Твой последний кошмар

— Откуда ты знаешь? — вырывается у меня.

— Сэм, — говорит он просто, как будто это очевидно. — Стоило твоего Джейсона немного прижать — и он всё растрепал. Как мокрый пакет.

— Прижать? — я смотрю на него, не моргая. — В каком смысле «прижать»?

— В самом обычном, — отвечает он ровно. — Задать несколько неприятных вопросов.

— Господи, — вырывается у меня. — Я же просила не лезть. Это было не ваше дело!

— Уже наше.

— Нет! — я почти кричу. — Это было моё. Мой разговор, мои последствия. — Я делаю шаг к нему, не чувствуя дистанции. — Вы вообще понимаете, что вы натворили? Вы всё только усугубили. Если он теперь пойдет в полицию? Если он...

— Если он что? — перебивает Тайлер, и в его голосе впервые за весь разговор появляется лёгкий, холодный оттенок презрения. — Пойдёт в полицию и скажет... что? Что он был обдолбанный и хотел тебя изнасиловать?

Я замираю.

Всё внутри меня обрывается. Я не могу дышать. Не могу пошевелиться. Просто смотрю на него, и мой взгляд, наверное, говорит всё.

Мои губы начинают дрожать. Я пытаюсь сомкнуть их, сжать, чтобы не вырвалось ничего. Но давление внутри нарастает. Я зажмуриваюсь. Слёзы прорываются наружу. Они не текут ручьём — они вырываются рыданиями, глухими, надрывными, сотрясающими всё тело. Я не могу их остановить. Ноги подкашиваются, и я оседаю на холодный кафель кухни, прижимая ладони к лицу, пытаясь заглушить звук собственного позора.

Тайлер не двигается. Не подходит. Не пытается обнять или утешить. Он просто стоит. Даёт мне выплакаться. Даёт этому уродливому, животному звуку заполнить тишину его дома.

Когда рыдания наконец сменяются прерывистыми всхлипами, я слышу его шаги. Они приближаются и замирают рядом.

— Эй, — его голос звучит негромко, совсем рядом. — Слушай, тут есть небольшой стратегический просчёт.

Я не поднимаю головы, только сжимаюсь сильнее.

— Видишь ли, — продолжает он, и в его тоне появляется лёгкая, почти шутливая нота, — слёзы — это жидкость. А каждая капля лишней влаги на этом полу — это потенциальный водяной знак на бетоне. Это нарушает наш контракт о чистоте. Так что ты, по сути, усложняешь свою же будущую работу.

Он берёт со стола рулон бумажных полотенец, отрывает длинную полосу и опускается на пол рядом со мной.

— Вот. Спасай мой пол. А то у меня скоро тут потоп будет, а я в сантехниках не силён.

Я медленно поднимаю глаза и встречаюсь с его взглядом.

Он смотрит прямо на меня. Без насмешки. Без холода. В его глазах — странная, пугающая тишина. Как будто он впервые не знает, что скажет дальше. Его пальцы мягко, почти по-отечески, касаются моих висков, погружаются в волосы и смыкаются на затылке. Он не тянет, а просто фиксирует мою голову, не позволяя мне отвести взгляд.

— Не плачь, — говорит он тихо.

Его большой палец левой руки отрывается от виска и медленно, с невероятной, почти пугающей нежностью, проводит по моей мокрой щеке стирая слезу. Его прикосновение обжигает. Не потому что грубое — потому что настоящее. Первое с его стороны. Не случайное. Не функциональное. Намеренное.

Я замираю и вся вселенная сжимается до точки соприкосновения его большого пальца с моей кожей. Он задерживает его у уголка моих губ, и этот крошечный контакт кажется более интимным, чем любой поцелуй.

— Тайлер...

Я медленно, почти неосознанно, наклоняю голову, прижимаясь щекой к его ладони.

И в этот момент я понимаю: если он сейчас отдёрнет руку — мне станет холодно.

А если не отдёрнет — я не знаю, что со мной будет.

Он замирает.

Его дыхание, которое я чувствовала на своих ресницах, прерывается на мгновение. Его большой палец на моей коже слегка дёргается, будто от лёгкого удара током.

— Интересно, — говорит он, почти про себя. — Ты только что прижалась к моей руке, как котёнок, который нашёл грелку. И прошептала моё имя так, будто это мантра. — Он наклоняется чуть ближе. — Ты понимаешь, что сейчас происходит?

Я сглатываю. Голова всё ещё у его ладони. Отстраниться — значит признать, что это было ошибкой. Остаться — значит признать слишком многое.

— Понимаю, — отвечаю я, и мой голос звучит хриплее, чем должен.

— И что же? — спрашивает он, не отрывая взгляда.

Я молчу. Слова застревают в горле. Как объяснить то, что не имеет объяснения? Как назвать этот сдвиг, когда враждебность его пространства вдруг стала островком тепла, который он создал?

— Элли... — Тайлер наклоняется чуть ближе, — что ты чувствуешь прямо сейчас, в эту секунду?

Я закрываю глаза, пытаясь отгородиться от его пронзительного взгляда, но это только усиливает всё остальное. Тепло его рук. Запах его кожи. Звука его дыхания.

— Тепло, — вырывается у меня. — Я делаю крошечный жест свободной рукой, указывая на пространство под грудной костью. — Здесь.

— Тепло, — повторяет он, и в его голосе слышится оттенок чего-то вроде благоговения перед открытием.

Он медленно, с невероятной нежностью, отводит свою ладонь от моей щеки и кладёт кончики двух пальцев — указательного и среднего — мне на запястье, нащупывая пульс.

— И ещё это, — говорит он, глядя на место, где его пальцы касаются моей кожи. — Ускоренный ритм. Но это не паника. Это что-то иное. Похоже на... возбуждение.

Он медленно проводит пальцами вверх по внутренней стороне моего предплечья. Движение настолько лёгкое, что это скорее намёк на прикосновение, чем само прикосновение, но оно оставляет за собой след из мурашек.

— Вот видишь? — он указывает взглядом на мою кожу.

Его пальцы останавливаются у сгиба моего локтя, где пульс бьётся прямо под тонкой кожей. Он задерживается там, прислушиваясь не только к ритму, но и к тому, как кожа под его прикосновением становится горячее.

— Ты хочешь, чтобы я остановился? — спрашивает он, и в его вопросе нет испытания. Есть чистое, почти научное любопытство. Ему действительно интересно, что я выберу. Как будто мой выбор — это следующий ключевой показатель в его исследовании.

Я не отвечаю.

Я только смотрю на его пальцы на моей коже, на то, как они кажутся чужими, и ужасно уместными.

— Молчание — тоже ответ, — произносит он тихо, и его губы растягиваются в этом медленном, осознанном подобии улыбки. — Оно говорит: «Мне страшно, но я хочу посмотреть, что будет дальше».

Его пальцы снова приходят в движение. Теперь они скользят по моему плечу, обходят его и опускаются на ключицу.

— Здесь тоньше, — замечает он. — Пульсация передаётся чётче. — Он отрывает взгляд от моей кожи и снова смотрит мне в глаза. — И знаешь что самое интересное, Элли?

— Что? — шепчу я.

— Что ты не отстраняешься.

Я делаю вдох. Медленный, неровный.

— Я... — голос не слушается. — Я не знаю, что делаю.

В его взгляде мелькает что-то острое. Почти удовлетворение. Но оно тут же гаснет, сменяясь сосредоточенностью.

— Зато ты знаешь, что чувствуешь.

Он медленно, с почти ощутимой неохотой, отстраняет руку. Его пальцы скользят с моей ключицы, оставляя на коже легкую дрожь. Он поднимается и отступает на полшага, создавая между нами пространство, которое внезапно кажется ледяным.

— А теперь вставай, Элли.

Медленно, опираясь ладонью о холодный кафель, я поднимаюсь — и впервые понимаю, что самое опасное здесь — не он. А то, что я чувствую.

Глава 27

***

Мы боимся темноты не потому, что там кто-то есть, а потому что там может быть кто угодно.

***

Я стою у кухонной столешницы, и кафель под босыми ногами холоден, как прикосновение чужой руки. Тайлер уже не рядом — он у кофемашины, на расстоянии вытянутой руки, которая минуту назад была моим последним тёплым убежищем.

Он включает кофемашину, и кухня наполняется густым, горьковатым ароматом. Пока кофе течёт в высокую чёрную чашку, он проходит мимо меня к стойке у входа в гостинную. Там, у стены, стоит бесшумная белая панель беспроводной зарядки. Он снимает с неё мой телефон и возвращается, протягивая его мне.

— Вот. Полностью заряжен. Можешь сообщить миру, что жива и невредима. Хотя, судя по тому, как он трезвонил, мир уже что-то заподозрил.

Я беру его в руки и крепко сжимаю, будто от этого зависит что-то важное. Просто держу. Пальцы сами находят боковую кнопку, нажимают. Медленно сажусь на край дивана, ощущая под собой его мягкую, податливую поверхность.

Я смотрю на экран. И меня охватывает тихий ужас.

Пропущенные.

Куча.

Так много, что список не помещается.

Я быстро провожу пальцем вверх.

Мама — 2 пропущенных.

Кейт — 7.

Джейсон — 5.

И ниже...

Неизвестный номер — 1.

Время: 03:00.

Дыхание обрывается на полуслове, которого не было.

Три. Ноль. Ноль.

Ровно. Как отметка. Как кто-то специально нажал кнопку и оставил это здесь — чтобы я нашла.

Внутри всё мгновенно покрывается тонким, хрустальным льдом. Дыхание замирает. Руки начинают дрожать. Не сильно — но заметно.

— Элли? — голос Тайлера доносится сквозь туман.

Я вздрагиваю так сильно, что телефон выскальзывает из пальцев и с глухим стуком падает на бетонную столешницу. Я хватаю его, судорожно сжимая, будто он может сейчас взорваться.

— Господи, Тайлер... — вырывается у меня. — Ты меня напугал.

Две кружки появляются передо мной с тихим, точным стуком. Он опускается в кресло напротив меня. И молчит. Его взгляд — не взгляд. Это луч холодного света, медленный сканер, который методично считывает мою тишину.

Он скользит по суставам пальцев, побелевших от силы, с которой я впилась в телефон. Поднимается по прожилкам на тыльной стороне ладони и задерживается на лице.

— Ну что там? — он кивает в сторону телефона. — Всё хорошо?

— Да-да, — отвечаю я слишком бодро. — Просто... мама звонила. Это странно.

— Почему странно?

— Мы не в очень хороших отношениях, — говорю я, и это звучит жалко, потому что правда. — Если она звонит... значит что-то случилось.

Тайлер слегка наклоняет голову.

— Так позвони ей, — предлагает он просто, как будто это самое логичное действие в мире. — Развей сомнения.

— Да... — слово вырывается шёпотом, больше для себя, чем для него. — Пожалуй, стоит.

Палец сам находит кнопку. Экран вспыхивает, снова обжигая глаза тем же бесконечным списком. Я отрываю взгляд от цифр и поднимаю его на Тайлера.

— Мне уйти? — спрашивает он, и в его тоне нет ни насмешки, ни навязчивости. Просто вопрос.

— Нет! — мой ответ вылетает слишком резко, почти испуганно. Я качаю головой, заставляя себя успокоиться. — Нет, не нужно. Я... я не стесняюсь своей матери. И разговоров с ней.

Это ложь. Я стесняюсь. Каждый её звонок — это либо пьяная сентиментальность, либо слёзные обвинения, либо просьба дать денег.

Я делаю глубокий вдох и нажимаю кнопку вызова.

Гудки.

Один. Два. Три.

Я уже готовлюсь к хриплому, сонному или наоборот — истерично-приподнятому голосу.

— Элли? — голос матери звучит в трубке на удивление чётко, трезво и даже спокойно. — Я... пыталась дозвониться тебе с самого утра.

Воздух застывает в моих лёгких. Это не её голос. Вернее, он её, но... вымытый, лишённый привычной мягкой мути, той тягучей замедленности, которая стала её второй натурой.

— Мам? Ты в порядке?

— Всё прекрасно, солнышко. Просто замечательно, — её голос звучит так светло и ровно, что по коже пробегают мурашки. В нём пляшет непривычная, почти забытая улыбка. — Я звоню, потому что... я уезжаю. В Вашингтон.

Я молчу, переваривая.

Вашингтон.

Полстраны отсюда.

Целая пропасть.

— Ты... куда именно? С кем?

— Со своим мужчиной, — отвечает она, и в этих трёх словах — странная смесь гордости и смирения. — Элли, я... я отлично знаю, что была ужасной матерью. Вечно пропадала. Вечно была пьяна. Вечно тащила в дом кого попало. У меня нет для тебя оправданий. Ни одного. Только чувство вины. Оно вот здесь, — её голос слегка дрогнул, — огромное, как этот проклятый дом, который я никогда не могла тебе дать.

Я сжимаю телефон так, что костяшки пальцев белеют. Я смотрю на Тайлера. Он уже достал свой ноутбук — тонкий, матово-чёрный — и открыл его. Он сидит, опершись локтем о столешницу, подперев ладонью подбородок, и смотрит в экран. Вид такой, будто погружён в цифровую реальность и не слышит ни слова. Но я знаю — он слышит всё. Каждую паузу, каждую интонацию. Мой сдавленный голос, и её голос, пробивающийся из динамика.

— И что, мам? — вырывается у меня. — Ты ждёшь, что я скажу «счастливого пути»? Или благословлю тебя на новую жизнь?

— Нет. Я хочу, чтобы дом стал твоим, Элли. Полностью твоим.

Воздух вырывается из моих лёгких.

— Что?

— Дом. Твой теперь. — Она делает паузу, и в этой тишине слышно, как она переводит дух. — Я всё оформила. Осталось только твоё согласие. Твоя подпись.

— Я не буду этого делать, — говорю я на автомате.

— Почему? — голос матери звучит почти... обиженно.

— Потому что ты уже делала так. Ты исчезала, а потом возвращалась. И я оставалась с коробками, с потерянным местом, с твоими «друзьями», которые... — я запинаюсь, потому что воспоминания липкие. — Которые вваливались туда, как в бар.

Молчание.

Потом тихий вдох.

— Я больше не вернусь в Миннесоту, Элли. Меня здесь ничто не держит. Ничего. — Она делает паузу, и я слышу, как она сглатывает. — Я встретила человека. Знаю, как это звучит. Но после стольких лет... после того как твой отец умер, я впервые чувствую что-то настоящее. И я хочу на этот раз измениться. Я хочу доказать тебе, что справлюсь. Начать всё с чистого листа. А твой чистый лист — этот дом. Он твой. И он всегда должен был быть твоим.

Я закрываю глаза. Это ловушка. Очередная её авантюра. Через месяц она всё променяет на бутылку и вернётся, скуля о том, как её бросили.

— Мам, ты хочешь, чтобы я поверила, что ты хочешь измениться?

— Да, — говорит она. И тут же добавляет, будто боится, что я оборву звонок. — Я не пью, Элли. Уже две недели. Я правда стараюсь.

Две недели.

Эта цифра должна быть победой. Но для меня она звучит как шутка.

— Всё равно... — я заставляю себя говорить спокойно. — Этот дом слишком далеко от университета. Мне не на чём будет добираться. У меня учёба. Работа. У меня...

— Я оставлю тебе машину, — перебивает она.

Я замираю.

— Что?

— Я оставлю тебе машину, — немедленно отвечает она. — Мою «Хонду». Она же тебе так нравилась, Элли. Я оставляю тебе всё. Дом, машину. Всё оставлю тебе. Я уже всё оформила. Тебе осталось только приехать и подписать бумаги.

— Мам...

— Пожалуйста, — шепчет она. — Просто приедь. Хоть на час. Если не захочешь оставаться — уедешь. Я не буду держать. Обещаю.

Я смотрю на экран телефона.

Время 14:45

— Ты хочешь... что бы я приехала сейчас?

— Да, — её голос становится мягче, в нём появляется хрупкая, почти неосязаемая нить надежды. — Я уезжаю завтра. Я... я хочу увидеть тебя. Просто встретиться. Как-то по-человечески. Не так, как... как у нас это обычно бывает.

Я молчу. Потому что в этих словах нет привычной истеричной настойчивости, нет скрытого укора. Есть только просьба — чистая, незащищённая и от этого невероятно опасная. Это либо не манипуляция вовсе. Либо она научилась манипулировать так тонко, что я этого уже не различаю.

— Элли? — голос мамы становится тише. — Ты приедешь?

— Я... — говорю я, и понимаю, что в этот момент я не выбираю между «да» и «нет».

Я выбираю между прошлым, которое я умею ненавидеть, и будущим, которое может снова меня сломать.

— Я не знаю, — выдыхаю я честно. — Мне нужно время. Я перезвоню.

— Нет. — Её голос вдруг становится острым, точным, и в этой резкости — болезненно знакомый отзвук прошлого. — Элли, не надо «перезвоню». Ты всегда так делаешь и не перезваниваешь. Приезжай. Просто приезжай. Сегодня.

Я закрываю глаза.

— Я... я подумаю, — выдавливаю я шёпотом и сбрасываю звонок.

Повисает тишина. Её нарушает лишь ровное, почти живое гудение процессора в ноутбуке Тайлера.

Я поднимаю взгляд.

Тайлер смотрит на меня. Не пристально. Не оценивающе. Просто — внимательно. Как врач, который уже понял диагноз, но даёт пациенту возможность сказать самому.

— Всё в порядке?

— Да, — отвечаю я по привычке, кладу телефон на стол так, будто он обжёг мне кожу. Просто... — начинаю я, и слова вязнут в горле. Нужно сказать что-то нейтральное, что-то, что не раскроет этот клубок боли и неловкости. — Просто мама. Она...

Я замолкаю.

— Манипулятор, — тихо и чётко досказывает он за меня.

— Да, — вырывается у меня, как стон облегчения, что кто-то наконец назвал вещи своими именами. — Ты не представляешь, какая она. Она может говорить что угодно, клясться чем угодно, обещать всё на свете — а потом всё рушится. Всегда. Это очередной бзик, Тайлер. Очередная её идея «начать новую жизнь». Через месяц она вернётся, и всё будет как раньше. А я... а я снова останусь с последствиями.

— Возможно, ты и права, — соглашается он. — А возможно, и нет. Но представь на секунду, что это в самом деле последний раз, когда она зовёт тебя. А ты не приедешь. — Он делает небольшую паузу. — Представь, что через месяц или год ты узнаешь, что её больше нет. И последнее, что ты сказала ей в трубку, было «я подумаю». Психологи называют это незавершённым действием. Оно гниёт изнутри. Дороже обходится, чем поездка на окраину города.

Его слова падают в тишину, как камни в колодец. Они эхом отдаются во мне, задевая что-то глубокое, уродливое и давно похороненное — страх именно такого исхода. Что однажды звонок в три ночи будет не от незнакомца, а из морга.

— Ты не понимаешь, — шепчу я, но в моём голосе уже нет прежней убеждённости. — Ты не знаешь, сколько раз я уже «прощалась» с ней. Сколько раз давала ей последний шанс.

— Значит, ещё один уже ничего не изменит, — парирует он с холодной, неоспоримой логикой. — Но если в этот раз что-то действительно изменилось... ты это упустишь. И будешь потом спрашивать себя, что было бы, если бы ты просто приехала.

Я усмехаюсь.

— Ты слишком уверенно говоришь о том, чего не жил.

— Я жил с другими вещами, Элли. И механизм всегда один. Люди, которые раз за разом обещают измениться, не меняются резко. Они делают это постепенно. Или не делают вообще. — Он медленно поднимается с кресла. — Если ты хочешь, я могу тебя отвезти и сходить с тобой.

Я резко поднимаю голову.

— Серьёзно? — вырывается у меня.

Он пожимает плечами. Этот жест у него всегда выглядит таким естественным, таким непринуждённым.

— Мне сейчас всё равно нечем заняться, — он проводит рукой по волосам. — Почему бы и нет.

Эта фраза должна была бы прозвучать легкомысленно. Но в его исполнении она звучит как решение, принятое без сомнений.

Уголки моих губ непроизвольно приподнимаются. Совсем немного — почти незаметно. Я отталкиваюсь от столешницы и встаю.

— Тогда... можно попробовать.

Он смотрит на меня пару секунд, потом коротко кивает и делает лёгкий, почти небрежный жест рукой в сторону коридора.

— Ванная там. Всё, что нужно — в шкафу. — Его взгляд на мгновение задерживается на моей одежде.

— Если захочешь переодеться, можем заехать к тебе в общежитие по дороге.

У меня загораются глаза.

— Ты сейчас меня спасаешь, — признаюсь я, и автоматически тянусь к телефону. — Можно тогда... — я колеблюсь секунду. — Можно я приму душ у тебя? В общежитии, наверное, уже отключили горячую воду. По расписанию. А я бы очень хотела...

Он слегка наклоняет голову, и его взгляд становится чуть мягче.

— Мой душ работает круглосуточно. И вода в нём всегда горячая. — Он делает паузу, давая словам улечься. — Пользуйся, если хочешь.

— Щедро. Спасибо, — усмехаюсь я и направляюсь в сторону ванной комнаты.

Ванная встречает меня безупречной, почти хирургической тишиной. Гладкий серый камень, холодное стекло, линии, лишённые излишеств. Я закрываю дверь, и щелчок замка звучит как окончание главы.

Глубокий вдох.

Медленный выдох.

Я включаю воду и она идёт сразу — горячая, плотная, без пауз и сюрпризов. Я подставляю под струю ладони, потом запястья, будто проверяю, не исчезнет ли она. Нет. Всё стабильно. Надёжно. Почти вызывающе.

Когда вода касается плеч, тело начинает сдавать позиции. Напряжение не уходит полностью — оно просто отступает глубже, но этого достаточно, чтобы я почувствовала себя живой.

В голове всплывает голос матери. Дом. Машина. Подпись. И Тайлер — слишком спокойный, слишком уместный в этом хаосе.

Я выключаю воду. Гул в ушах и тепло пара сменяются оглушающей тишиной ванной. Я беру большое белое махровое полотенце с полки. Ткань мягкая, впитывающая, незнакомая на ощупь. Я тщательно вытираюсь, завернувшись в него, и подхожу к зеркалу.

Стекло запотело, но я протираю его ладонью, и в проступившем отражении вижу себя — бледную, с мокрыми тёмными прядями волос. Мой взгляд скользит вниз. На внутренней стороне бедра, чуть выше колена, проступает синяк. Небольшой, но отчётливый. Жёлто-лиловый, в форме расплывчатого овала. Вчера его не было. Вернее, вчера я его не чувствовала — адреналин, паника, бегство заглушили всё. Но сейчас, в этой кристальной тишине и безопасности, он проявляется во всей своей уродливой правде.

— Господи... — шепчу я, и пальцы сами тянутся к нему.

Я нажимаю. Тупая, глубокая боль отзывается где-то внутри, заставляя меня вздрогнуть. Это не просто синяк. Это отпечаток. След пальцев, впившихся в плоть.

След Джейсона.

Кислая волна отвращения подкатывает к самому горлу. Я отворачиваюсь от своего отражения, торопливо натягивая джинсы. Я хватаю новую зубную щётку — её пластик кажется чужеродным и холодным — и начинаю чистить зубы резкими, яростными движениями. Не просто стираю налёт, а словно пытаюсь стереть с эмали тот самый привкус — горький, металлический привкус собственной беспомощности.

Я швыряю щётку в урну и распахиваю дверь ванной.

— Тайлер! Я всё!

Мой голос звучит громче и твёрже, чем я ожидала. Эхо раскатывается по пустому пространству первого этажа.

Сверху доносятся лёгкие, почти неслышные шаги. Через мгновение Тайлер появляется на лестнице. Он уже в лёгкой чёрной куртке, в руках — ключи. Он спускается неторопливо, его взгляд считывает меня с головы до ног: мокрые волосы, чистая кожа, старая одежда.

— Быстро, — замечает он, останавливаясь передо мной. — Все хорошо?

— Всё в порядке, — говорю я, отводя взгляд к входной двери. — Поехали?

— Поехали, — повторяет он, и в его голосе нет ни одобрения, ни сомнений. Только та же готовность, с которой он даёт доступ к горячей воде или ставит кофе на стол.

Я прохожу мимо него в гостиную, к дивану, где аккуратным, строем стоят мои кроссовки. Я наклоняюсь, беру их и возвращаюсь в прихожую. Тайлер уже обут — в простые чёрные кроссовки. Он не отрываясь смотрит в экран телефона, пальцы быстро и бесшумно печатают. Он выглядит сосредоточенным, будто отдаёт последние распоряжения перед важной операцией.

Я опускаюсь на колено и ставлю свои кроссовки на пол. Они выглядят жалко на фоне полированного бетона — потрёпанные, с потускневшими от грязи шнурками. Я натягиваю их на ноги, завязываю узлом, чувствуя, как грубая ткань джинс натирает ушибленное место на бедре.

— Тебе не помешала бы новая обувь, — взгляд Тайлера скользит по стёртой подошве моих кроссовок.

Я поднимаю на него взгляд, и в моих глазах вспыхивает что-то дерзкое, почти вызывающее.

— Ну, если ты меня возьмёшь на работу за триста долларов в час, — говорю я, натягивая вторую кроссовку, — тогда я куплю себе десять пар новой обуви. И, может быть, даже носки.

Уголок его рта едва приподнимается.

— Ну, это будет уже после того, как ты мне расскажешь, зачем тебе нужны деньги, — парирует он, разблокируя телефон ещё на секунду, чтобы проверить что-то. — А пока что будешь ходить... — он поднимает глаза ко мне и снова бросает взгляд на мои ноги, и на этот раз в его голосе проскальзывает лёгкая, почти неуловимая нотка чего-то вроде насмешливого сожаления. — В этих сандалиях горного туриста после сезона распродаж.

Я фыркаю, несмотря на всю серьёзность ситуации.

— Это не сандали, — бормочу я вставая. — Это кроссовки. Выносливые.

— Выносливые, но не бессмертные, — замечает он, поворачиваясь к гладкой, матовой стене.

Он прикладывает ладонь к едва заметной панели, и тяжёлый створ беззвучно отъезжает в сторону, открывая прохладное, слабо освещённое помещение.

Я замираю на пороге.

Это гараж.

Огромный гараж.

Слева — она. Ярко-оранжевая «Хонда». При таком свете она кажется ещё более вызывающей, кричащей о скорости и безрассудстве. Рядом с ней, низко прижавшись к полу, — чёрный «Инфинити». Похоже, именно на нём мы ездили смотреть на звёзды.