Твой последний кошмар

— Правда?

— Правда, — киваю я и опускаюсь на стул. — Я остаюсь.

Мама оживает сразу, будто кто-то включил в ней свет.

— Тогда... тогда закажу пепперони, — торопливо говорит она, уже хватая телефон. — Большую. Или две? Ты же всегда съедала половину одна...

Я смотрю на неё несколько секунд. Потом медленно выдыхаю — так глубоко, будто только сейчас позволила себе это сделать.

— Мам... — тихо говорю я. — Не переживай так. Это всего лишь пицца.

— Для тебя — может. А для меня это... почти праздник!

Я на секунду теряюсь.

— Ну... если праздник, — я выдавливаю из себя слабую улыбку, — тогда давай закажем две.

Мама на мгновение замирает, будто боится спугнуть услышанное. Потом улыбается — сначала едва заметно, почти неверяще, а потом всё шире, словно это чувство наконец находит в ней место.

— Две... — тихо повторяет она и тут же опускает взгляд на экран. — Хорошо. Две. Большие... пепперони...

Я наблюдаю за ней ещё пару секунд. За тем, как она хмурится, вчитываясь в экран. Как шевелит губами, пересчитывая что-то про себя. Как снова и снова проверяет адрес — будто боится ошибиться даже в самом простом.

Я перевожу взгляд на окно. На тёмный двор. На неподвижные деревья. Там по-прежнему ничего не происходит. И от этого почему-то становится спокойнее.

— Только не перепутай адрес, — говорю я негромко. Не с упрёком — скорее, чтобы разрядить тишину.

Мама тут же кивает.

— Да-да, я проверяю... дважды проверяю...

Я слабо усмехаюсь и машинально тянусь к карману. Достаю телефон. Провожу пальцем по экрану и на мгновение замираю.

Непрочитанное сообщение:

Я звонил. Ты не перезвонишь?

Я смотрю на экран слишком долго. Будто если не шевелиться, сообщение исчезнет само.

Потом нажимаю в поле ответа:

Не пиши сюда больше.

Пальцы зависают над кнопкой отправки.

Секунда. Вторая.

Я стираю и пробую снова:

Оставь меня в покое.

Курсор мигает в конце фразы. Я смотрю на него пару секунд — и снова стираю.

Да пошёл ты.

Я резко смахиваю чат в сторону. Большой палец уже тянется к настройкам — к кнопке «Заблокировать контакт», как вдруг телефон снова вибрирует.

Новое сообщение:

Я жду звонка, Элли.

Внутри что-то резко срывается.

Я нажимаю в поле ответа. Пальцы двигаются быстро, почти сами:

Катись в ад.

Секунда. И ещё одна строка, не думая:

Чёртов ты псих.

На экране появляется отметка о доставке. И в ту же секунду приходит ответ:

У тебя одна минута, Элли. Чтобы мне перезвонить.

Второе сообщение появляется сразу под первым.

Или я позвоню тебе сам.

Пауза в долю секунды — и ещё строка:

И тогда... случится кое-что неприятное. Не думаю, что тебе понравится, чем это закончится.

— Элли, всё в порядке? Ты так побледнела. — Голос мамы пробивается сквозь гул в ушах.

— Я? — выдавливаю я, судорожно сжимая телефон. — Нет! Просто... просто голова немного закружилась.

— Откроем окно? — предлагает Брэд.

— Нет, я... я лучше выйду. На воздух. На минуту, — говорю я, поднимаясь. — Пицца же скоро приедет?

— Минут через двадцать, — говорит мама, всё ещё глядя на меня с тревогой.

Я киваю.

— Хорошо. Тогда... тогда я сейчас вернусь.

Я киваю ещё раз и выхожу в коридор. Дверь закрываю аккуратно, почти бесшумно — будто боюсь, что если она хлопнет, мама передумает и пойдёт за мной.

Иду медленно, но внутри всё рвётся. Каждый шаг даётся с усилием.

Телефон всё ещё в руке. Экран светится.

Я делаю вдох. Короткий, рваный. Большой палец сам находит кнопку вызова.

Секунда колебания — и я нажимаю.

Гудок. Один. Второй.

Тишина.

А потом — его дыхание в трубке.

— Я знал, что ты позвонишь, — говорит он спокойно, будто мы договаривались созвониться ещё вчера.

У меня сжимается горло, перехватывает дыхание. Я отхожу ещё дальше, к самому забору, пока спиной не чувствую шершавые, холодные доски. Они впиваются в ладонь, когда я упираюсь в них, пытаясь найти точку опоры в этом плывущем мире.

— Чего ты хочешь?

— Я хочу, чтобы ты не делала глупостей.

— Я никуда не звоню, я никому не говорю, — быстро, почти тараторя, выдавливаю я. — Что не так?

— Ты не отвечала на мои звонки. — Его голос становится тише, но от этого только опаснее. — Ты игнорировала меня. Меня это... огорчило. Очень.

— В три часа ночи? — я повышаю голос на полтона, но тут же одёргиваю себя, озираясь на тёмные окна дома. — Ты звонил мне в три часа ночи! Я спала. Нормальные люди в это время спят!

— Для нас с тобой, Элли, понятия «нормально» и «спать» — относительны. Тут правила просты. Когда я звоню — ты берёшь трубку. Когда я пишу — ты отвечаешь. В любое время. В любом месте. Считай это своей новой работой. Единственной и самой важной.

— Что? — шиплю я, и в голосе прорывается ярость. — Я не обязана этого делать!

— Обязана, — поправляет он. — Тут правила диктую я. Не ты.

Я открываю рот, чтобы ответить. Уже готова сказать что угодно — резко, зло, громко. Но в голове вспыхивает одна-единственная мысль:

Он псих. Он... он убивает...

Не «может». Не «вдруг».

А — убивает.

Слова застревают где-то в груди. Голос исчезает.

Я закрываю рот и в трубке повисает тишина.

Секунда. Две. Он не торопит. И от этого ожидания становится только хуже.

— Элли? — произносит он тихо. Почти спокойно. — Ты меня услышала?

Я чувствую, как внутри всё сжимается. Я делаю вдох. Потом ещё один.

— Я... — голос звучит слишком слабо. — Я услышала.

Это не согласие. Это не подчинение. Это просто признание того, что я его слышу.

— Какая хорошая, Элли... — он делает паузу, давая мне прочувствовать вес этих слов. — А теперь вернёмся к твоим грехам.

— К... чему?

— К побегу. — Произносит он с лёгкой насмешкой, будто цитирует секретный доклад. — Мне тут стало известно, что ты планировала взять крупную сумму в долг. Цель — переезд. Скажем так... слишком далёкий переезд. Без моего ведома.

Я замираю.

В трубке раздаётся короткий, сухой щелчок.

Металлический. Узнаваемый.

Зажигалка.

Следом — медленный вдох. Спокойный. Глубокий. И такой же неторопливый выдох, будто ему никуда не нужно спешить.

— Ты... — голос у меня садится. — Ты следишь за мной?

Он усмехается едва слышно. Не смеётся — именно усмехается.

— Не утрируй, Элли. Я просто знаю больше, чем тебе хотелось бы.

Он делает паузу. Долгую. Выверенную.

— И знаешь, что меня больше всего бесит? — его голос становится ласковым, интимным, будто он делится секретом. — Не то, что ты боишься. Бояться — это нормально. А твоё жалкое унижение. То, как ты унижалась. Как просила у него денег, чтобы сбежать от меня. — Он тихо смеётся, и этот звук сводит мои мышцы в судорогу. — Как будто его деньги могут тебя спасти. Как будто что-то может тебя спасти от меня.

— Послушай... — запинаюсь я, и голос предательски дрожит. — Я ничего не сделала, я просто думала...

— Молчи, — отрезает он. — Думать ты можешь только об одном: как угодить. Как не разозлить. А не о том, куда бежать. Твой дом здесь. Твоя жизнь здесь. Любая попытка изменить это, будет болезненной. Например как случилось уже с твоим Джейсоном.

—Ч... что?

— Джейсон... — он делает драматическую паузу, — Джейсон сегодня едва не стал частью асфальта. Ещё секунда — и его пустой мажорский череп украсила бы новая дырочка. Аккурат между глаз. Но ты... ты позвонила вовремя. Совсем чуть-чуть опоздай — и пришлось бы отмывать мозги от тротуарной плитки.

Я прикрываю рот ладонью.

— Он... он жив?

— Жизнь — растяжимое понятие, Элли. Сейчас он больше напоминает мясной мешок с неровным пульсом. И у него скорее всего... — он делает паузу, — сломанное ребро проткнуло лёгкое.

— Господи... что ты...

— Я? — он перебивает меня с легкой, почти интеллектуальной усталостью. — Я ничего. Просто... несчастный случай. Светофор не вовремя переключился. Такое бывает. Особенно с теми, кто лезет не в свои дела.

Мои ноги подкашиваются, я съезжаю вниз, колени упираются в холодную землю.

— Зачем...

— Я же тебе сказал — несчастный случай. — В его голосе звучит усталая скука, как у человека, объясняющего очевидное. — О! Он ещё что-то бормочет. Хочешь с ним поговорить? Я могу поднести трубку.

— Пожалуйста... — мой голос срывается на шёпот, на грани срыва. — Помоги ему...

— Помочь? — он тихо смеётся. — Элли, милая. Я не спасаю жизни. Я... завершаю их. Привожу в порядок. Убираю лишнее. Но для тебя... для тебя я могу сделать исключение.

Я замираю, не смея дышать, ожидая продолжения. И тогда я слышу. Сначала — лёгкий, металлический скрежет, будто что-то передвигают. Потом — чёткий, сухой щелчок. Звук, который невозможно спутать ни с чем. Звук курка, взведённого в готовность.

Кровь стынет в жилах.

— Ты слышишь этот звук, Элли? — его шёпот в трубке теперь кажется громче любого крика.

Я не могу вымолвить ни слова. Могу только беззвучно кивать, сжав телефон в одеревеневших пальцах.

— Это звук... — продолжает он, — того, как я снимаю предохранитель. И направляю ствол, туда, где, согласно моим данным, твой бывший парень сейчас заливается кровью, сидя в машине. Ему очень больно, Элли. Слишком больно. — Он выдыхает, будто это его утомляет. — Но у меня есть лекарство от боли. Быстрое и точное. Хочешь, я избавлю его от страданий? Скажи «да» — и это будет твой подарок ему.

— Господи... нет...

— Нет? — он переспрашивает с искренним интересом. — Значит, ты предпочитаешь, чтобы он страдал? Ты хочешь превратить его минуты в ад? Интересный выбор. Жестокий. Но честный.

— Пожалуйста... — голос срывается ещё до того, как я успеваю договорить слово.

Слёзы льются сами, без остановки, горячие, солёные, неконтролируемые. Я даже не пытаюсь их сдержать.

— Скажи... просто скажи, что мне делать... — слова путаются, сбиваются, вываливаются обрывками. — Я сделаю. Всё сделаю. Всё, что скажешь. Пожалуйста... — выдыхаю снова, почти шёпотом, уже не в трубку, а куда-то в пустоту между нами. — Он... он не виноват...

Тишина в трубке длится ровно столько, чтобы я успела представить самое худшее.

Затем — его выдох. Спокойный. Медленный. Почти довольный.

— Хорошее предложение, Элли, — произносит он тихо, и от этого становится только страшнее. — Нужно подумать...

Я вцепляюсь в телефон так сильно, что в пальцах появляется тупая, глухая боль.

— Пожалуйста... — голос срывается на низкую, хриплую ноту, лишённую всего, кроме отчаяния. — Сейчас... нужно вызвать скорую сейчас...

Пауза.

Он не отвечает сразу. Я слышу лишь фоновый шум — далёкий гул города, свист ветра в микрофон. Он будто отступил на шаг, чтобы рассмотреть мою просьбу со всех сторон. Как холодный, беспристрастный коллекционер, оценивающий новый экспонат.

— Интересно, — произносит он наконец. — И как ты себе это представляешь?

— Что? — я не сразу понимаю вопрос.

— Я сейчас с тобой разговариваю, Элли, — он делает небольшую паузу, чтобы я прочувствовала вес этих слов. — Ты просишь меня отвлечься на кого-то другого?

Его голос звучит не зло. Скорее... озадаченно. Как будто я предложила нелогичный, но любопытный ход в шахматной партии.

— Но... но он же может умереть! — сдавленный крик вырывается у меня из груди.

— Да, — соглашается он спокойно. — Может. Его жизнь сейчас висит на тонкой ниточке. И ты хочешь, чтобы я... что? Прервал наш очень важный разговор, чтобы позвонить в службу спасения? Чтобы спасти его? — в его голосе проскальзывает лёгкая, леденящая усмешка.

— Хорошо! — вырывается у меня, голос срывается на визгливую, истеричную ноту. — Хорошо, я поняла, я поняла тебя! Что... что мне делать? Что ты хочешь?!

В трубке — короткая пауза. Потом знакомый щелчок.

Зажигалка. Он снова закуривает.

— Пожалуйста... — слова застревают в горле, дыхание сбивается. — Можно... побыстрее?!

— Терпение, — произносит он мягко. Почти ласково. И от этой мягкости становится только хуже. — Спешка портит даже самые простые вещи.

— Господи... — выдыхаю я. — Пожалуйста...

— Итак... — он делает паузу. Долгую. Выверенную. — Сейчас ты должна повторять.

— Повторять?

— Повторять, — подтверждает он. — Слово в слово. Без вопросительной интонации. Это не диалог. Это — ритуал.

Я ловлю ртом воздух.

— Да... хорошо. Что... что мне повторять?

— Я, Элли...

— Я, Элли... — мой голос дрожит.

— Завтра...

— Завтра...

— Переезжаю в дом.

— Переезжаю... — лёд пронзает меня от макушки до пят. — Что?

— Элли... — его голос становится тише. — Ты правда хочешь тратить драгоценные минуты, которые могла бы отдать врачу, на вопросы? Каждое твоё «почему» — это ещё одна минута без помощи для твоего бывшего. Ты уверена, что хочешь продолжать в том же духе?

— Нет! — вырывается у меня. — Нет, п... пожалуйста...

— Тогда, — перебивает он, — мы начнём сначала.

Слёзы текут беззвучно. Я зажмуриваюсь, будто это может что-то изменить.

— Слушай меня, Элли, — говорит он спокойно. — И повторяй. Без вопросов.

Я делаю судорожный вдох.

— Скажи, что ты остаёшься.

Горло сжимается.

— Я... я остаюсь, — выдавливаю я.

— Скажи, что не будешь убегать.

— Я... не буду убегать.

— И скажи, что больше не будешь мне врать.

Я молчу секунду — всего секунду. А потом голос ломается окончательно.

— Я... я не буду тебе врать.

Тишина в трубке становится тяжёлой. Густой. Почти осязаемой.

— Хорошо, — произносит он наконец и в его голосе возвращается довольная, почти ласковая нотка. — Считай, что скорая уже в пути. Но помни, Элли. Если твои слова — ложь, если завтра ты попробуешь улизнуть... следующая авария будет такой, что никакая скорая не поможет. И я пришлю тебе фото. В деталях. Чтобы ты знала, что именно на твоей совести.

Я киваю, хотя он не может этого видеть.

— Я поняла.

— Хорошо, — говорит он почти спокойно. Почти удовлетворённо. — Тогда слушай дальше.

Я застываю, будто любое движение может что-то разрушить.

— Ты не должна исчезать. Не должна прятаться. Не должна ломать свою жизнь.

Он произносит это так, будто делает мне одолжение.

— Живи, Элли. Как жила. Учись. Работай. Гуляй по вечерам, если хочешь. Смейся с теми, кто тебя не раздражает, ходи в кино. Заводи новых друзей.

Короткая пауза.

— Но когда я звоню — бери трубку. Когда говорю что-то — слушай. Не потому что должна. А потому что... так будет легче.

Связь обрывается.

Глава 30

***

Иногда ты не виноват. Но это ничего не меняет.

***

Я сижу на земле ещё несколько секунд после того, как связь обрывается. Телефон в руке потух, экран стал чёрным, отражая лишь размытое пятно моего лица.

Тишина.

Та самая, о которой говорила мама. Та самая, которая должна была быть безопасной.

Я делаю вдох. Потом ещё один. Воздух входит рывками, неохотно. В голове, как заевшая пластинка, начинает крутиться одна и та же фраза.

«Живи, Элли. Как жила».

Будто это так просто. Будто можно просто встать, отряхнуть колени, пойти домой и сделать вид, что ничего не произошло.

Я медленно поднимаюсь на ноги. Колени ноют, словно я просидела на холодной земле не минуты, а часы. Движения даются с запозданием, будто тело отстаёт от мыслей. Я отряхиваю джинсы — аккуратно, механически, без реального смысла. Потом так же автоматически вытираю ладони о рукава свитера, будто могу стереть не грязь, а то ощущение, которое въелось в кожу.

Я опускаю взгляд на телефон.

Экран загорается, будто нарочно — слишком резко, слишком ярко.

Пропущенные вызовы:

Тайлер — 1

Сэм — 2

Чуть ниже — сообщение от Тайлера.

Время: несколько минут назад.

Тебя забрать или ты уже уехала?

Что-то внутри тихо, болезненно ёкает.И от этого становится неловко. Не к месту. Не вовремя. Почти стыдно.

Тайлер.

Странный. Закрытый. Всегда будто на шаг в стороне от всех. Слишком внимательный, когда делает вид, что ему всё равно. Слишком точный в вопросах. Слишком спокойный там, где другие начинают суетиться.

Я перечитываю сообщение ещё раз. Потом ещё. Будто в этих словах есть что-то большее, чем просто вежливость.

«Забрать».

Не «как ты», не «всё ок?» — а сразу действие. Решение. Присутствие.

Я смотрю на экран ещё несколько секунд, и имя срывается с губ прежде, чем я успеваю его удержать:

— Тайлер...

Я на мгновение закрываю глаза.

— Если бы он был здесь... — слова выходят почти беззвучно. — Мне, возможно, не было бы так страшно.

Фраза повисает в тишине — слишком простая, слишком честная.

Я открываю глаза. И тут же в груди поднимается резкое, колючее раздражение. На себя. На эту слабость. На то, как легко я позволила этой мысли случиться, будто у меня есть на это право.

Будто сейчас вообще можно думать о таком.

Палец с силой смахивает чат вверх. Я не думаю — просто начинаю набирать номер по памяти. Цифры ложатся одна за другой, автоматически, будто тело помнит лучше, чем голова.

Вызов.

Гудок.

Один.

Второй.

Третий.

Я уже знаю, чем это закончится. Но всё равно не сбрасываю.

Щелчок.

— Привет. Вы дозвонились Джейсону. Я сейчас не могу ответить. Оставьте сообщение после сигнала.

Короткий сигнал. Я открываю рот и понимаю, что не могу сказать ни слова.

Пауза затягивается. Автоответчик терпелив. Безучастен. Он не знает, что на другом конце — не просто молчание, а страх.

— Джейсон... — выдыхаю я наконец, и голос звучит чужим. — Это я.

Я делаю вдох. Потом ещё один.

— Пожалуйста... если ты это услышишь... просто перезвони. Ладно? Просто... дай знать, что ты в порядке.

Слова повисают в пустоте.

— Прости меня, — добавляю я тихо, сама не зная, за что. — Я... я...

Сигнал обрывается.

Я опускаю руку с телефоном и несколько секунд просто стою, уставившись в тёмное стекло.

— Эй! Девушка! Вы меня слышите?

Я вздрагиваю так резко, что телефон едва не выскальзывает из руки.

Голос. Чужой. Громкий. Слишком близко.

— Де-ву-шка! — повторяет он уже настойчивее. — Вы... вы Сьюзен Кларк?

Я резко оборачиваюсь.

За забором у калитки в полумраке двора, стоит мужчина. Молодой, в куртке с логотипом доставки. В одной руке — термокоробка, в другой — телефон, экран которого светит ему в лицо снизу, делая черты резче, почти неестественными.

— Нет, — говорю я быстро. — Я... я её дочь.

— А, чёрт... простите, — говорит он и неловко улыбается.

Я подхожу ближе.

— Пицца? — спрашиваю я, хотя и так знаю ответ.

— Да. Две большие пепперони, — он приподнимает коробку. — И... — он мнётся секунду, потом протягивает руку в сторону. — Цветы.

Я сглатываю.

— Это было в заказе?

Доставщик пожимает плечами.

— Сказали передать вместе с пиццей. Всё, что могу сказать.

Он протягивает коробку через калитку. Я принимаю её, чувствуя, как тёплый картон прожигает ладони. Цветы он кладёт сверху — небрежно, будто это просто дополнение, а не отдельный жест.

— Помочь донести? — спрашивает он, глядя на меня чуть внимательнее, чем требует вежливость.

— Нет, нет. Спасибо. Я справлюсь, — отвечаю я слишком быстро.

Он кивает.

— Тогда... тогда хорошего вечера.

— Вам тоже, — отвечаю автоматически.

Он разворачивается и уходит к машине. Дверца хлопает. Фары вспыхивают и на мгновение разрезают двор белым светом — и снова тьма, густая, будто ничего не произошло.

Я остаюсь стоять у калитки ещё на секунду. Смотрю на цветы. На белые лепестки, на тонкую прозрачную упаковку, на капли влаги на стеблях — будто их только что достали из воды.

Я медленно выдыхаю.

Наверное, Брэд. Да. Скорее всего, это он.

Я перевожу взгляд на тёмные окна дома. И почти неосознанно, слишком тихо, чтобы это было похоже на признание, шепчу в пустоту:

— Может... всё не так плохо. Может, мама наконец будет счастлива.

Я поправляю цветы, чтобы они не сползли с коробки, и делаю шаг от калитки. Потом ещё один. Медленно, осторожно, будто это движение закрепляет принятое внутри решение — не искать в каждом жесте угроз.

Я захожу в дом, закрываю за собой дверь и сразу, не разуваясь, иду на кухню.

— Элли, ты где была? — мама оборачивается и тут же замечает коробку. — О, уже приехали?

— Да...

Я ставлю пиццу на стол и аккуратно кладу рядом цветы.

— Цветы? — мама удивлённо смотрит сначала на букет, потом на меня.

— Да. Курьер сказал, что это было с заказом.

— Ох, Брэд... — она произносит его имя мягко, с едва заметной улыбкой. — Это от тебя?

Брэд, стоявший у раковины с полотенцем в руках, оборачивается. На секунду в его лице мелькает удивление — настоящее, не наигранное.

— Что? Нет, — он качает головой. — Я сегодня вообще ничего не заказывал.

Улыбка на лице мамы держится ещё мгновение — потом медленно гаснет. Она снова смотрит на букет, будто проверяя, не ошиблась ли.

— Странно...

Она переворачивает букет в руках ещё раз. И в этот момент из-под прозрачной упаковки что-то соскальзывает вниз. Маленький белый прямоугольник.

— Ой... — она наклоняется и поднимает карточку. — Тут... что-то есть.

Мама замирает на пару секунд, читая молча. Её брови слегка приподнимаются, будто от неожиданности. Потом на губах появляется мягкая, почти удивлённая улыбка.

Она поднимает на меня взгляд.

— Элли... — говорит она тихо, с каким-то странным теплом. — Тут написано тебе.

Мама снова опускает глаза на бумагу и читает вслух:

«Не сиди на холодной земле — можно простудиться. Приятного ужина, Элли.»

Слова повисают в воздухе. Секунда. Другая. Я чувствую, как по спине медленно, неприятно пробегает холод. Мама всё ещё держит записку в руках, не замечая, как у меня меняется лицо.

— Как... мило, — говорит она осторожно, будто проверяя, можно ли этому радоваться. — Кто это?

— Мам... — начинаю я, но голос выходит слишком пустым. — Это просто... глупость какая-то. Ошибка.

— Почему ошибка? — мягко спрашивает мама. — Тут же твоё имя.

— Сейчас все знают имена, — резко отвечаю я и тут же жалею об этом. — Курьеры, базы, доставки... Не знаю. Может, перепутали заказ.

Мама всё ещё улыбается, но улыбка становится осторожной. Она чувствует напряжение, хотя и не понимает его причины.

— Ну... — она пожимает плечами. — В любом случае, приятно, когда о тебе заботятся.

— Это ничего не значит, — говорю я быстрее, чем нужно. — Правда. Давайте просто поужинаем, ладно?

Я тянусь к коробке с пиццей, открываю её резким движением. Запах пепперони мгновенно заполняет кухню, вытесняя всё остальное — тревогу, цветочный аромат, ощущение чужого присутствия.

Мы садимся за стол.

Мама берёт кусок, Брэд — следом за ней. Они обмениваются какими-то мелочами: о том, что корочка в этот раз удачная, что соуса не пожалели, что доставка наконец-то не опоздала.

Разговор течёт спокойно, почти уютно.

Я киваю. Иногда улыбаюсь. Вставляю короткие «угу», «да», «точно».

Но всё это — будто не со мной.

Слова доходят приглушённо, как сквозь воду. Движения кажутся медленнее, чем должны быть. Даже вкус пиццы едва ощутимый, словно я ем не потому, что хочу, а потому что так надо.

— Элли? — мама слегка наклоняет голову. — Ты вообще нас слышишь?

Я моргаю, возвращаясь.

— Да... прости. Просто устала.

— Тяжёлый день? — спрашивает Брэд спокойно.

— Очень, — отвечаю я честнее, чем планировала.

Мама мягко сжимает губы, будто хочет что-то сказать, но передумывает. Просто кладёт руку поверх моей на столе — тёплую, знакомую. И на секунду становится легче. Ровно до того момента, пока в тишине внезапно не раздаётся резкий звонок телефона.

Громкий. Нервный. Неуместный.

Мы все трое вздрагиваем одновременно.

Я смотрю на экран.

Сэм.

Палец зависает на долю секунды — потом я всё же нажимаю «принять» и поднимаюсь из-за стола.

— Извините, — говорю уже на ходу.

Мама кивает. Брэд просто провожает меня взглядом.

Я ухожу в коридор и прикрываю за собой дверь кухни.

— Алло.

— Элли! Привет, солнышко! — голос Сэма взрывается в трубке таким громким, беззаботным энтузиазмом, что я на секунду отдергиваю телефон от уха. — Я сделал это! Он сказал, что без проблем, можем сегодня собраться.