Печать Мары: Стрела

Настя вышла легко, почти неслышно. В руках у неё были узлы из холста. Видать перебирала сушёные травы. Она остановилась, посмотрела на отца – прямо, без робости, как умела одна она.

– Тятенька… вы пришли.

– Пришёл, – ответил он и почувствовал, как голос вдруг огрубел, словно лихоманка продрала ему снутри горло, – Как ты?

– А я тут полки разбирала, травы сложила. Мяту, зверобой, чабрец, – Настя осеклась, и бросила взгляд на отца, – Обедать?

Силин не ответил, только кивнул. Потом прошел в горницу и сел на лавку. На столе лежала шаль. Олесина, которую, почти не снимая, носила теперь Настя. Тонкая, пахнущая полынью; от запаха у него сжалось сердце. Надо было говорить. Сейчас. Пока не спрятался за домашними мелочами, пока не потянул разговор о хлебе, дровах, соседских новостях.

– Настя… – начал он и замолчал. Настя уже накинула платок на голову. Он увидел её тонкую шею, светлую прядь, выбившуюся из-под платка. Замолчал, снова собираясь с мыслями. Скажу – и станет тише. И безопаснее. И мне дышать спокойнее. Она, словно угадав его тягость, села на край лавки, положила ладони на колени.

– Тятенька, – сказала тихо, – позволь мне завтра в поле. Недалече, к перелеску. Там на южной кромке травы цветут уже вовсю. Надо бы взять пока не отцвели. Да и корень кое-где поднять.

Он вскинул взгляд. Внутри отозвалось привычной тревогой. Поле, ветер, пустота меж кустов, внезапная тень. Темная тень за спиной дочери. Его ночной кошмар, повторяющийся раз от разу.

– Одна не поедешь, – сказал он резко, так чтобы в корне пресечь возражения, – Скажи Вельмату, пусть с тобой будет. Без него ни шагу.

Она кивнула, легко, без торга.

– Хорошо, – Настя быстро встала и пошла в свою светелку собираться.

– Засветло, чтобы были тут, – Силин сделал паузу и улыбнулся, видя, как обрадовалась Настя, – Вельмату скажу сам.

Настя обернулась на пороге. На миг остановилась, словно захотела подойти ближе, обнять, но возвращаться не стала. Только улыбнулась. Открытой и радостной улыбкой. Скорее детской, а не девичьей. И быстро ушла к себе. Силин проводил её взглядом. Невысказанные слова легли тяжёлым камнем в груди. Не сегодня. Сегодня он не готов.

Когда дверь за ней мягко притворилась, тишина сделалась осязаемой. В углу теплилась лампада, золотила краешек киота. Силин встал, перекрестился, постоял, глядя на лики. Потом снова сел, и положил ладони на стол. Доска была выскоблена дочиста, тёплая. Только на краю темнела едва заметная царапина, та самая, что осталась от его ножа. Соскочил некстати с руки и глубоко врезался в дерево. Олеся тогда подошла к нему из-за спины, смеясь, накрыла его руку своей. Потом мягко отобрала нож:

– Угомонись уже. Хватит воевать! Стол он тебя всё равно переживёт.

Силин прикрыл глаза.

– Переживёт…

Сам не заметил, как произнес это вслух. Тишина повисла в воздухе. Остались только запахи и ровный тяжёлый стук его сердца. Пряная трава. Тёплая зола. Её волосы. Защемило грудь. Олеся. Она была в каждой вещи. Он вспомнил её голос – тихий, ровный, когда она шептала. Я не оставлю вас, я же Берегиня…

Тихо скрипнула дверь. Настя вернулась на цыпочках, поставила у печи вязанку лучин, посмотрела на отца. Он кивнул ей – коротко, всем видом показывая, что всё хорошо. Чтобы не показать ни слабости, ни лишней нежности. Она ответила такой же краткой улыбкой и исчезла снова. Силин хотел окликнуть её, но передумал. Он остался один. Тишина обняла его, как тёплый, но тяжёлый плащ. Где-то в бревне что-то снова щёлкнуло.От печи чуть заметно потянуло дымком.Силин опять провел рукой по теплому дереву стола. Прошёлся пальцами по выщерблинке и остановил руку. Жизнь шла, как положено, по-людски. Служба идет, дочь растет, конь кормлен, дом убран. И только в одном месте, была пустота. Там, где должна была быть её рука.

Глава 1: Каломун-трава

Лес резко оборвался. Ещё минуту назад дорога петляла среди белых, с черными метками стволов берез. Деревья стояли, плотно прижавшись друг к другу. А потом вмиг закончились. Как отрезало. Сразу поляна, без обычного подлеска и кустов по краю. Широкая и открытая. Почти поле. Двое всадников остановились на самом краю. Юнная девушка и молодой мужчина при сабле и пистолях. Девушка, сидевшая на коне по-мужски, спешилась, а её спутник остался в седле. Она выпустила подол сарафана, заткнутый за пояс. Расправила складки и разгладила руками простую, без узоров материю.

– Ты, Насця Николавно, давай не долго. А то сама знате, ваш батюшка заругает так, что мало никому не покажеця.

Мужчина говорил неторопливо, тщательно выговаривая слова, как будто читал по писаному, особенно выделяя звук «о».

– Я мигом, Вельмат.

– Вот ты опять… Зачем так называш? Я же Вахтиций.

Настя остановилась, обернулась к говорящему:

– Вельмат, ну какой ты Вахтисий?

– Какой-никакой, а как крестили, так и зовусь.

– А что тетка Арина тебя Вельматом кличет? А? И отец тоже, когда злится на тебя? А?

– Ну зовут, что поделать. Токмо то дома, то свои люди.

– А я что, не своя?

– Да как же барышня не своя, своя… Только ты, Насця, поспешай. А то, если затемно вернемся, тятенька, что тебе, что Вахтисию, что Вельмату так заделает! Ух…

Вельмат, крещёный ерзянин из небольшого села над Сурой, служил у Силина чем-то вроде денщика. И в поход собраться, и коня почистить, и саблей помахать. И, если что, за дочерью присмотреть. Для безопасности.

Дело в том, что пару лет назад Настя увлеклась травами. От Олеси, которая погибла, спасая её и Силина, ей достался травник. Называлась книга «Благопрохладный зелейник». Была она писана от руки, невероятно красивым четким почерком, неведомо сколько лет назад. Как только Настя выучилась читать, её было не оторвать от здоровенной книги в деревянной обложке, обтянутой пергаментом. Ну и теперь, как заправская травница, Настя собирала травы, сушила зелья и колдовала над лекарственными сборами. Готовые зелья она потом относила в Троицкую женскую обитель. При монастыре недавно открыли богадельню, где монашки лечили тело и врачевали души. Монастырская зеленщица, матушка Агафья, ценила Настины сборы и по мере сил обучала её врачеванию. В прошлом году в Курмыш приезжали закупщики из Аптекарского приказа. В тот день Настя на продаже трав заработала больше денег, чем отец за полгода государевой службы.

Вот и теперь, оказавшись перед поляной, Настя сразу приметила выбившиеся вверх маленькие белые цветочки каломун-травы. Трава была редкая и сильная. Средство это давало возможность воинам наводить страх на неприятеля, придавало уверенности в борьбе со зверями, помогало при родах, лихорадке, рези и ещё использовалась для победы над телесной похотью. Поэтому совсем неудивительно, что, завидев знакомые цветочки, Настя соскочила с коня и отправилась на сбор.

Она махнула Вельмату рукой и пошла за травой. Вот только белых цветочков было не видать. С высоты коня они были хорошо заметны, а с земли совершенно терялись среди буйства трав. Настя остановилась. Озадаченно повертела головой, выбрала направление, сделала с десяток шагов и снова встала. Не туда. Взяла правее. Снова ничего. С дороги было незаметно, но среди луга оказалась небольшая лощина. Настя хотела её обогнуть, но вовремя подняла голову. За лощинкой, на пригорке, увидела белое пятно. Вот туда. Нужно только перейти небольшой овражек.

Настя оглянулась на скучающего сопровождающего и заспешила вниз. И зря. Трава была мокрая и скользкая. Настя поскользнулась на влажных жёстких стеблях и упала назад, на спину.

#

– Ты что разлеглась? Вставай деточка, застудишься.

Настя приподняла веки. Перед глазами плыли солнечные круги. Приподнялась на локте и тут поняла, что она не одна, а голос ей не мерещится. Она резко подскочила.

– Ну что ты… что ты доченька. Не бойся.

Перед Настей стояла старушка. Невысокого роста, опрятная, с добрым скуластым лицом. Одета она была в длинную белую рубаху с широким поясом на бедрах. На груди на шнурке видел небольшой мешочек с вышитым ярким орнаментом. По поясу Настя сразу догадавшись, что бабушка- эрзянка.

– Шумбрат!

Это было почти всё, что Настя знала по-эрзянски. Старушка улыбнулась. Подошла чуть ближе. Только тут Настя поняла, насколько та маленькая и пожилая. Согнутая старостью спина, сухие, с выпирающими сосудами мозолистые руки, вцепившиеся в почерневшую от времени палку, изрезанное морщинами лицо. Только глаза были живые, не выцветшие.

– Здравствуй, внученька, здравствуй. Не это ищешь?

Настя вздрогнула. Старушка протянула небольшой холщовый мешочек.

– Бери, бери… знаю, ты за каломун-травой пришла.

– Откуда знаете?

Голос Насти дрогнул.

– Знаю, знаю… Я много чего знаю. А чего не знаю, то вижу. Я и высушила травку уже. Бери…

Старушка придвинулась ещё ближе. Настя уловила исходящий от нее странный аромат. Она часто встречала старых людей в монастыре и знала, как они пахнут. Почти всегда одинаково. Старостью. А тут было что-то другое. Нельзя сказать, что запах был очень приятный. Но необычный точно. Терпкий и незнакомый.

– Бери, бери… Не бойся.

Старуха протянула её мешочек. Настя почему-то заколебалась. Она сама не понимала, что с ней происходит, но в какой-то момент ей расхотелось принимать этот подарок. Она медлила, мысленно подбирая слова, чтобы отказаться, но при этом не обидеть старую женщину.

– Бери…

Старуха улыбнулась. Эта улыбка была такая добрая, почти детская, что Настя протянула ей свою руку навстречу. Мешочек был неожиданно тяжелый.

– Тут травы. Сбор очень хороший. И ефимок. Тебе на свадебку. Прими от бабушки.

Это было сказанно с такой добротой и заботой, что Настя улыбнулась и приняла дар. И в этот момент она дотронулась до сухих жёстких пальцев. Замерла, не в силах пошевелиться. Старуха стояла напротив нее. По-прежнему улыбалась, а в её голубых глазах мерцали искорки. Они множились, начинали крутиться, вначале хаотично, потом закружились водоворотом. Всё быстрее и быстрее. Затягивая за собой.

Окружающее пространство растворилась, потеряно формы и очертания. Даже свет. Тело Насти тоже как будто растворилось. Никаких ощущений, никаких звуков. Как когда-то много лет назад, когда кикимора Беляна захватила её тело. Настю накрыла волна страха. Но в этот самый момент она почувствовала на своей голове руку. Кто-то гладил по волосам нежно и успокаивающе. Но рука была жесткая, мозолимая. Она царапала кожу, так что Настя хотелось отбросить её, избежать этих прикосновений. Рука пропала, и девушку тут же швырнуло в новый водоворот.

Настя падала, кружась. Стремительно летела вниз. Потом увлекающий её поток сменил направление, и Настя воспарила. Внизу, прямо под ней, прикрытый серым туманом, проплывал незнакомый чуждый мир. Нереальный и призрачный. Лишенный жизни и света. Ветер начал слабеть. Незаметно Настя опустилась на землю. Или на то, что можно так назвать. Под ногами была не почва, а туманная пелена, в которой ноги утопали, как в глубоком снегу. Небо над головой стало единым серым полотном. Деревья и кусты, лишенные жизни, будто созданные из дыма, их очертания размывались, делая их едва различимыми, почти невидимыми.

Настя сделала шаг, и его эхо гулко отозвалось в пространстве. И тут она услышал эхо других шагов. Не своих. Кто-то, пока не видимый, шел навстречу ей. Настя снова испугалась. Ей хотелось крикнуть, но в горле вмиг пересохло. Язык онемел и отказывался подчиняться. Шаги были всё ближе и ближе. Впереди туман стал сгущаться и обретать форму. Настя отпрянула. Ей хотелось бежать, но ноги сделались ватными и непослушными, как в кошмарном сне. Преодолевая себя, она развернулась и смогла сделать несколько шагов прочь от надвигающегося из тумана неизвестного. И тут прямо перед ней из ничего выросла старуха-эрзянка. В своей чистенькой рубахе, с поясом-пулай на бедрах и мешочком на груди. Только вот лицо и волосы были странные. Словно, как мукой, покрытые легким налетом пыли.

– Шумбрат, Насця.

Настя вздрогнула от неожиданности. Откуда эрзянка знала ее имя?

– Виделись же, бабушка…

Старуха улыбнулась. В её глазах, теперь серых, сверкнули искры. От прежней доброты в старческих выбеленных очах ничего не осталось. Настя хотела выкрикнуть в непонятно чему улыбающееся лицо свои вопросы, выплеснуть страхи, но слова застряли в горле. И тут Настя почувствовала, что они не одни со старухой. Там, за спиной, кто-то или что-то стоит. Огромное и пугающее. Она видела, как ярзянка высматривает это нечто, но обернуться самой было выше её сил. Она знала, чувствовала, что тьма, от которой она хотела недавно убежать, пришла. Она уже здесь. Прямо за её спиной. Сердце Насти забилось чаще, дыхание стало прерывистым. Она стояла неподвижно, чувствуя, как страх окутывает её, словно холодный туман. Её сердце уже бешено колотилось в груди, а в ушах эти удары отбивались бешеными молоточками. Внутри всё сжалось от ожидания неизвестности, которая притаилась сзади.

Внезапно Настя почувствовала за спиной лёгкое дуновение, от которого волосы легонько шевельнулись. Это было похоже на дыхание – тяжелое и неровное, словно воздух вырывался из глубин огромного существа. Дыхание было горячее, но от него холодок пробежал по коже, заставляя каждый волосок на теле вздрогнуть. Настя замерла, пытаясь уловить каждый звук, каждое движение. Ежесекундно страх нарастал, захлестывая разум волнами.

Старуха по-прежнему стояла перед Настей со спокойной, словно приклеенной улыбкой на губах. Похоже, она была заодно с тем, что было за Настиной спиной. А может и нет. Эрзянка уже не смотрела туда. Серые, с блестками глаза, не отрываясь, вглядывались в Настю. А если сзади никого и нет? Девушка попробовала убедить себя, что это всего лишь плод её воображения. Но дыхание за спиной становилось всё отчетливее и громче. От страха мысли Насти окончательно запутались. Она понимала, что не может стоять так вечно. Но повернуться и встретиться лицом к лицу с источником своего ужаса, казалось, превосходило её силы.

Однако потом она ощутила внутри себя неожиданную мощь. Ей захотелось развернуться и посмотреть в глаза своему страху. И будь что будет! Может, это станет последним, что она сделает в этой жизни. Пусть так! Но это лучше, чем стоять, ожидая неизвестно чего. Но старуха то ли заметила её движения, то ли просто прочитала Настины мысли, и сказала:

– Не надо… не сейчас.

А потом произошло то, что заставило Настю забыть о дыхании за своей спиной. Прямо на её глазах морщины на лице старухи начали разглаживаться, как будто время потекло вспять. Серая пыль мигом слетала с седой головы. Сгорбленная годами спина медленно распрямилась, плечи раздвинулись, фигура налилась силой и молодостью. Настя не могла поверить своим глазам, но перед ней уже стояла не старуха, а молоденькая девушка, почти ровесница. Настя пригляделась. Лицо перед ней почему-то казалось ей невероятно знакомым.

Нет, нет… Этого не может быть! Это же она. Это было её собственное лицо. Её глаза… нет, глаза той, другой Насти, смотрели на нее с нежностью, пониманием и грустью. Как будто хотели ей что-то сказать. Их взгляд проникал в самую душу девушки. Та, не мигая, смотрела в карие с зеленоватыми прожилками очи напротив. Язык не слушался Настю, но она всё-таки сделала невозможное и произнесла пару слов:

– Кто ты? Что те-бе на-до-о?

Девочка напротив молчала. Опустила глаза и виновато, чуть заметно улыбнулась.

– Нолдык чумом… Прости.

Она сделала шаг в сторону Насти, потом ещё один. Подошла почти вплотную, раскинула руки и обняла её. От двойника пахло терпкими горькими травами. Запах был такой резкий, что Настя прикрыла глаза.

Так и стояла. Ей не нужно было открывать глаза, чтобы понять, что она осталась одна. Хотя нет. Что-то изменилось. Настя ощутила это. И тут ужас снова охватил её. Знание страшным и тяжёлым грузом упало на сердце. Познание, выстраданное и полученное другим человеком. Такое, о котором она не просила и, будь её воля, не попросила бы никогда! Дела, совершенный не ей самой, стали всплывать в её памяти. Добрые и не очень, серьезные и пустяшные, непростые, подчас трудные и странные, а иногда просто ужасные! Свои и чужие мысли закрутились в Настиной голове бешенной круговертью. Девушку затрясло мелкой дрожью. Это она! Она это сделала! Да нет, она не могла, она же Настя… Это всё старуха! Или уже она сама? Всё окончательно смешалось в Настиной голове!

– Нет, нет, не-е-ет! Ар-а-ась!!! Не-е-ет!

Настя изо всех сил, как могла, отчаянно попыталась оттолкнуть чуждое ей, что лезло настойчиво в голову и сливалось с её душой. Вначале ничего не получалось. Но потом Настя вспомнила Кикимору-Беляну. Как та выдавливала Настину сущность в самые дальние уголки разума, овладевая её чувствами, мыслями и желаниями. Эти воспоминания придали Насте сил. Ей всё же удалось разорвать уже наметившуюся связь с чужим сознанием. Она смогла отодвинуть от себя поток, до краев наполненный другой, не её, жизнью. Но усилия, которые она сделала, чтобы сохранить своя «я» опустошили её. Девушка охнула и, бездыханная, упала на серую землю.

#

Настя открыла глаза. Она лежала на мокрой траве. Пропитавшиеся сыростью шушун и рубаха неприятно холодили спину. Голова немного болела и кружилась. Девушка с трудом поднялась. Мешочек с каломун-травой валялся рядом с ней на земле. А вот никакой старухи рядом не было. Даже трава была примята только там, откуда пришла Настя.

– Насця… Насця-я-я-й!

В голосе Вельмата звучала неподдельная тревога. Настя подхватила непрошенный подарок и пошла вверх по склону. Её тело двигалось по инерции, повинуясь неясному внутреннему импульсу. Она шла механически, не раздумывая. Шаги были медленными и неуверенными. Ее взгляд был прикован к неведомой точке впереди, глаза широко раскрыты. Она видела реальность словно через тонкую вуаль, продираясь сквозь туман своих мыслей.

– Насця… Очнись-ка! Ты видишь меня? Настя!

Вельмат подскочил к ней, схватил ее за плечи, затряс. И тряс до тех пор, пока во взгляде девушки не появилась хоть какая-то осознанность. Настя словно очнулась от сна. Посмотрела на Вельмата. Знакомое, с короткой бородой лицо. Вельмат. Она уже здесь. На земле.

– Насця-я-я-й!!!

Вельмат снова встряхнул девушку.

– Ну слава Богу.

Настя подняла на него глаза. Немного скривилась от боли, так сильно Вельмат сжал её в своих ручищах. Тогда он разжал щипцы своих пальцев и облегченно выдохнул. Он, наконец, увидел в глазах девушки понимание.

– Ты зачем туда пошла?! Зачем!

Настя не ответила. Сама подошла к своей лошади, подоткнула подол сарафана и поставила ногу в стремя. Оглянулась на растерянного и встревоженного эрзянина.

– За травой, Вельмат.

Мужчина посмотрел на неё, потом перевёл взгляд на поросший цветами склон и снова на Настю. Та медлила, не спеша залезать в седло.

– Насця, а травы что ж не собрала?

Настя не ответила на его вопрос, а потом одним духом выпалила:

– А кто такая Сеняше?

Голос Насти прозвучал глухо. Незнакомое ей самой имя непривычно легло на язык.

– Се-ня-ше…

– Сеняше?

Вельмат переспросил и его голос прозвучал напряженно.

– Да, Сеняше… что о трех головах, спустилась на землю. Сыну Грома нужна её помощь.

Воин неожиданно побледнел.

– Ты откуда это взяла?

– Сама не знаю. Не помню.

Не оглядываясь на спутника, Настя, вскочила в седло.

– Так… Поехали, Вельмат!

Она бросила последние слова, как приказ. Ударила коня по бокам. Тот резко взял с места. Настя крепче взяла повод, стараясь удержаться в седле. У её груди, под платьем, в такт движению закачался маленький мешочек, висевший на шее на тонкой бечеве.

Глава 2: Курмыш

На дворе Курмышской крепости перед неровным строем пушкарей рядом с начищенной до блеска пушкой стояли двое. Завоеводчик местного воеводы, бывший гусарский поручик Николка Силин из детей боярских, что из Ёнгы, и свейский немец русской службы Уве. Лёгкий ветерок нагнал наконец тучи. Разомлевшие на солнце пушкари немного подобрались.

– Ви должны все пушка чистить, и они блестеть… как кота яя!

Шутка Уве впечатления на пушкарей не произвела. Да, в общем-то, он и не шутил. Чувство юмора у него отсутствовало начисто. Просто он думал, что московитам так будет понятнее. За десять лет плена и русской службы швед вполне сносно научился говорить по-русски. Но вот понимания с людьми у него не было. Поэтому и в этот раз Силин не сколько толмачил, когда швед не находил нужных слов, сколько своим присутствием показывал обленившимся пушкарям, что дело нужно делать. А не только огороды сажать, да в лавке торговать.

– Все всё поняли!

Силин обвел строй строгим взглядом. Пушкари закивали, всем видом показывая готовность потрудиться на благо Отечества.

– Как прикажете.

– Добро, добро… Да-да…

Швед снова заговорил, напуская на себя важность. Потом похлопал по нагретому на солнце чугунному стволу. Силин дернул Уве за рукав.

– Пойдем, Увка, покажу тебе кое-что. Пойдем.

Они прошлись вдоль рубленой из крепкого дуба крепостной стены. Обошли двор воеводы и вышли прямо к остаткам угловой башни. Она сгорела лет пятьдесят назад, но восстанавливать её не стали. Только теперь, когда непокойные вести о бунте докатились до крутых берегов Суры, начались суетливые и скорые работы. Провал между станами наспех заделали. Полусгнившие обгоревшие бревна, оставшиеся после пожарища, начали разбирать.

Силин уверенно перебрался через неразобранный ещё завал. Призывно махнул спутнику рукой. Тот нехотя двинулся следом, неуклюже перелезая через почерневшие бревна.

– Смотри.

Силин с победным видом ткнул носком ноги один из лежащих на земле обрубков. Швед недоуменно на него посмотрел.

– Да ты нагнись, не стесняйся.

Швед, кряхтя и ругаясь под нос, согнул колени, опустился на землю и тут же ахнул. Пачкая рукава, быстро протер грязный чурбан рукой. Обернулся к Силину. Глаза пушкарного мастера горели от возбуждения.

– Магнифик!

Силин довольно улыбнулся.

– Ну, а ты как хотел! Прочесть сможешь?

Швед утвердительно кивнул. Ещё раз протер металл.

– Бесформенный металл, отлитый в такую громаду, называется по праву «Большим драконом» и предназначен для того… – тут швед сделал паузу, потер рукой, пригляделся и продолжил, – чтобы рыкать за Ригу и разрушать окопы. Отцам и отечеству посвящает патриот».

– Да, далеко сего аспида занесло. Так, Увка. Пищаль мы сегодня вытащим… Я пушкарям скажу, чтобы тебе подсобили. Поставить её надобно у Красной башни. Справа. Чтобы в ополье смотрела. Понял?

Швед, по-прежнему, сидя на корточках около пушечного ствола, снова кивнул.

– Рыга-а-а…

Голос шведа дрогнул. Он в очередной раз провел рукой по грязному металлу.

– Я, герр Силин, из Рыгги-и.

– Это хорошо, Увка. Сродственники вы с ней, значит. Будет тебе теперь ещё с кем поговорить. Хотя не поймете друг дружку.

Швед удивленно поднял на него голову.

– Ну ты год глянь. Вон… девятый. Под ляхами Рига-то твоя была!

Силин усмехнулся. Швед на шутку никак не отреагировал. Быстро отвернулся. Силин заметил, что в глазах у него мелькнули слезы. Да уж… Ну а кому сейчас хорошо. Улыбка сбежала с губ Николки. Вспомнились родная Егна, Шабанова гора, уже подзабытые лица близких и когда-то любимых людей… И тут Силин одернул себя. Самому бы сейчас не рассупониться. Олеся… Сердце защемило от густи и тоски. Хоть волком вой. Не просто так он сам запретил себе даже думать о ней. Одно имя рвало сердце на части…

– Всё, хватит сентименты распускать. Ты проверь, всё ли справно, а я пойду пройдусь маленько.

Силин решительно развернулся и зашагал мимо недавно поставленных деревянных палат воеводы в сторону ворот. Около них стояли два разомлевшие на солнышке стрельца. Заметив сына боярского, они торопливо подтянулись. Но тот прошёл мимо, не обратив на них никакого внимания

#

Кабак, который держал Иван Поликарпыч, был единственным к Курмыше. Силин любил сюда захаживать. Не сколько за свежим пивом, которое варили тут же на пивоварне, сколько за густыми наваристыми щами с солониной. Силин любил эти щи самозабвенно и бесповоротно. Как только он появлялся на пороге в любое время, что утром, что под вечер, кабачник тут же протяжно кричал в кухню:

– Николай Порфирич пришли!

И черед пару минут на столе перед Силиным стояла плошка с густым варевом. Но сегодня аппетита у Николки не было. Он сидел молча и меланхолически гонял деревянной ложкой маслянистые капли жира по поверхности супа. Он ждал Натсю к обеду, но она так и не вернулась. Хорошо, что хоть Вельмат с ней.

– Э-э-эх…

Силин не удержался. Набрал в ложку гущи, так чтобы размягченное, практически распавшееся на волокна мясо, смешалось с капустной мякотью. Осторожно подул, отгоняя пар. Хотел уже отправить ложку в рот, как услышал какой-то шум за окном. Прислушался. Тихо. Снова взялся за ложку, но шум повторился. Силин все-таки отправил ложку в рот и тут же пожалел об этом. Горячая жидкость обожгла небо. Силин чертыхнулся.