Эфемерида звёздного света

– Вектор Лесов!

– Я, – громко и чётко, с лёгкой, почти вызывающей небрежностью в интонации, ответил парень. Он стоял, слегка отклонившись назад, и, если бы не правила, наверняка заложил бы руки в карманы.

– Наталья Перова!

– Я! – её голос, бархатный и спокойный, прозвучал как контрапункт к общему напряжению. Она поправила рукав своего пурпурного спортивного костюма – движение простое, но исполненное врождённой грации. Ткань идеально облегала её стройную, подтянутую фигуру.

– Роман Никитин!

– Я, – отозвался Рома, делая резкий, отрепетированный шаг вперёд.

Его собственный спортивный костюм дымчато-синего цвета сидел безупречно, подчёркивая ширину плеч и рельеф мускулатуры, проступавший под тканью майки-безрукавки. Он мотнул головой, сбрасывая со лба непокорную прядь волос, и, возвращаясь на место, спиной ощутил на себе десятки взглядов. Это было странное, щекочущее нервы чувство – быть объектом молчаливой оценки. И в этом потоке ему показалось, что один взгляд – тёплый, тяжёлый, женский – задержался на нём чуть дольше прочих. «Василиса?» – мелькнула догадка, и в груди что-то ёкнуло, смесь надежды и запретного любопытства.

– Полярин Алфёров!

– Я! – выкрикнул Полярин, всем своим существом выражая не просто готовность, а какую-то лихую, боевую удаль.

Он был в простой тёмно-красной футболке и чёрных шортах, которые лишь подчёркивали его коренастое, мощное сложение. Крепкий, как молодой дубок, он всё же уступал в росте своему другу Валере, но в его осанке чувствовалась не физическая масса, а плотная, сконцентрированная сила.

Полковник ещё раз вгляделся в журнал, сверяясь с записями, готовый продолжить. Но в этот момент в дверях зала появился другой офицер – строгий, подтянутый, с лицом, которое Рома мысленно окрестил «старпомским»: вечно озабоченным и несущим бремя неотложных проблем.

– Товарищ полковник, – офицер говорил тихо, но его тревожная интонация долетела до первых рядов, – можно вас на минутку?

Евкуров взглянул на него, и что-то в выражении лица младшего по званию заставило его мгновенно сориентироваться.

– Вольно! – бросил он в сторону строя и быстрым, решительным шагом направился к выходу.

Разом, как будто выпустили сжатый воздух, строй рассыпался. Первым не выдержал Армавир.

– Ну, у кого какие предположения? Что там случилось? – в его вопросе звенело не просто любопытство, а та самая, знакомая по челноку, тревога. Прошлый сбой системы не был забыт.

Ответа, разумеется, никто не знал. Ребята только переглядывались, пожимая плечами, но в воздухе уже повисло невидимое, липкое облачко беспокойства.

– И чего тут думать? – громко, перекрывая общий гул, произнёс Полярин, отходя от своего места. – Свободное время не на болтовню бы тратили, а на подготовку.

Он демонстративно ударил кулаком одной руки в ладонь другой. Удар получился звонким, хлёстким. Потом ещё раз. И ещё. Проходя мимо строя, он замедлил шаг рядом с Ромой. Их взгляды встретились – холодный, оценивающий у Алфёрова и настороженный, готовый к отпору у Никитина. И в этот момент Полярин с особым, подчёркнутым усилием вложился в очередной удар. Хлоп! Звук прозвучал особенно громко и агрессивно во внезапно наступившей тишине. Это был не способ размять кисти. Это был вызов. Чёткий, недвусмысленный, брошенный прямо в лицо.

По спине Ромы пробежали мурашки. Кровь ударила в виски. Он расправил плечи, подбородок приподнялся чуть выше, взгляд стал жёстче, угрожающе-спокойным. Вся его поза в ответ молчала: «Попробуй только». Но на невербальных угрозах всё и закончилось. Полярин, криво ухмыльнувшись – ухмылкой, полной какого-то странного, личного знания, – прошёл дальше, будто удовлетворившись произведённым эффектом.

В зал вернулся Евкуров. Его лицо сделалось непроницаемым, но между бровей залегла резкая, озабоченная складка. Он, не глядя на абитуриентов, быстро назвал оставшиеся имена – Олимпий Голдев и Энрике Блинчик-Романовский – и, закрыв журнал, скомандовал:

– В шеренгу по двое, стройся!

Засуетились вновь. Рома, немного замешкавшись, не бросился в первые ряды. Ему хотелось для начала посмотреть, как другие будут сдавать нормативы, оценить общий уровень. Он намеревался встать рядом с Армавиром, но опоздал – его место уже занял Тамар. Пришлось занять позицию позади друзей.

И вот, когда строй более-менее устоялся, он почувствовал чьё-то присутствие рядом. Оглянулся – рядом с ним, в паре, стоял Полярин Алфёров. Тот встретил его взгляд и снова, медленно, растягивая губы в улыбке, ухмыльнулся.

И, глядя в эти холодные, насмешливые глаза, Рома с абсолютной ясностью понял: что-то зловещее связывало его имя – «Роман Никитин» – с этим самоуверенным парнем. Но что? Это была некая, одному Полярину известная связь, остававшаяся для Ромы тайной за семью печатями. Постичь истоки этой немой, злой неприязни, исходившей от соседа Рома не мог, но зерно было брошено – и теперь в его собственной душе оно давало ответные, ядовитые ростки.

Тем временем началась общая проверка на прочность. Суть экзамена состояла не в том, чтобы обогнать соперника в паре – нужно было лишь уложиться в норматив. Зачем эта парность – для экономии времени или чтобы добавить состязательности, – Рома так и не понял. Зато добавилось лишнее напряжение, это уж точно. Последний, с кем он хотел бы стоять на старте, был Полярин Алфёров.

Физподготовка у всех поступающих оказалась на уровне. Чем дольше Рома наблюдал за другими, тем глубже в подкорку вгрызалось сомнение в своих силах. В голове, вопреки всей логике, зашевелился предательский, панический вопрос: а всех ли зачислят? Он с таким нетерпением ждал этот день на «Мурманске», эти недели горел одним лишь желанием – сдать и начать учиться. А теперь, в самый ответственный момент, тело просило отсрочки, ещё немного подготовиться, подтянуть слабые места. Естественно, это было невозможно.

К турникам подошли Армавир и Тамар. Парни побледнели, размяли плечи и взялись за перекладины. По их напряжённым лицам и вздувшимся венам было ясно: гравитацию здесь явно не ослабляли. Армавир выкладывался до последнего, лицо пылало, и он уложился в норматив буквально на последней секунде. Тамар показал результат заметно лучше.

На прохождение полосы препятствий давалось двадцать секунд. Это был не просто набор барьеров – каскад вращающихся цилиндров, наклонные плоскости и, самое коварное, лазерные лучи, которые нужно было огибать на вертикальной сетке. Рома, наблюдая, понял: здесь важна не скорость, а точный расчёт каждого движения.

Армавир стартовал лихо, легко взлетел по сетке, уворачиваясь от голубых лучей. Но на первом же вращающемся «барабане» его нога скользнула, и он с грохотом съехал вниз. Пришлось начинать заново, теряя драгоценные секунды. Тамар, более осторожный, обогнал его, но тоже едва не сорвался на одном из переходов. В итоге оба уложились в пятнадцать секунд – норматив сдан, но без запаса.

И вот настал черёд Ромы и Полярина.

Рома внутренне сжался, ожидая подвоха. Что тот мог выкинуть на глазах у полковника? Но решил сосредоточиться только на себе. Ухватившись за холодную перекладину, он погрузился в ритм: вдох на усилии, выдох на расслаблении. Мир сузился до счёта в голове и жжения в мышцах. Он не смотрел на Полярина, но кожей чувствовал его сосредоточенное присутствие рядом.

После последнего рывка он спрыгнул, чувствуя дрожь в перегруженных бицепсах. Норматив выполнен. Краем глаза он заметил, как Полярин отпускает свою перекладину – лицо парня было спокойным, дыхание ровным, будто он только что размялся.

Затем – полоса. По команде полковника Евкурова Рома вытолкнул себя из колодок. Первый отрезок до сетчатой стены он преодолел в несколько прыжков. Пальцы вцепились в ячейки, ноги нашли опору. Голубые лучи лазеров метались перед лицом. Он извивался между ними, чувствуя, как один луч почти касается волос. Вверх! Резкий перекат – и он на другой стороне.

И тут он увидел Полярина.

Тот не нуждался в подвохах – он был просто лучше. Алфёров нёсся по полосе не как человек, преодолевающий препятствия, а как стихия. Вращающиеся цилиндры становились под его ногами твёрдой опорой в нужный миг – он не бежал по ним, а использовал их вращение, чтобы катапультировать себя вперёд.

Рома, вскочив на первый «барабан», почувствовал, как поверхность уходит из-под ног. Он едва удержал равновесие, потеряв те самые доли секунды, которые здесь решали всё. Второй цилиндр, третий… Он двигался скованно, расчётливо, а Полярин уже слетал с последнего препятствия.

Адреналин ударил в голову горьким, металлическим привкусом. Рома рванул к финишу из последних сил, чувствуя, как в груди рвётся на части что-то горячее и яростное. Он пересёк черту, едва не споткнувшись, и упёрся руками в колени, пытаясь вдохнуть воздух, который, казалось, превратился в вату. Сердце колотилось где-то в горле, перекрывая все звуки. Он выложился полностью. Такого изнуряющего, тотального опустошения он не чувствовал никогда.

Но этого оказалось недостаточно.

– Алфёров – десять и девять! – голос полковника прозвучал чётко. Лучший результат среди всех парней.

Через мгновение, сквозь шум в ушах, Рома услышал своё время:

– Никитин – двенадцать ровно.

Результат был отличным. Вторым в общем зачёте. Но радости, триумфа, облегчения – не чувствовалось. Была только пустота, залитая жгучим, унизительным осознанием: он проиграл. Не экзамен – его он сдал блестяще. Он проиграл этому парню. Полярину, который сейчас, едва запыхавшись, принимал сдержанные похлопывания по плечу.

– Поздравляю! – Армавир, сияющий, хлопнул его по спине. – Отличный результат! Я же говорил!

– Не такой уж и отличный, – тихо выдохнул Рома, не в силах оторвать взгляд от фигуры победителя, вокруг которого уже начинал формироваться небольшой круг.

– Да брось, главное – норматив! Ты вон как выжался! – Армавир махнул рукой, пытаясь его взбодрить.

Рома попытался улыбнуться в ответ, вспомнив, как сам Армавир еле-еле уложился на турнике, и кивнул. Да. Главное – норматив. Главное – сдать. Экзамен позади.

Теперь можно было выдохнуть. И ждать. Скоро – разлёт по домам, на свои корабли-города, где предстояло дожидаться официальных результатов и приказа о зачислении. Но даже мысль о возвращении на «Мурманск» не могла до конца стереть из памяти картину: Полярин, летящий по полосе со скоростью хищника. И этот последний, брошенный на прощание взгляд – не насмешливый уже, а оценивающий, владетельный. Взгляд человека, который только что обозначил свою территорию и теперь спокойно ждёт, что будет дальше.

Праздничный вечер

Десять дней томительного ожидания пролетели для Ромы в странном, зыбком состоянии. Он будто жил на автопилоте, механически выполняя рутину, а мысли постоянно уносились к экрану виртуального помощника, где раз в несколько часов он проверял портал Академии. Главным камнем преткновения была история Эстерау. События времён Арадриана Боушеса отстояли от настоящего на четыре с лишним тысячи лет – как тут не запутаться в датах и хитросплетениях чуждой политики? В школе этой дисциплины не было, да и о самом существовании Эстерау он узнал всего пару месяцев назад.

Но, как выяснилось, он был не одинок в своих сомнениях. Общий чат абитуриентов жил в том же нервном ритме. Сообщения «Результаты уже вышли?» или «Кто-нибудь что-нибудь слышал?» всплывали с завидной регулярностью, создавая ощущение коллективного беспокойства. Все они, такие разные, сейчас были связаны одной трепещущей нитью надежды.

Когда утром на десятый день на официальном портале Академии имени Королёва наконец всплыли зелёные строки зачисленных, волна облегчения прокатилась не только по каюте Ромы, но, казалось, и по всем кораблям Флота. Абитуриенты стали курсантами. И за экранами компактов десятки молодых людей, наверняка, испытывали то же самое: внезапную, почти головокружительную эйфорию, смешанную с гордостью и сброшенным грузом.

Рома, узнав о зачислении, забыл про всю свою обычную сдержанность. Он вскочил с кресла, и по каюте прокатился настоящий импровизированный победный танец – неуклюжий, искренний, выплёскивающий наружу недели сжатых эмоций.

Отец, наблюдавший за этим экспромтом, улыбнулся широко и тепло.

– Поздравляю, сынок! – Фёдор обнял его, потрепал по взъерошенным волосам. – Я и не сомневался.

– Неужели один я так изводился? – отшутился Рома, ещё не веря своему счастью.

– Да все вы там, будущие стратеги, наверняка нервничали, – рассмеялся отец. – Коллективное безумие.

После завтрака Фёдор удалился на очередное собрание совета учредителей, а Рома поймал себя на том, что бесцельно бродит по каюте, не в силах усидеть на месте. И тут на экране компакта всплыло давно ожидаемое сообщение: «Встреча в 17:00. Клуб «Балдерс»».

«Балдерс»… Рома слышал это название краем уха. Место принадлежало какому-то Александру Балдерову, одному из новых космических предпринимателей, и располагалось в получасе полёта от Академии на отдельной, специально переоборудованной станции. Видимо, руководство решило, что традиционный «День знаний» стоит провести не в учебных стенах, а в пространстве, созданном для отдыха и развлечений. Идея, от которой у Ромы забилось сердце чаще.

Оставшиеся до пяти часы тянулись невыносимо. Он перемерил всю свою праздничную одежду, десять раз проверил, всё ли взял, и в итоге, сгорая от нетерпения, вырвался из каюты.

В доках его уже ждал знакомый пирожок. В салоне было шумно и оживлённо – такие же взволнованные, принарядившиеся курсанты сидели в креслах. Рома протиснулся к своему месту рядом с уже сидящим Армавиром. Челнок плавно отчалил от «Мурманска» и растворился в привычной уже чёрной пустоте.

Когда в иллюминаторе возник силуэт станции, Рома на мгновение забыл, как дышать. «Балдерс» не походил ни на один корабль, который ему доводилось видеть. Он напоминал гигантский, поставленный вертикально космический утюг – или, если угодно, гигантскую каплю расплавленного металла, застывшую в прыжке, – тяжёлую, цельную, но в то же время стремящуюся вперёд. Массивная, расширяющаяся книзу носовая часть плавно переходила в узкое, перехваченное кольцом «горло», за которым начиналось столь же мощное, чуть скошенное основание с раструбами двигателей. Вся эта диковинная, обтекаемая форма была усеяна выступающими модулями, антеннами и фермами, которые оплетали корпус, словно ажурный металлический плющ, а огни навигации переливались всеми цветами спектра. Не имевшая посадочной площадки, станция располагала целым кластером стыковочных отсеков.

Маршрутник с курсантами пристыковался к внешней переборке одного из множества шлюзов «Балдерса» и ребята прошли по одному из них через коммуникационный рукав. Миновав переходной коридор, они оказались внутри клуба.

Воздух здесь был иным – не стерильным корабельным, а насыщенным ароматами пищи, звуками музыки и гулом десятков голосов. Рома замер на пороге, впечатлённый открывшимся пространством. Это был не просто клуб. Это был целый мир под куполом, обещавший ту самую долгожданную передышку перед суровыми буднями учёбы.

Интерьер «Балдерса» поразил Рому почти вызывающей роскошью. Казалось, приём проходит не накануне войны, а во время беззаботного галактического круиза. Пространство главного зала делилось между изящно сервированными столиками и просторным танцполом. В центре, на головокружительной высоте, сияла гигантская хрустальная люстра – впрочем, с такого расстояния нельзя было разобрать, настоящий ли это хрусталь или безупречная синтетика. Обзорные окна скрывали не только герметичные ставни, но и тяжёлые гардины успокаивающего серебристого оттенка. Белоснежные скатерти, серебряные приборы, тёмно-багровые салфетки – всё дышало торжественностью. В стороне мерцала стойка бара, где ловкий бармен с фланёрской безупречностью разливал напитки.

Подобной обстановки Рома никогда не видел, но, к собственному удивлению, чувствовал себя здесь не скованно, а на удивление легко. Пафосность заведения не давила, а, напротив, располагала к отдыху.

В зале уже царило оживление: преподавательский состав, офицеры и новоиспечённые курсанты со всех факультетов общались между собой. Девушки в коктейльных платьях, парни в элегантных костюмах с бабочками или галстуками – все наряды были взяты напрокат, ведь после присяги каждый получит свою парадно-выходную форму.

– Ох ты, какой бомонд собрался, – с притворным цинизмом заметил Тамар.

– Эй, гляньте, там настоящая еда! – оживился Вектор, указывая в сторону сервированных столов.

Группа перестала толпиться у входа и направилась к изобилию. Очередь двигалась к холодным закускам: балыку клыкача, масляной и ледяной рыбе, тарталеткам с голубой икрой, канапе с крабом и сыром бри. Тёплые закуски поражали разнообразием: слоёные пирожки с мясом, сэндвичи с пастрами, волованы с курицей, кокильницы с моллюсками, кокотницы с жульеном.

При виде этого гастрономического спектакля у Ромы сжался желудок от предвкушения. Один лишь аромат настоящей, не синтетической еды кружил голову. Безвкусная каша из корабельных автоматов теперь казалась сном.

На первое подавали охотничий суп шулюн, русский борщ с пампушками и французский луковый суп. На второе – слайсы жареной оленины и медвежатины (фирменное блюдо от шведов), говяжьи стейки и креветки, припущенные в вине.

– Откуда столько настоящей еды? – пробормотал Рома, у которого разбегались глаза. Руки сами тянулись попробовать всё сразу, но он сдержался, стараясь сохранить видимость равнодушия.

– Всё просто, – отозвался Вектор. – При подготовке к полёту продукты высушили, заморозили и запечатали в вакуум. Сейчас их просто разгерметизировали и приготовили. Такая обработка почти не влияет на вкус.

Рома промолчал. Некоторые блюда он не пробовал даже на Земле.

Изобилие дополняли напитки: компот, узвар, терновый сок, артезианская вода. К кофе и чаю предлагались десерты: тарталетки с малиной, голубикой и сливками, немецкий яблочный штрудель, заварные пирожные, шоколадные эклеры, бланманже, персиковый сорбе, итальянская панна-котта, пудинг с манго и семенами чиа, груши, запечённые с мятой, изюмом и мёдом.

Повара искусно нарезали оленину, баранину, медвежатину, а обслуживающий персонал раскладывал на тарелки запечённые овощи и разливал напитки. Витрины стремительно пустели под натиском изголодавшихся по настоящей еде курсантов.

Заказав мясо, несколько картофелин и пару деликатесов, Рома присоединился к столику, где уже сидели Тамар, Армавир и Вектор. Парни ели с неприкрытым аппетитом.

– Что, с голодного края? – язвительно бросил Рома, хотя и сам чувствовал себя точно так же. Его блюдо ещё не успели подать.

– Ага, дорвались наконец-то, – ответил Вектор, не отрываясь от тарелки.

К счастью, расторопный официант вскоре выполнил заказ, и Рома с тем же искренним рвением погрузился в трапезу. Молодые люди ели, не стесняясь – вкус настоящей еды, забытый за недели полёта, был откровением. Старшие офицеры в парадной форме наблюдали за этим пиром сдержанно, лишь изредка отпивая из бокалов.

Парни сняли с тарелок красные сервировочные салфетки и аккуратно расстелили на коленях накрахмаленные белоснежные. Рома отметил про себя, что большинство курсантов, несмотря на молодость, ведут себя соответственно обстановке – инстинктивно или намеренно соблюдают правила этикета. Никто не путал вилки, не нарезал мясо ножом для рыбы. Вектор, небрежно откинувшись на спинку стула, тем не менее разделывал балык вилкой и закусочным ножом с изящной точностью. Тамар не дул на обжигающий луковый суп, а терпеливо помешивал его ложкой, давая остыть. Армавир с сосредоточенным видом хирурга справлялся с волокнистой медвежатиной.

Рома решил соответствовать заданному уровню, но при этом сохранять непринуждённость. Никто не обращал внимания на его бой со стейком, а потому он, кажется, справлялся. После он заказал двойной эспрессо и слоёный конверт с яблоком и корицей.

Его взгляд скользнул по залу и зацепился за столик, где сидели нарядно одетые девушки. Василиса Архангельская, Наташа Перова и Зоитерн Иноземцева. Они чокались бокалами, а Василиса, заметив его взгляд, намеренно – он был в этом почти уверен – подняла свой бокал чуть выше, будто посылая ему через весь зал немой тост. Её губы тронула лёгкая, загадочная улыбка.

Рома почувствовал, как уши наливаются жаром, и поспешно отвёл глаза, обращаясь к соседу:

– Вектор, ты же их знаешь, да?

– Кого, наших красоток? – тот прищурился, следуя за его взглядом. – Да, знаю. Мы учились в одной школе, ещё вот те два парня – Полярин и Валера, и ещё один чувак, с другого факультета, тоже учились в моей школе.

– В Сочи? – уточнил Рома.

– Именно, – Вектор поправил очки, и в его движении было что-то защитное. – Все оттуда. Закрытый лицей для «особо одарённых» и «финансово обеспеченных». Оранжерея для будущей элиты, – он произнёс это с лёгкой, но ощутимой горечью.

– А девушка с ними, та, что с каштановыми волосами? – не выдержал Тамар, стараясь звучать как можно небрежнее, но его взгляд, прикованный к Зоитерн, выдавал с головой.

– Это моя подруга – Зоитерн Иноземцева, – Вектор обернулся к нему, и его лицо смягчилось. – Мы с ней друзья с пелёнок. Если б не она, наша школьная тусовка была бы в тысячу раз мрачнее. Почему спрашиваешь?

Но Тамар лишь промолчал, снова уставившись в свою тарелку, на которой уже не осталось и следа от супа. Однако уголки его губ непроизвольно дрогнули в едва уловимой, почти болезненной улыбке. Мысли о весёлой шатенке, похоже, не покидали его с того самого дня в спортзале.

В этот момент торжественная часть вечера взяла своё. Музыка стихла, и на невысокое возвышение в центре зала поднялись несколько человек в парадной форме. Среди них выделялась женщина средних лет с интеллигентным, строгим, но приятным лицом. Она взяла микрофон, и без малого 1,3 тысячи человек смолкли, ожидая услышать её выступление.

– Добрый вечер! Приветствую всех собравшихся на этом празднике, который по праву можно назвать историческим!

Вспышки камер местных СМИ на миг ослепили зал. Женщина, не моргнув, продолжила:

– Меня зовут Елена Романовна Нестерова, я – заместитель начальника Академии, полковник. Этот год отмечен для нас всех не просто переменами – сменой эпох. И мы празднуем наш День знаний не первого сентября…

По залу пробежал одобрительный, нервный смешок. Сама Елена Романовна тоже позволила себе лёгкую улыбку.

– Конечно, дело не в календарной дате. Дело в том, что мы все, от курсанта до генерала, стали частью чего-то беспрецедентного. Наш образ жизни изменился навсегда. Нам предстоит долгий путь – не только в пространстве, но и в познании. Мы будем открывать для себя космос не по учебникам, а через стекло иллюминатора и показания приборов. Мы будем лететь навстречу судьбе, и наша задача – сделать этот уклад жизни не просто выносимым, а осмысленным, честным и достойным. – Она обвела зал проницательным, матерински-строгим взглядом. – А вам, уважаемые курсанты, предстоит особенно постараться. Сначала будет непривычно. Потом – очень трудно. А затем, я надеюсь, вы поймёте, зачем всё это было нужно. И будете гордиться.

– Знаете, я, пожалуй, передумал учиться в Королёве, – фальшивым шёпотом прошептал Вектор. Ребята переглянулись и синхронно изобразили на лицах преувеличенный ужас.

– От лица начальника Академии, генерала Виталия Сергеевича Полуненко, – голос Нестеровой вновь зазвучал официально и торжественно, – а также от себя лично, выражаю огромную благодарность нашим друзьям и попечителям: владельцу клуба «Балдерс» Александру Балдерову и председателю совета директоров энергетического концерна Иллариону Алфёрову! Без их щедрой поддержки этот праздник не был бы таким ярким!

Она жестом указала на двух солидных мужчин, стоявших чуть в стороне. Зал взорвался аплодисментами – искренними, благодарными. Алфёров, отец Полярина, кивнул сдержанно, его лицо оставалось непроницаемо деловым. Балдеров, мужчина в возрасте, но энергичный, широко улыбался и махал рукой.

– А теперь, – Елена Романовна сделала паузу, и её тон снова стал почти домашним, – я объявляю торжественную часть оконченной! Приглашаю всех на танцпол! Наслаждайтесь вечером, знакомьтесь, общайтесь. Завтра начнётся другая жизнь, а сегодня – праздник!

Она сошла со сцены под новые аплодисменты. И почти сразу же пространство зала наполнилось новой музыкой – живой, дышащей, струящейся. Это был камерный оркестр под управлением Михаила Николаевича Вертоградова. Зазвучала не просто фоновая музыка, а сложная, красивая классическая композиция. У пюпитров с нотами, в полукруге, сидели по двое музыканты. Завораживающе пели струнные – скрипки, альты, виолончели, гудел бархатный контрабас. Им вторили, перекликаясь, томные голоса духовых – гобоя, флейты, кларнета.

Несколько пар уже вышли в центр и начали танцевать. Валера с неожиданной для его громадной фигуры робостью пригласил Наташу на вальс. Та, после мимолётной паузы, кивнула и приняла его руку. Это движение, естественно, не укрылось от взгляда Вектора – сжав губы, он пристально, почти без моргания, следил за парой, будто пытался разгадать какой-то сложный шифр.