулящему у её ног стрельцу. Приноровилась и снова ударила его в прикрытое руками срамное место. Стрелец снова завыл.

– Хватит.

Силин отвернулся и вышел из риги.

– Гришка, Гришка!

Мальчишка, прислуживающий в кабаке, выскочил из дверей кухни. Силин призывно махнул ему рукой. Парнишка заскочил в сарай. Глянул на стоящую девку и лежащих стрельцов.

– Ух ты! Во дела? Чой-то?

– Так, – Силин схватил парня за плечи, – дуй к воротам, пусть казаков городских пришлют. Этих вот прибрать.

– А-а-а… этих. Я щас.

Гришка развернулся, бросил быстрый взгляд на рыжеволосую и рванулся выполнять приказ.

Силин обернулся к пленнице. Та подошла к нему. Вплотную. Они были почти одного роста. В ее золотых зрачках ярко горело солнце. Встала совсем близко, так, что ее грудь почти коснулась его. Силин ощутил ее запах. Живого тела, сена и ещё чего-то знакомого, но, казалось, неуместного и потому ненужного. Они стояли друг против друга. Силину вдруг показалось, даже воздух между ними сделался плотным, а тишина повисла в воздухе как натянутая струна бандуры. Ни слова. Только дыхание, глухое биение сердец. Рыжая была перед ним. С непокрытой головой. Её волосы были, как огонь на солнце. Щёки вспухнули багрянцем. Но не от жара борьбы, а так, если бы внутри ярко горело пламя. Она не двигалась. Только смотрела. Прямо, открыто, без стыда и без вызова. Глаза у неё были цвета мёда, и в этих глазах Силин вдруг увидел себя. Усталого, с потемневшей душой, но всё ещё живого. Он стоял, не зная, куда деть руки. Казалось, стоит только подойти к ней поближе и нарушится что-то, что зарождалось между ним. Или уже было. В груди теснилось дыхание, поднималось к горлу, но слова не находились. Всё, что можно было сказать, уже было в их взгляде.

Ветер шевельнул ворота сарая. Створки со скрипом заходили под порывами. Солнечный свет ворвался внутрь помещения и скользнул по её лицу. Медовые глаза загорелись теплым, мягким светом. Под их взглядом Силин вдруг почувствовал, как боль, саднящая боль утраты, уступает место чему-то иному, тёплому, давно позабытому. Рыжая чуть приподняла подбородок, губы дрогнули. Он сделал шаг. И она не отступила. Теперь их разделяло не больше шага, и её дыхание касалось кожи. От её волос пахло сушёной малиной, дымом и чем-то диким, полевым. Силин поднял руку, хотел коснуться её плеча, но остановился в полпути. Его ладонь повисла в воздухе. Рыжая посмотрела на неё, потом на него, и медленно, почти неслышно, выдохнула. Она словно ждала чего-то. Молчание стало невыносимым. И в этом молчании, в том неосуществлённом прикосновении, будто родилось то, что ни уговорами, ни временем не вытравить. Живая, острая, неукротимая сила. Не вспышка похоти, не желание, но любовь. Как первый день весны. Безрассудная, яростная и безоглядная.

Он, наконец, коснулся её. Легко, как дотрагиваются до воды, боясь спугнуть отражение. Она не отпрянула. Только закрыла глаза. Между ними всё словно замерло. Слова, страх… Осталось лишь дыхание. Общее, горячее, живое. Без которого нельзя уже жить. Какое-то время они ещё стояли друг напротив друга. А потом, она сама поцеловала Николку. В губы. Дерзко, уверенно. От неожиданности Силин было отпрянул, но она удержала его, не давая разомкнуть уста. Прижалась к нему всем телом, так крепко, что он почувствовал, как стучит её сердце. Силин хотел обнять девушку в ответ, но она прервала поцелуй и выскользнула из его рук. Отпрянула и быстро вышла из риги.

– Спасибо, Николушка, не забуду твою доброту…

У Силина перехватило дыхание. Ох как давно его так никто не называл.

– Подожди… откуда ты знаешь… Стой!

Силин бросился следом. Девушка уже садилась на телегу, в которой её привези в Курмыш. Обернулась и улыбнулась широко и открыто. Ударила хлыстом лошадь.

– Ещё свидимся…

Она сказала что-то ещё, но её слова потонули в грохоте копыт. Вызванный Гришкой отряд городских казаков влетел во двор кабака через открытые ворота. Силин отдал распоряжения. Стрельцов скрутили. Вот только один из них, бесподштанный, так и остался лежать на деревянном полу риги со спущенными штанами и перерезанным горлом. Окровавленная сабля, оброненная другим стрельцом, торчала как могильный крест. Кто-то воткнул её в щель пола около трупа. Силин с удивлением глянул на труп. Как, когда? И, главное, кто? Рыжая? Но… Она же была с нии всё время. Или может ему так показалось? Как бы то ни было, всех стрельцов, и живых и мертвого, отвезли в поруб. Одних на роспрос, другого в холодную.

#

В избе воеводы от множества свечей было светло как днем. Ставни на окнах были открыты, чтобы пустить в нагретое за день помещение вечернюю прохладу. Воевода сидел в кресле злой и набычившийся. Его завоеводчик снова подкинул ему проблем. Всем хорош был Силин. И помощник толковый, и воин опытный, и к людям умел подход, вроде, найти. Но Петру Макарыу было с ним неспокойно. То одно, то другое приключится. А теперь вот, подумать только!

– Я всё понимаю, Николка, но для чего ты ведьму-то отпустил.

Силин потупился.

– Не отпускал я её.

– А как тогда? Сама улетела?

– Может, и улетела. Не я её сторожить был назначен.

– А стрелец? Тоже сам? Саблей по горлышку и крест себе поставить успел…

Воевода откинулся в кресле. Взял со стола один из свитков. Стал читать. Силин стоял перед ним. Злой и молчаливый. Хотя не то, чтобы он был не рад, что пресек насилие.

– Вот, смотри… – воевода швырнул свиток на стол, – уже и челобитную накатали. И в Арзамас, будь уверен, дойдёт всё вот это…

Силин стоял, переминаясь с ноги на ногу. Дело было дрянь. Виноватым он себя не чувствовал, убитого стрельца ему было совершенно не жаль. Злился только на себя. Изрядно злился. Уж больно легко рыжеволосая обвела вокруг пальца. Хотя… Стоила Силину прикрыть веки, как перед глазами появлялись темно-золотые зрачки с играющим в них солнцем. И злость его сразу пропадала, словно растворялась в их пламени. Ни дать ни взять, колдовство какое-то!

– Ты слышишь, вообще, меня?

Воевода стоял уже рядом с Силиным.

– Окстись, Николка!

Петр Макарыч сделал пару нервных шагов, остановился, вернулся к столу, порылся в бумагах.

– Вот. Мне тут настоятель из Пурдошек пишет. Там монастырь есть Рождества Богородицы нашей, – тут воевода перекрестился, – так вот.

Воевода поводил по свитку глазами, нашёл нужное место, откашлялся и начал читать:

– Мордвины те чинят нам обиду и насильство великое и крестьянской вере поругаются, на монастырь палками бросают. А как ходим мы около монастыря со кресты по воскресеньям и по владычным праздникам, и на ердань на Крещение, они приезжают на конях и крестьянской вере поругаются, кричат и смеются, и в трубы трубят, и по бубнам бьют, и в смычки, и в домры играют, и с огнем под монастырь приходят и сжечь хотят…

Воевода отложил свиток:

– В монастыре том, ещё государь наш Михаил Федорович таможню учредил. Надобно казну эту в Темников привесть. Ты рейтаров возьми десяток, им здеся всё равно делать нечего. Только жрут и пьют, черти. Так что поезжай с ними. С глаз долой, а божьим людЯм в помощь.

Силин хотел промолчать, но не удержался:

– Так ты давеча в Арзамас хотел меня с письмецом отправить. К воеводе. Так давай! Я туда и обратно… От Насти далече уезжать не хочу.

– Точно не в себе ты, дурья башка. В Арзамас… Туда и обратно, – передразнил воевода. – Ты уже сразу голову свою бестолковую в петлю засунь и поезжай. Туда он захотел. Я тебе битый час про челобитную талдычу! Думаешь, никто ещё не донес, что ты стрельца патриаршего порешил?

– Я не…

Воевода цыкнул на Силина, и тот осекся.

– Всё! Николка! Слушать не хочу. Сбирайся. Не хочу, чтобы тебя из-за гниды какой-то на дыбу определили. Всё, я сказал! Разговор окончен.

– Спасибо, Петр Макарыч. Прощевайте.

Силин развернулся и пошел к выходу.

– Стой.

Силин остановился в дверях.

– Там при монастыре теперь женская обитель есть и при ней богадельня. Ты Настю свою с собой возьми. Так-то лучше будет. Понял?

Силин молча кивнул и вышел из палаты.

Глава 3: Стрелы

Шел пятый день похода Силина из Курмыша. Отряд медленно двигался по почти пустому тракту. Сезонные работы давно закончились, ярмарки и торжища закрылись в ожидании зимнего сезона. Редкие встречные крестьянские или купеческие подводы съезжали на обочину и настороженными взглядами провожали вооруженных всадников. Силин шел в голове отряда. Рейтары и две телеги с доспехами, амуницией и запасами пороха двигались в небольшом отдалении. Настя, обычно сидевшая в одной из телег, села на коня и выезжала на нем поближе к отцу. Какое-то время они шли обок. Настя крутила головой по сторонам, не решаясь начать разговор с отцом.

Старый тракт тянулся через осенние поля, извивался между холмами. То там, то тут стояли небольшие рощицы с оставшимися почти без листьев деревьями. Они выглядели темными скелетами, оголенными и безжизненными. Лишь изредка среди них мелькали редкие островки листвы, которая все еще держалась на ветвях, сверкая золотом и бронзой в лучах солнца. День действительно был очень солнечный. Но несмотря на тепло света, в воздухе чувствовалась прохлада осени. Настя несколько раз зябко ежилась и радовалась про себя, что накинула душегрейку. Небо над дорогой было ясным, глубокого синего цвета, без единого облачка, и солнце щедро заливало землю своими последними теплыми лучами.

– Что надумала?

Голос Силина вырвал Настю из задумчивости. Мерный ритм пути, унылые и однообразные виды по обоим сторонам дороги, ввели девушку в состояние сонной отрешенности. Силин был чуть впереди, против солнца, поэтому Настя прикрыла глаза ладошкой, чтобы увидеть лицо отца.

– Заснула?

Силин усмехнулся. Он сам мог спокойно спать в седле, привычный к долгим переходам.

– Нет, – голос Насти прозвучал немного раздраженно. Хотя ничего постыдного, даже если это было правдой, в этом не было, – Я поговорить с тобой хотела.

– Ну говори тогда.

Настя молчала. То, что произошло с ней неделю назад, когда она приметила в поле эту злосчастную каломун-траву, не выходило у нее из головы. Но как рассказать отцу, то, что она сама-то не могла понять?.. Нужно было с кем-то поговорить, обсудить, что произошло с ней там, в призрачном сером мире, но… Она не знала, ни как начать разговор, ни как его вести. Ей уже самой начинало казаться, что ничего на самом деле и не было. Только видение от того, что неудачно приложилась головой, когда упала. Или все-таки что-то другое случилось с ней там. Она тут же вспомнила пугающее ощущение чужого присутствия внутри себя, прикосновение чужого разума и незнакомых, не надуманных тобой, мыслей. Тень, которая пробежала по лицу Насти, не ускользнула от взгляда Силина.

– Настя, ты скажешь уже, что с тобой? На тебе лица нет который день! Ну, что? Ты из-за монастыря так на меня взъелась?

Настя ухватилась за спасительный посыл и кивнула головой.

– Ну ты даешь! – Силин шумно выдохнул. – Ну а мне что делать прикажешь? И так все на тебя косятся, а тут ты одна там останешься.

– А тебе нельзя было не ехать?

От неожиданного вопроса Силин даже попридержал коня. А действительно? Ну понятно, что донос, рейтары в Темников, подсобить монахам в Рождественской обители… Но все же это можно было решить и без его участия. Да и кто бы сейчас в Арзамасе стал заниматься наветом какого-то пусть и патриаршего стрельца, когда с Астрахани валит со своей ватагой сам Разин!

– Так воевода нака… Наказал ехать…

Силин даже не договорил. Злость на самого себя охватила его. Зачем? Зачем он послушал воеводу! Конечно, Петр Макарыч ничего плохого ему не желал. Просто выпроводив его под благовидным предлогом из Курмыша, снимал с себя всякую ответственность. Если вдруг арзамасское начальство вспомнит об извете. Фу-ты ну-ты. Да еще Настю с собой поволок. Ну, Петр Макарыч… Подсуропил ты мне. Силин начал злиться все сильнее. Но тут уже голос Насти вытянул его из невеселых раздумий.

– Тятенька… Мы, когда с Вельматом по травы ездили… – Настя запнулась, – я старуху там одну встретила… Не пойму…

– Николай Порфирич!!! Николай Порфирич!!!

По дороге навстречу Силину во весь опор несся рейтар из дозора, который двигался в полуверсте впереди отряда. Всадник подскочил, резко осадил коня, так что тот припал на задние ноги и чуть не встал на дыбы.

– Николай Порфирич! Тама струги воровские к монастырю идуть!

Силин резко развернул коня.

– К оружию! Живо!

Строй рейтар смешался. Всадники, толкаясь и мешая друг-другу, заспешили к телегам, где везли оружие и броню.

– А ну стоять! – голос Силина звучал зычно и твердо. – Слушай! Направо, кругом заезжай!

Сумятица быстро прекратилась. Колонна развернулась, и рейтары быстро выровняли строй.

– По одному к оружию!

Сам Силин был уже почти у телег. Возницы уже слезли с облучков и вытаскивали кирасы, шлемы и пороховницы. Рейтары, получившие бронь, быстро и сноровисто одевали ее, прилаживали снаряжение и отъезжали в сторону.

До Насти никому не было дела. Она тронула поводья и выехала на вершину ближайшего холма. Внизу, среди темных убранных полей и покрытых пожухлой травой холмов, извивалась голубая лента реки. Воды ее стариц, похожих на небольшие озерца, серебром блестели в лучах солнца. Черные деревенские домики, распаханные полосы огородов казались нанизанными на тонкие нити дорог. Эти ниточки сходились, переплетались между собой и в конце концов сходились у стен двух монастырей и пристани. Купола церкви, увенчанные крестами, возвышались над монастырскими постройками. Золото крестов ярко блестело на солнце в кайме серебристого оклада озер. Легкие облака плыли по небу, временами затеняя окрестности. Но каждый раз, когда солнце вновь выглядывало, кресты и белокаменные стены начинали сиять с новой силой.

Настя пригляделась. На голубой глади реки двигалось несколько темных точек. Корабли! Мачты на всех, кроме одного, самого дальнего, были сложены. Один из стругов уже подходил к пустой пристани. За спиной Насти послышался глухой рокот. Рейтары на рысях, в полном вооружении, неслись вниз, чтобы встретить незваных гостей.

#

Тревога оказалось ложной. То, что дозорные приняли за разбойничью ватагу, оказалось купеческим караваном. Уже издалека Силин заметил, что к пристани подходили тяжело груженые неповоротливые чердачные струги, а не быстрые ертаульные, которыми обычно пользовались воровские шайки. Зато, благодаря ложной тревоге, в монастырь отряд Силина прибыл в блеске полного вооружения, произведя на монастырских насельников весомое впечатление.

Рождество-Богородицкий монастырь, что стоял на левом берегу Мокшы, переживал не самые лучшие времена. Пятнадцать лет назад царь Алексей Михайлович приписал обитель к Звенигородскому Саввино-Сторожевскому монастырю. Заезжие игумены от звенигородских архимандритов тут не задерживались. Да были они похожи больше на приказчиков, чем на отцов духовных. Несмотря на то, что монахи работали, не разгибая спины, монастырь хирел, кельи рушились, братия старела, пристань простаивала. Только таможня работала исправно. Да и то всё уходило в Саввинский монастырь.

Но самое страшное, не было в монастыре благолепия. Как ни старался старец Иов, замещавший очередного заезжего «гостя» привлечь молодых послушников, ничего у него не получалось. Единственным прибытком было строительство новой Николькой церкви, взамен разрушенной. Не помогли даже переданные из Саввино-Сторожевского иконы и немногочисленные святые реликвии. Монастырская жизнь неуклонно летела в пропасть. Обитель хирела и таяла.

Два храма за покосившимся забором, руины двух игуменских церквей и храма во имя Сергия Радонежского, убогий старый корпус с общими кельями, заброшенные, с прохудившимися крышами сараи у верфи на самом берегу реки. Силин поставил рейтар на постой в Пурдошках, Настю отвёл знакомиться с монашками Рождественской Богадельни Краснослободской десятины Починковской. А сам с Вельматом отправился в монастырь. Найти чашника Антония среди двадцати оставшихся монахов не составило труда. В пределе Святого Рождественского собора Саввы чашник укладывал в увесистые сундуки ценные вещи. Клал безжалостно, всё подряд, как на пожаре.

– Ты бы так не торопился, брате, – Силин усмехнулся в усы, – успеется ещё.

Монах зло зыркнул на него. Ничего не ответил, просто продолжил свою работу не сбавляя темпа. Силин чуть отошел в сторону и стал разглядывать покрытые копотью лики на иконах. Антоний заполнил сундук, прикрыл тяжелую крышку.

– Пособи, – сказал чашник, не обращаясь ни к кому конкретно.

Силин кивнул Вельмату и тот, нехотя, подошел к монаху. Оба взялись за мощные кованные ручки, каждый со своей стороны. Рывком оторвали тяжеленный сундук от пола. Но не успели сделать и шагу, раздался хлопок, больше похожий на выстрел, а за ним страшный грохот. Сундук вырвался из рук и его содержимое, блестя медными и бронзовыми боками, рассыпалось, разлетелось по полу. Вельмат выругался и показал Силину вырванную с корнем ручку.

Чашник злобно топнул о пол ногой. Но сдержался. Принялся было собирать раскиданные подсвечники и чаши. Потом сообразив, что сломанный сундук уже не пригодится, молча вышел из храма.

– Чудной какой, – бросил ему вслед Вельмат и тоже вышел на воздух.

Силин постоял немного в одиночестве. Молча прошелся по храму. Постоял под куполом. Краски фресок выцвели и местами осыпались, оставляя на стенах проплешины. Было тихо, так что было слышно, как перекликаются мужики у реки, сталкивая в воду лодку. Постояв еще немного, Силин пошёл к выходу.

На дороге, выкатившись далеко из придела, лежала дароносица. Силин поднял её. Хотел сразу положить обратно в сундук, но, поддавшись неожиданному порыву, открыл медную крышечку. Внутри лежало несколько простых, чуть проржавевших наконечников для стрел. Пять массивных острия на подложке красного бархата. Силин пригляделся. Они были разные. Четыре- тяжелые бронебойные с тремя гранями. Такие были хороши против кольчуги и доспехов. А один наконечник был гнутым о двух лезвиях, похожим на заточный полумесяц. Срезень. Название само, непонятно откуда, появилось у Силина в голосе. Такие стрелы давно уж были не в ходу. Силин взял его в руку. Наконечник оказался неожиданно тяжелым, как будто был сделан не из железа. Его задок тоже был непривычный. Обычные черешковые крепятся с помощью металлического стержня, который нужно вогнать в середину древка. А здесь задок был втульчатый, с трубкой на конце. Николай пригляделся повнимательнее. Ему показалось, что под слоем ржавчины проступают какие-то выцарапанные то ли буквы, то ли насечки.

Откуда-то из бокового придела появился старый сгорбленный монах. Он маленькими шажками подошёл к Силину. Глянул, на наконечник стрелы, так заинтересовавший Силина, и хмыкнул:

– Это сынок вещь наиценнейшая. Полукибирье это большое, на два острея, вот тут смотри, – старик провел скрюченным пальцем, по широкой части наконечника…-, тута золотом травы наведены, а вот тута, по краям видишь? Титла государя царя и великого князя Ивана Василича всея Русии! Понимаешь… Грозного самого царя!

Силин почтительно рассматривал надписи. И орнамент, который старый монах назвал травой, напомнил ему что-то совсем другое.

– А точно это травы? Вот тут…

– Не знаю… Может и травы, а может рисунок какой. Острия – то это старые… Говорят, что вот этим, – монах ткнул пальцем в торону срезеня, – им вот, убили князя Изяслава Глебовича, брата Андрея Боголюбского. Когда он на Булгар Великий ходил. А то этого…

– Положь…

Увлеченный рассказом, Силин не заметил, как Антоний вернулся. От неожиданности сын боярский невольно дернулся. Старый наконечник оказался неожиданно острым. Кровь брызнула из рассеченного пальца. Порез был небольшой, но глубокий. От него выше по руке пошла боль. Острая и неожиданная. Совершенно не соразмерная ране.

– Неча тут всё хватать! А ну дай!

Чашник грубо вырвал и дароносицу, и наконечник стрелы у Силина из рук. Не договорил, развернулся и быстро зашагал обратно в придел. Загремела медь. Антоний охнул. Видимо, налетел на один из лежачих светильников. Силин услышал это и удовлетворенно усмехнулся. Стоящий рядом с ним старик монах тоже не стал скрывать улыбки. И поделом тебе. Если бы не непроходящая боль, Силин не преминул что-то сказать дерзкому чашнику. Но он только вытер кровящий палец тряпицей, которую всегда держал при себе. До свадьбы должно было зажить. Николка с трудом усмехнулся. Только уже грустно и со вздохом. Ладно, нечего раскисать. Да и Настей нужно заняться.