Полная версия:
Печать Мары: Стрела
– Ты извини брат…
– Владимир.
– Ты извини брат Владимир… Пока мне… Дел по горло.
Силин поклонился монаху и, перекрестившись, вышел из собора.
#
Снаружи Силину неожиданно поплохело. Руку словно кололи сотни острых иголок. Он уже не чувствовал пальцев, будто их отрубили одним ударом. Сознание начало мутиться, лоб мгновенно покрылся горячечной испариной. Чтобы не упасть, Николка оперся спиной о стену собора. И не заметил, как сполз по ней прямо на землю.
– Ты зачем меня позвал?
Силин с трудом открыл глаза. Прямо перед ним, обжигая его ледяным взглядом, стояла сама Мара. За её спиной было запорошенное снегом поле и серебрилась скованная льдом Мокша. Николка хотел ответить, но не мог. Теперь иголок стала тьма. И они втыкались одновременно во всё измученное болью тело. Не было сил не то что вымолвить слово, а даже вдохнуть. Мара поняла это и улыбнулась.
– Неожиданно, да, Николка Силин…? Одно неосторожное движение, и ты сам ко мне пришел…
Николка с трудом, продираясь через боль, только и смог выдавить из себя несколько слов:
– Не звал я тебя…не звал!
Мара снова улыбнулась:
– Ты не звал. Кровь твоя позвала. Сам дал мне её. Это мой срезень. И другие жала тоже мои. По моему приказу выкованы, в крови людской закалены и именем моим означены! В вашей церкви спрятать их от людей хотели, но глупые попы сами железцо моё в мир вернули!
Мара засмеялась. Словно льдинки с лёгким звоном били друг о друга. Она стояла перед ним, сотканная из легиона маленьких, едва заметных глазу снежных завихрений. Неожиданно движение снежинок стало замедляться. В самом низу, там, где призрачный сарафан парил над землей, движение снежинок утихло совсем. Они словно повисли в воздухе, а потом стали медленно падать вниз.
– Ты позвал меня очень далеко от моих мест. Здесь я слаба. Тут в меня никто и никогда не верил, и жертв не слагал… Пока… Всё ещё впереди…
Боль Силина стала невыносимой. Он глухо застонал и хотел закрыть глаза. Но не смог. Даже веки уже не подчинялись ему. Мара приблизилась к нему. Её лицо было так близко, что Николке показалось, что его обожгло её ледяное дыхание. Хотя вряд ли Маре нужно было дышать. А ему было надо. Вот только воздух словно замерз в его легких.
– Не бойся, Николка Силин, твой час не пришёл. Я принимаю твою кровь. Живи…
Боль разом прошла. Силин судорожно вдохнул. Ни Мары, ни снега не было. Не по-осеннему яркое солнце, низкие избы Пурдошек, голубые изгибы Мокшы, темные здания Рождественской Богадельни…
– Я слаба здесь… Но я с тобой. Не бойся меня… Бойся пламени…
Холодный шёпот похолодил ухо. Солнечный день вмиг словно погас, утратил свою яркость. Нет, солнце светило по-прежнему, на небе не было ни единого облачка. Но будто серая тень накрыла всё вокруг. Забрала часть тепла. Часть жизни…
#
От монастыря до богадельни путь был короткий, минут десять неторопливой ходьбы. Можно было, конечно, пойти или поехать по дороге, но Силин решил пойти по тропинке, идущий вдоль самого берега Мокшы. Он не спешил. Невеселые мысли не отставали и не давали покоя. Он постоянно смотрел на свой палец, где не было уже никакой раны. Если бы не тонкий, словно застарелый шрам, он был бы уверен, что это всё ему привиделось. И боль, и замёрзшая Мокша и …Мара. Он боялся даже подумать о ней. Нет не боялся. Не хотел, отчаянно не хотел снова впускать её в свою жизнь. Покой. По-ко-й! Вот что ему нужно… Силин остановился. Вельмат, шедший следом, тоже встал. Молча застыл на расстоянии пары шагов. Силин сошёл с натоптанной тропы и пошёл к берегу. Остановился у самой воды. Водная гладь была как зеркало. Ни единого всплеска, ни волны, ни ряби. Течение было совершенно незаметно, как будто река застыла, скованная тончайшим, невидимым глазу, льдом.
Вот он, покой. Силин не мог оторвать взгляда от отливающей серебром водной глади. Мысли, только что бередившие душу, ушли куда-то. Неподвижная, будто застывшая, вода манила, обещая спокойствие и умиротворение. Николай сделал шаг вперед. От носка его сапога по безупречно гладкой поверхности пошла мелкая рябь. Не успела она затихнуть, как в самую середину реки с шумом приводнилась утка. За ней другая, третья. Шум крыльев, плеск и утиный клекот наполнил воздух. От севших на воду уток пошли круги, набегая один на другой. Покачивая вывернутыми наружу корнями, перед глазами Силина медленно и неспешно проплыло корявое дерево, упавшее в реку где-то в верховьях. От бывшей, только что покойной лепоты, не осталось и следа.
Поддавшись неожиданному порыву, Силин поднял лежащий у края воды плоский камень, быстро примерился, пригнулся и запустил в реку. Камень полетел хорошо, почти ровно над водной гладиной. Через десяток саженей ударился о воду, отскочил, подпрыгнул, снова ударился и поскакал дальше. Шесть… Семь… Десять…
– Тринадцать.
Голос Вельмата прозвучал так неожиданно, что Силин вздрогнул. Он не заметил, как молодой воин подошёл к нему сзади. Ему вдруг стало неловко перед ним за свою детскую забаву. Что было позволено молодому эрзянину, для Силина, со стороны, должно было выглядеть смешно и нелепо. Но пока он мялся, Вельмат нагнулся, выбрал на берегу подходящий камень и, широко улыбаясь, запустил его в сторону уток. Вначале казалось, что камень куда-то пропал. Но саженей через двадцать послышался первый всплеск, потом второй и… Утки, надрывно крякая и быстро взмахивая крыльями, взлетели в воздух, а камень летел всё дальше, пока не зарылся в поднятую птицами волну.
– Пятнадцать. Кабы не утки, больше было бы.
Вельмат удовлетворено вытер руки о кафтан. Силин усмехнулся. Молод, но справен. Хотя, какой молод? Сам- то он в его годы… Николка усмехнулся. Да, уж стареть видать стал, раз так рассуждать начал. Быстро нагнулся, поднял камень и почти без замаха, запустил его над водой.
– Шестнадцать… Учись паря!
Удовлетворенно потер руками. На душе стало неожиданно хорошо. Есть ещё порох в пороховницах! Ну а теперь пора. Дела, которые он должен был сделать, никуда не делись. Зато настроение его заметно улучшилось. До тех пор, пока он не пересек порог Рождественской богадельни.
#
За ограду женского монастыря Николку не пустили. Видимо, бесчинное поведение местных крестьян, мордвы, слуг, да и, что греха таить, монахов мужского монастыря, давало о себе знать. Силин прождал у чахлого частокола, огораживающего обитель, с полчаса. Под неодобрительным взором Вельмата сбивал со скуки головки с репьев. Наконец вывели Настю. Её сопровождала сухонькая сгорбленная монашка. Силин поначалу даже не узнал дочь. На ней была длинная, не по размеру, ряса и какой-то несуразный выцветший грязно-серый платок на голове. Нижний край рясы был весь в бахроме и волочился по земле. Настя подтянула пояс, чтобы подол был чуть выше. Нервно и раздраженно, видимо не первый раз. Силин молча обнял дочь и отвел чуть в сторону.
– Вижу, не очень тебе тут.
Настя молчала, потом согласно кивнула. Силин обнял её крепче. Он смотрел куда-то в сторону, поверх монастырских стен. Туда, где над крестами собора кружила пара чаек. Настя положила ему голову на плечо и тоже молчала. Они простояли так минуту. Затем девушка отстранилась от отца и посмотрела ему прямо в глаза.
– Ты хочешь меня здесь оставить?
Силин растерялся. Разговор об его отъезде и что Настя будет ждать в богадельни его возвращения из Темникова должен был начаться не так. Как точно, Николай и сам не знал, но уж очевидно не с этого вопроса!
– С чего ты так решила?
– Это не я решила, а ты…
Оба замолчали. Настя была права. Он уже всё решил и теперь ему нужно было ей это объяснить. Самому Силину не хотелось расставаться с дочерью, но он был убежден, что так будет лучше. На время. На пару недель.
– Мы казну монастырскую везем. Только глухой и слепой о том не ведает. Сама знаешь, какие сейчас времена. Лихих людей больше, чем мурашей в муравьиной куче. Не надо тебе с нами ехать…
Силин сделал паузу. Он ждал возражений, но Настя молчала. Стояла отстранившись, смотря куда-то за спину отца. Поэтому он тут же продолжил. Говорил, как можно мягче, стараясь быть убедительным и излишне не давить на дочь. Она же у него умница, понимать должна.
– Так будет лучше. Покойнее всем. А за тобой Вельмат присмотрит.
Настя повернула к нему голову.
– Его всё равно сюда не пустят.
– Да он тут рядом будет. У него в Малых Пурдошах сестрица живет. Вона дом ейнов.
Силин махнул рукой в сторону крытых дранкой крыш, темневших совсем рядом.
– Вон тот, справа, ближний с палисадничком.
Но Настя не смотрела, куда показывал Силин. Она смотрела на него. Николай замолчал. Хотел обнять дочь, но она отстранилась. На душе стало совсем погано. Не так, не так нужно было поговорить. От досады на себя Силин разозлился. Девке уже скоро замуж, а он всё возится с ней, как с малой. Сказал так, значит так тому и быть! А он… так лучше, сяк лепей… ути-пути… Тьфу! Злые слова уже вертелись на языке, но тут Настя порывисто прильнула к нему. Прижалась так, что он почувствовал, как колотиться ее сердечко. Дочь зашептала быстро, глотая слова, как будто боясь, что Силин ее остановит, перебьет и не даст выговориться до конца.
– Страшно мне, тятенька. Не за себя, за тебя боюсь. Беда вокруг тебя ходит. Я её чую. Не спрашивай как, просто чувствую. Я рядом с тобой должна быть…
Она замолчала. Силин тоже. Потом мягко отстранил Настю от себя. Увидел заплаканное лицо дочери. Осторожно вытер слезы.
– Ну что ты, Настенька. Я уже взрослый мальчик, справлюсь. Невелика справа, дело плевое. Отвезём казну и назад в Курмыш пойдем.
Силин попытался отшутиться. Но даже улыбка у него вышла кривая и вымученная. Вытер с лица Насти еще одну набежавшую слезинку. Выдохнул. И заговорил ровным, спокойным тоном:
– Всё. Хватит плакать. Слезами делу не поможешь. Нужно ехать. Как смогу, сразу за тобой вернусь. Вельмат здесь будет. Если что…
Николай замолчал. Про это «если что» не то, что говорить – думать не хотелось. Ничего. Справимся. Как до этого справлялись. Всё. Пора. Хватит прощеваться. Силин одернул полу кафтана, подтянул простой потертый кожаный пояс, поправил саблю на боку.
– Прощай доченька. Даст Бог, свидимся!
Настя стояла молча, потупив взор. Потом подняла голову, выпрямилась, расправила поникшие было плечи. Посмотрела прямо отцу в глаза.
– Береги себя, тятенька.
Развернулась и зашагала в сторону ворот. Монашка неодобрительно зыркнула на Силина и засеменила следом. Николка проводил их взглядом. Тяжело вздохнул и подошёл к Вельмату, который стоял неподалеку у порубленных Силиным репьев.
Глава 4: Леди Гамильтон
Трактир, стоявший почти на самом берегу Яузы, встретил Василя густым, как крепкое варево, теплом и плотным собранием запахов. С порога в нос ударил тяжёлый дух кислого пива, дыма из печной трубы, жареного мяса, солёной рыбой и старых, пропитанных пролитым пивом и людскими разговорами досок.
Он выбрал место у стены, в тени закопчённой балки, так, чтобы видеть и вход, и окна, сквозь которые угадывались мутные силуэты прохожих. И при этом не бросаться в глаза. Привычка, выработанная годами службы в Разбойном приказе. Стол был шершавым, с выщербленными краями. Василь отставил в сторону тарелку с тушёной капустой и ломтем свинины – порция, по-немецки щедрая, осталась наполовину нетронутой. Не мог он есть в три горла, как здешние обитатели. Для московитов все жители Кукуя были «немцами». Василя, отделявшего немцев от влохов и французов, забавляло, бытовавшая в русском народе байка, что все иноземцы с запада, суть немцы, потому как они «немые». Не владеющие русской речью или говорящие на ней косно, не пойми, как. Ну и пусть. Зато здесь можно было, не таясь, курить трубку и выпить настоящего кофе.
Мальчишка-кельнер поставил перед ним крохотную фарфоровую кружечку. Аромат был густой, терпкий, обволакивающий. Василь медленно отпил обжигающий напиток, поставил кружку на стол, набил и закурил трубку. Аккуратно разложил на столе принесённые трактирщиком подшивки – «Северного Меркурия» (Nordischer Mercurius) и «Европейской субботней газеты» (Europaeische Sambstagige Zeitung). Он любил просматривать европейские новости, но взгляд неизменно цепляли заметки о Московии. Было в этом странное ощущение – читать о событиях, что произошли здесь месяц, а то и полгода назад. Особенно, если сам был их участником, будучи подьячим Разбойного приказа. Но иной раз попадалось и то, о чём в Москве предпочитали не говорить – по крайней мере, вслух.
Немецкий язык он знал неплохо – ещё с времён учёбы на теологическом факультете Ягеллонского университета в Кракове. В той, другой своей жизни. Вспомнив её, Василь тихо вздохнул. Казалось, что студенческие кутежи, лекции на латыни, дом Фауста, дуэль с деканом Вагнером фон Гиршбергом и… явление демона Баэля – всё это было сном. Иногда весёлым, иногда пугающим. Сном, который не отпускает. Василь улыбнулся кончиками губ и перевернул приятно зашуршавший газетный лист.
«В Московии, по слухам, вспыхнул большой мятеж, и хотя царь послал мятежникам грамоту, призывающую их к повиновению, они разорвали её и сожгли, а тех, кто её доставил, повесили… Вследствие этого его царское величество велел выкатить пушки на стены Москвы».
Известия были старые. Василь знал, что три года назад такая грамота была передана Разину в Яике делегацией донских казаков. Собрав круг, тот потребовал второй подтвердительной грамоты царя, стремясь этим выиграть время. К моменту возвращения Разина в Астрахань из похода в Персию воровской атаман получил грамоту от посланца князя Львова, поцеловал её, но, как показали дальнейшие события, сделал это лишь для того, чтобы оттянуть время. Василь отхлебнул еще кофе и взял следующий номер.
«Пришло достоверное известие о том, что известный мятежник Степан Тимофеевич Разин не только с каждым днем присоединяет к себе всё больше народа и войска, но и добился больших успехов под Астраханью. После того как он обратил в бегство посланных против него стрельцов и уничтожил несколько тысяч из них, он стал штурмовать Астрахань, и так как тамошний гарнизон, вопреки воле коменданта, отворил Разину ворота, он взял город, а коменданта и тех князей и бояр, которые остались верны царю, велел повесить. Разграбление церквей было предотвращено тамошним митрополитом.
Указанный мятежник послал письмо архимандриту в Казань с требованием, чтобы тот при его прибытии вышел ему навстречу с надлежащими почестями. Опасаются, что Разин постарается овладеть крепостью Тарки, находящейся на самом рубеже царских владений у Каспийского моря. А поскольку это место находится далеко от Москвы и при теперешних обстоятельствах, как это уже видно, будет трудно послать туда помощь, то возможно, что Тарки тоже окажутся под властью мятежников и торговля с Персией и Россией может быть прервана…»
Василь лишний раз подивился осведомленности немцев. Хотя, что тут удивительного… В Московии, куда ни плюнь, в немца попадешь… То купец, то аптекарь, то мастеровой, то военный или… подьячий. Хотя он «немым», конечно, не был. Но всё равно своим не стал. Так и остался литвином.
«Посланный против мятежников московский генерал Долгоруков требует стотысячную армию, а иначе не решается показаться на глаза врагу. Но двор не в силах собрать такую армию, так как тяглый люд не хочет вносить на это пятину, лаясь на свою несостоятельность…»
Чем дольше Василь листал страницы, тем больше портилось его настроение.
«Число мятежников достигло 150 000 человек, и их возглавляет старый тайный враг Москвы по имени Степан Тимофеевич Разин…»
«Из самой Москвы мы имеем следующее известие об этом от 14 августа: мятежник Степан сперва захватил Царицын и другие места на реке Волге, а затем занял несколько высот под Астраханью и, установив там большие пушки, преградил путь по этой реке. Когда губернатор Астрахани послал ему навстречу 6000 человек во главе с вице-губернатором, мятежник с помощью особой военной хитрости наголову разбил их и после этого решился атаковать саму Астрахань».
Василь отпил кофе и скривился. Тот уже давно остыл и оставлял на лице такую же гримасу, как плохие новости, которые дальше становились ещё хуже. Мало того, что воры хитростью взяли Астрахань. Хуже было, что гарнизон ослабленный поражением и недовольный низким жалованьем, защищался очень слабо. Только губернатор с ближними людьми и несколько иностранных офицеров оказали сопротивление. Но их быстро осилили, и в наказание отрубили им руки и ноги, а затем повесили. Один голландец по имени Боттелер, который на свое несчастье находился там со своим судном, долго оборонялся, но в конце концов и его одолели, и убили вместе с остальными.
Василь велел принести ещё кофе. Обжигая губы, выпил терпкий ароматный напиток. И пробежал глазами по ровным рядам равнодушных букв. Дальше шло о намерении Разина казнить всех важных русских господ и прежде всего воевод. О том, что он захватил в Астрахани много военного снаряжения и особенно пушек, что прервана торговля с Персией и прекращена доставка многих товаров, в том числе соли и рыбы. Василь перелистнул новую страницу.
«Царское величество очень боялось этого мятежника, который был очень обходителен и сумел привязать к себе и держать в своих руках многих лучших московских офицеров и угрожал великому городу – Москве. Однако к неукрепленным местам была спешно двинута армия под водительством князя Юрия Долгорукова, действовавшего с великим усердием. Он нанес упомянутым мятежникам такой удар, что многие из них разбежались.
Дальше Василь читать не стал. В сердцах отложил газеты в сторону и крикнул принести себе шнапса. Редко он пил это немецкое пойло, но сейчас ему захотелось именно его. Пока несли выпивку, Василь глянул в окно. И замер. Женщина в европейском платье, но покрытая русским платком так, что не было видно лица, быстрым шагом шла по улице, постоянно оглядываясь. Проходя мимо, она бросила быстрый взгляд на трактир. В этот момент платок, приоткрылся, показав на миг часть лица. Но даже того немногого, что Василь смог рассмотреть, было ему достаточно понять, что он точно знает эту женщину. Но… этого просто не может быть. Это невозможно… Но тут их взгляды встретились. Она тоже узнала его. В растерянных глазах беглянки блеснул лучик надежды. Не дожидаясь шнапса, литвин отбросил газеты и выскочил наружу.
#
До сумерек было ещё далеко, но в узкие переулки Кукуя, как москвичи называли Немецкую слободу, солнце и днем проникало редко. Поначалу Василь не увидел беглянку. Быстро огляделся по сторонам и уже краем глаза поймал спешно удаляющуюся фигуру. Придерживая саблю, бросился за ней. Потом остановился и решил немного обождать. И не зря. Буквально тут же из-за угла вышли два немца. Судя по одежде, лютеране. Стараясь не выдавать себя, они быстро и явно целенаправленно шли следом за незнакомкой. Проходя, один из них смерил Василя оценивающим взглядом и, не увидев угрозы, равнодушно отвернулся. Василь поднял шапку и поздоровался:
– Grüß Gott…
От неожиданности немцы замедлили шаг и почти остановились. Головы их одновременно повернулись в сторону Василя. В глазах читалось неподдельное изумление, словно эти слова произнес не человек, а ожившая каменная статуя.
– Tach, – ответили немцы почти хором и тут же продолжили свой путь.
С запада Германии. Сам не зная почему, Василь отметил это в голове. Потом дождался, пока они повернут вслед за женщиной, и двинулся в противоположную сторону. Вышел на Нижний рынок, прошёлся мимо ряда лавок и магазинчиков. За скобяной мануфактурой свернул в узкий проход и только там пошёл быстрее. За годы, проведенные в Москве, он прекрасно изучил Немецкую слободу и знал все входы и выходы, короткие пути и укромные уголки. Василь вышел на пустую улицу и снова огляделся. Если он не ошибся, неизвестная дама должна появиться прямо сейчас. Раз-два-три… Василю пришлось досчитать до девяти, прежде чем из-за угла появилась вначале тень, а потом и её обладательница. Придерживая одной рукой платок, она почти бежала, по-прежнему постоянно оглядываясь. Так, что чуть не сбила с ног Василя, который перегородил ей дорогу. Увидев его, она вскрикнула, но литвин тут же зажал ей рот рукой и втащил обратно в проулок, из которого он только что появился. Женщина пробовала сопротивляться, но Василь шепнул ей:
– Тихо, прошу тебя… Они нас услышат.
При звуках русской речи женщина перестала сопротивляться и последовала за Василем. И очень вовремя. По улице загрохотали тяжелые сапоги. Преследователи уже не шли, а бежали по горячему следу. Литвин увлек беглянку в небольшую нишу одного из зданий и прикрыл ее своим телом.
Они так и стояли, прижавшись друг к другу. Василь чувствовал ее частое дыхание, прорывающееся через плотную ткань платка. Постепенно женщина успокаивалась. Грохот сапог давно уже затих, а Василь всё смотрел в большие карие с зелеными точками глаза. Чем дольше он видел их перед собой, тем больше крепло у него ощущение, что он знает их обладательницу. Он осторожно поднял руку, коснулся платка и стал медленно отодвигать его в сторону. Женщина дернулась, хотела отстраниться от Василя, но он не дал ей этой возможности. Преодолевая ее сопротивление, он отодвинул край платка и замер от удивления. Все-таки она. Перед ним стояла никто иная, как «светлейшая княжна Евдокия Григорьевна Гамильтонова», жена всесильного Артамона Сергеевича Матвеева, главы Посольского приказа. А в районе своего живота Василь почувствовал укол остро отточенного стилета.
#
Литвин не двигался. Острие прокололо одежду и теперь упиралось ему в тело, царапая кожу. Тем не менее он не отодвинулся. Продолжал стоять так близко, что чувствовал, как под затянутой в корсет грудью гулко бьется сердце леди Гамильтон. Она ещё раз попробовала отстраниться. Но на стилет больше не налегала.
– Доброй вечер, пани Гамильтон.
Василь отодвинулся в сторону улицы, снял шапку и отвесил даме поклон. Будто бы был на балу во дворце Радзивиллов, а не на темной улице в московской слободе.
– Добрый вечер… пан Кревский, – Евдокия нахмурила лоб, делая вид, что припоминает имя, – Да… Василь.
Дама сдержанно улыбнулась.
– Василь…
Литвин снова поклонился и тут же резко шагнул назад, в узкую нишу. Они прижались друг к другу так, что между кожей остался лишь тонкий слой одежды. По соседней улице, ругаясь по-немецки, прошли нерасторопные преследователи. Василь слышал, как вдали гулко отдавались эхом звуки их шагов. Всё реже, всё дальше, пока не растворились в глухом полумраке переулка. Сердце литвина стучало в висках, будто и оно пыталось уйти вместе с погоней.
Леди Гамильтон, тяжело дыша, стояла совсем близко – так, что он ощущал тепло её тела сквозь плотный, мокрый от тумана, суконный лиф. Немецкое платье – жёсткое, в складках, узкое в талии – пахло свежей шерстью и чем-то сладким, немного пряным: то ли запаренной корицей в разогретом вине, то ли редкой восточной мазью. А поверх – её собственный, тёплый, тревожный запах, от которого в груди стало тесно. Русский платок на её голове сполз, обнажив прядь золотистых волос.
Она взглянула на него. Карие глаза с зелёными прожилками, словно срез драгоценного камня, хранили и благодарность, и страх, и странное нетронутое чувство, для которого он не знал имени. Её дыхание было коротким, неровным, и Василь чувствовал, как в этом тесном, пахнущем сыростью углу дрожит между ними искра – робкая, но готовая разгореться. И он понял: бежать теперь поздно. Не от погони – от неё. Стоит задержаться ещё на миг – и погоня не найдёт их не потому, что они хорошо спрятались, а потому, что им будет всё равно.
#
Василь оторвался от её взгляда, будто вырвался из невидимой сети. Не резко – иначе не смог бы. Лишь чуть оттолкнулся ладонями от влажной холодной стены, освобождая пространство между ними. И сразу стало холоднее. Леди Гамильтон тоже едва заметно отступила. Они двигались медленно, будто боялись разрушить хрупкий, почти осязаемый воздух, что ещё держался между ними.
Дождь подкрался, как настоящий тать или наёмный убийца: сперва тенью, а потом внезапно навалился всей тяжестью. Он хлынул косыми плотными струями. Камни под ногами засияли мокрым блеском, пахнуло речной сыростью и болотной тиной. Они вышли из ниши, вернулись на большую улицу, ведущую к Большому торгу. Не оглядываясь, пересекли площадь, провожаемые любопытными взглядами торговцев, закрывающих лавки. Василь молча вёл леди Гамильтон вперёд. Он не оборачивался, зная, что она рядом, едва касается плечом его рукава. Они в первый раз были так близко друг от друга. И вообще они первый раз были вдвоем наедине. Но тем не менее, всякие слова были лишними. Словно всё уже было сказано много лет назад. И всё, что теперь можно было бы сказать, лучше не говорить никогда. Холодная вода быстро остудила голову литвина, смыла с лица остатки жара, но не убрала того странного, остро-сладкого привкуса в груди. Он прекрасно знал, чья жена идёт рядом, и понимал, что чувства, если им позволить родиться, станут не просто ошибкой. Бедой. Для него. И прежде всего для неё.
