Твой последний кошмар

Сэм резко выдыхает, словно кто-то озвучил его собственные мысли.

— Вот именно, — подхватывает он. — Я про это и говорю, Элли. Мир иногда...

— Нет, — перебиваю я, слишком резко. — Мир не становится лучше от того, что кто-то решает, кто достоин жить, а кто — нет. Люди начали бояться! Бояться выходить из дома. Бояться идти по улице ночью. Бояться, что где-то рядом ходит ненормальный псих, который в любую секунду может решить, что ты достаточно плохой, и... — я запинаюсь, воздух застревает в груди, — и сделает с тобой то же самое.

Сэм фыркает.

— Люди боятся? — переспрашивает он, и его голос звучит уже не с прежней горячностью, а с сарказмом. — Правда? А София Миллер — она что, не человек? Она что, не боится теперь дверь открыть, когда звонят? Она не боится, что её снова высмеют на весь интернет? Этот... «ненормальный псих», как ты его называешь, — он сделал то, на что не хватило духа ни полиции, ни университету. Он поставил точку там, где все остальные поставили запятую и пошли дальше.

— Вы сейчас серьёзно? — спрашиваю я, медленно поворачиваясь к Тайлеру, с наивной надеждой, что он всё-таки будет на моей стороне.

— Да, Элли, — тихо, но чётко произносит Тайлер. — Он не нападает на невинных. Он выбирает конкретных людей. Тех, кто перешёл черту. Тех, кто был уверен, что безнаказанность — это навсегда.

— А он кто такой, чтобы решать, кто «перешёл черту»? — почти кричу я, чувствуя, как слёзы подступают к глазам от ярости и бессилия. — У него есть список? Шкала грехов? За глоток краски — смерть? А за оскорбление? А за сплетню? Где кончается его «справедливость» и начинается обычная, банальная, животная жестокость?

Я обвожу взглядом их обоих, этого странного, внезапно объединившегося дуэта.

— Вы так рассуждаете, потому что вам не страшно. — Продолжаю я. — Вы не представляете, что такое — знать, что где-то там, в темноте, есть кто-то, кто считает себя вправе судить вас. Кто уже, возможно, следит за вами. Кто уже решил, что вы его следующая цель, и ему всё равно, что вы об этом думаете! Ему всё равно на ваши оправдания, на ваши слёзы! Он уже вынес приговор! И он придёт, и он не будет слушать! Он просто... сделает своё дело!

Тайлер смотрит на меня несколько секунд. Не перебивает. Не смягчает. Его взгляд спокойный, почти изучающий

Он хмыкает. Тихо. Почти устало.

— Ты сейчас говоришь так, будто уже уверена, что следующая в его списке.

Тишина после его слов давит сильнее крика.

Я чувствую, как внутри что-то обрывается — не страх даже, а холодное узнавание. Слишком точное попадание. Слишком близко.

— Не смей, — выдыхаю я. — Не переворачивай это против меня.

Сэм резко выпрямляется.

— Всё, — предупреждающе говорит он. — Хватит.

Тайлер не отводит от меня взгляда. Ни на секунду. Он сидит спокойно, расслабленно, будто разговор идёт о погоде, а не о крови и страхе.

— Я ничего не переворачиваю. Я просто фиксирую реакцию. Ты говоришь не как человек, который боится абстрактного зла. Ты говоришь как тот, кто чувствует личную угрозу.

— Потому что я уже была жертвой, — почти срываюсь я. — Потому что сегодня мне хватило одного человека, который решил, что мои границы — это ерунда! И ты хочешь сказать, что ещё один «решающий» сделает мир лучше?!

Сэм резко встаёт.

— Всё, стоп, — бросает он. — Элли, ты сейчас на адреналине. После такого вечера любая новость будет бить в самое больное место.

— Нет, — качаю я головой. — Это не адреналин. Это реальность.

Я перевожу взгляд с Сэма на Тайлера, снова и снова, будто пытаюсь понять, кто из них опаснее — тот, кто оправдывает, или тот, кто понимает слишком хорошо.

— Вы говорите так, будто это абстракция. История в новостях. Чужое лицо. Чужая кровь, — мой голос срывается, но я заставляю себя продолжить. — А я сегодня стояла в комнате с человеком, который тоже был уверен, что имеет на меня право. И знаете, что самое страшное? Он тоже считал себя правым.

Сэм открывает рот, но Тайлер опережает его.

— Это разные вещи.

— Нет, — резко отвечаю я. — Это одно и то же. Один считает, что имеет право на тело. Другой — что имеет право на жизнь. Разные масштабы. Одинаковая логика.

На секунду что-то в его лице всё-таки меняется. Не злость. Не раздражение. Скорее... интерес. Будто я сказала нечто, чего он не ожидал услышать.

— Ты слишком всё усложняешь, — наконец произносит он.

— А ты слишком всё упрощаешь. — Выдыхаю я. — Он убийца. И люди боятся не потому, что он выбирает «плохих». А потому что никто не знает, где для него заканчивается «плохой».

Сэм нервно проводит ладонью по лицу и поднимается, будто больше не в силах сидеть на месте.

— Ладно, Элли, ты выжата. Тебя трясёт не от споров, а от перегруза. Давай без философии? Просто... посидишь. Отдохнёшь. Минут двадцать. Мы с Тайлером решим пару дел — и мы отвезём тебя домой.

Я хочу что-то ответить, возразить, сказать, что не хочу оставаться здесь ни на минуту. Но слова не складываются. Вместо них — тяжёлая, вязкая усталость, которая наваливается внезапно, как будто кто-то выключил свет внутри головы.

Сэм осторожно берёт меня за локоть и помогает подняться.

— Пойдём, — говорит он мягко. — Хватит на сегодня. Ты на нервах, мы на нервах. — Он бросает короткий взгляд на Тайлера. — Пойдём, я тебе где-нибудь место устрою. Тебе нужно перевести дух.

Он проводит меня к широкому, низкому дивану в гостиной. Он достаёт из встроенного шкафа мягкое, серое одеяло и подушку. — Приляг. Отдохни.

— Я не буду спать, — бормочу я.

— И не надо спать. Просто лежи. — Он находит на столе пульт, включает огромный плазменный экран на стене. Загорается тихая, нейтральная картинка — какое-то документальное кино о природе, горы, водопад, успокаивающий голос диктора. — Смотри. Слушай. Ни о чём не думай.

Я послушно опускаюсь на диван, подтягиваю под себя ноги. Одеяло оказывается неожиданно тёплым, тяжёлым — будто прижимает к месту.

Я смотрю на Сэма снизу вверх и, несмотря на всё, выдыхаю криво:

— Боже, Сэм... ты как медбрат из отделения интенсивной терапии.

Он усмехается краем рта, накрывая меня одеялом чуть выше плеч.

— Я универсален, — отвечает он тихо. — Могу быть и медбратом, и жилеткой, и тем, кто вовремя говорит «хватит». — Он делает шаг назад, потом ещё один. — Двадцать минут, — добавляет он. — Максимум тридцать. Потом поедем домой.

Он разворачивается и уходит на кухню, к Тайлеру. Дверь бесшумно закрывается, оставляя меня одну с водопадом, горами и гулом голосов, который теперь стал совсем глухим, как далёкий прибой.

Я устраиваюсь поудобнее, подтыкаю одеяло под подбородок и смотрю на экран. Камера скользит над ледником, синим и безжизненным. Диктор говорит о глобальном потеплении. Я пытаюсь следить за мыслью, но слова расплываются, превращаясь в белый шум. Вместо них в голову лезут обрывки сегодняшнего дня: хриплый смех Джейсона, холодное стекло окна машины, алый шёлк на фотографии, ледяной взгляд Тайлера, прохладная вода бассейна и смеющееся лицо Сэма.

Я моргаю.

Потом ещё раз.

Веки становятся тяжёлыми, глаза неохотно закрываются.

Взгляд теряет фокус — и я засыпаю.

Глава 26

***

Когда всё кажется логичным, уже поздно задавать вопросы.

***

Сознание всплывает медленно, как тяжёлый, неповоротливый айсберг. Сначала — не мысли, а ощущения. Тяжёлое, мягкое, давящее на всё тело одеяло. Не своё. Ткань другая, грубее, пахнет... ничем.

Я открываю глаза.

Над головой — не знакомый потолок с трещинкой в виде молнии, а гладкая, белая бетонная плита. Без люстры, без узоров. Только встроенные в ниши светильники.

Я резко сажусь и одеяло сползает с плеч. Первый инстинкт — руки к себе. Джинсы, футболка. Всё на месте. Всё как было.

Я медленно поворачиваю голову на подушке. Рядом, на идеально чистом бетонном полу, стоят мои кроссовки. Не сброшенные впопыхах, а поставленные ровно, носок к носку, как солдаты на параде. Кто-то снял их с меня, пока я спала.

Сердце начинает биться чуть быстрее, глухими ударами отдаваясь в рёбрах.

— Сэм? — мой голос звучит хрипло, неуверенно, и тут же глохнет в пустоте открытого пространства. —Тайлер?

Ни ответа, ни шороха. Тишина.

Я сажусь и осматриваюсь.

Свет. Его слишком много. Он обрушивается на меня сбоку, слепящий, безжалостный, заливая всю гостиную. Огромное панорамное окно от пола до потолка. Ни штор, ни жалюзи, ни намёка на укрытие. Как будто здесь нечего прятать. Или прятаться бесполезно.

Я поднимаюсь и подхожу к окну. Руки сами тянутся, чтобы опереться, но я останавливаю их в сантиметре от холодной поверхности. Нельзя оставлять отпечатки. Нельзя нарушать стерильность.

За окном — двор. Аккуратно подстриженный газон, тот самый фонтан, журчащий теперь при дневном свете. Высокая серая стена. Массивные ворота. Всё тихо, пустынно, безопасно. Картинка из глянцевого журнала о жизни успешных людей.

Я оборачиваюсь спиной к окну, к этому фальшивому миру, и смотрю на интерьер. Серый бетон, белый потолок, стеклянные перегородки. Всё на своих местах. Безупречно. Мёртво. Я — единственное несовершенство в этом пространстве. Единственное пятно. Источник беспорядка, страха, неопределённости.

Мой рюкзак стоит у ножки дивана. Чёрный, потрёпанный, чужеродный в этой белизне. Я опускаюсь на корточки, расстёгиваю молнию. Звякают ключи. Лежит кошелёк. Пачка жвачки. Всё на месте.

Телефона нет.

Я начинаю шарить по карманам.

Пусто.

Паника, острая и холодная, впивается под рёбра. Я выхожу из гостиной, и мои шаги кажутся глухими, будто я иду по вате, по толстому ковру, которого здесь нет.

Кухня встречает меня вымершим молчанием. Тут ничего не изменилось. Две чашки на столе — моя и Сэма. Чай внутри давно остыл, превратился в мутную, коричневую лужу.

Господи... Неужели я тут одна?

Я замираю, затаив дыхание, и прислушиваюсь.

Тишина. Она густая, тяжёлая, как сироп. Наполнена лишь едва уловимым гулом холодильника где-то в глубине и стуком собственной крови в сосудах.

Медленно, как в замедленной съёмке, поворачиваюсь и осматриваю первый этаж. Взгляд цепляется за лестницу в дальнем конце открытого пространства. Она уходит вверх, в полумрак второго этажа, растворяясь в глубокой тени под потолком.

— Кто-нибудь? — снова зову я, уже тише, почти шёпотом. Но мне отвечает только моё эхо.

Я делаю первый шаг к лестнице. Потом второй. Ступни почти неслышны на бетоне, но каждая моя мышца напряжена до дрожи. Я поднимаюсь, держась за холодные перила, прислушиваясь к каждому шороху. Наверху — длинный, прямой коридор, освещённый лишь тусклым утренним светом из окна в торце. Несколько одинаковых, гладких дверей по обе стороны. Все закрыты. Все, кроме одной. Последней. В самом конце.

Я подхожу ближе, сердце колотится где-то в горле.

— Тайлер? Ты тут?

Молчание.

Я медленно, медленно протягиваю руку. Кончики пальцев касаются холодной, гладкой поверхности двери.

Я толкаю.

Дверь бесшумно, на идеально смазанных петлях, отъезжает внутрь, открывая чёрный прямоугольник пространства.

Это его комната. Сомнений нет.

Всё, что было на первом этаже — светлое стекло, холодный бетон, минимализм, здесь заканчивается. Стены тёмно-серые, почти чёрные. Ни картин, ни плакатов. Большая кровать с заправленная с армейской чёткостью. Рабочий стол у окна — на нём только мощный компьютер с потухшим экраном и стопка аккуратно сложенных бумаг.

И тишина. Такая густая, что в ушах начинает звенеть.

Мой взгляд цепляется за шкаф. Большая, матовая чёрная дверца гардероба приоткрыта. Я подхожу ближе, будто на автомате. Внутри — одежда. Вся чёрная, серая, тёмно-синяя. Аккуратно развешанная, рассортированная. Рубашки, футболки, худи. Ни намёка на тот яркий кислотно-оранжевый цвет его машины. Будто здесь живёт другой человек.

Я протягиваю руку и медленно провожу пальцами по ткани футболок. Запах — не парфюма, а чистого мыла и чего-то ещё... металлического? Морозного?

— Хочешь примерить?

Голос раздаётся прямо за моей спиной.

Я вздрагиваю так сильно, что дёргаю руку, и плечики громко звякают о перекладину. Сердце замирает, а потом обрушивается вниз, в пустоту желудка.

Медленно, будто через сопротивление, я поворачиваюсь.

Тайлер стоит в дверном проёме. Он прислонился к косяку, скрестив руки на груди. На нём простые чёрные спортивные штаны и серая футболка. Он не выглядит злым. Не выглядит даже удивлённым. Он смотрит на меня с ленивым, почти скучающим интересом, будто застал меня за изучением коллекции бабочек, а не в своей спальне.

— Я... я искала... — начинаю я, и голос срывается. — Я искала телефон.

— В моей комнате? — уголок его рта приподнят едва заметно, но этого достаточно, чтобы во взгляде вспыхнула тёплая искорка насмешки. Он делает шаг вперёд, но не вплотную — оставляет между нами дистанцию в два шага . — Обычно здесь ищут что-то другое.

— Мой телефон пропал, — бормочу я, чувствуя, как жар поднимается к щекам.

— Телефон... — кивает он, будто только сейчас понял суть проблемы. Он засовывает руки в карманы штанов и немного склоняет голову набок. — Он внизу. На зарядке. Твой будильник сработал в семь, а потом телефон начал разрываться. Сначала звонила твоя мама. Потом какая-то Кейт. Потом ещё кто-то. Всю ночь и всё утро. Пикал как сумасшедший. В итоге просто умер. Я поставил его на зарядку. Переживал, что ты проснёшься, а там — ни процента. Ты же, наверное, захочешь всем сообщить, что жива, здорова и провела ночь в доме у незнакомого парня.

— Ты не незнакомый, — вырывается у меня, и я тут же кусаю язык.

Его бровь ползёт вверх. На губах играет тот самый полунамёк, полуулыбка, от которой становится не по себе.

— О, — тихо произносит он. — Это уже интересно. Значит, я перешёл в категорию кого, Элли? Знакомого? Друга? — Он перечисляет, и с каждым словом его голос звучит всё тише, всё ближе, хотя он и не двигается с места. — Или чего-то ещё?

Я отступаю на шаг назад, и пятка упирается в ножку кровати.

— Я не это имела в виду, — говорю я, и мой взгляд невольно опускается на его губы, а потом снова стремительно убегает к глазам.

— А что ты имела в виду? — спрашивает он, и теперь в его голосе звучит неподдельное любопытство. Он наклоняется чуть ближе, и я чувствую лёгкий, чистый запах мыла и чего-то ещё — кофе, наверное. — Просыпаешься одна в чужом доме, поднимаешься в спальню хозяина, трогаешь его вещи... — он делает паузу, давая словам повиснуть в воздухе. — Обычно у таких действий есть определённый подтекст.

— Подтекст в том, что я растеряна и мне нужен мой телефон! — выпаливаю я, и звучит это уже почти отчаянно.

Он не отвечает сразу. Вместо этого он делает неторопливый шаг вперёд, легко, почти бесшумно закрывает дверцу шкафа передо мной. Щёлк. Замок мягко защёлкивается, звук приглушённый и окончательный.

— Ладно, — говорит он негромко. — Твоя версия с «подтекстом» откладывается. Но для растерянного человека ты слишком внимательно изучала мои вещи.

— Я... — я чувствую, как жар разливается по лицу и шее. Это неловкость, стыд и что-то ещё, что я не хочу признавать. — Я не изучала. Я просто...

— Проводила пальцами по ткани. Да, я видел, — заканчивает он за меня.

— Я... — я сглатываю.

— Да ладно, Элли, — перебивает он. — Расслабься. Я не осуждаю. У каждого есть свои странности. Кто-то коллекционирует вина. Кто-то зависает в криминальных подкастах. Кто-то, — его взгляд скользит по моей руке, — трогает чужие футболки.

Я фыркаю.

— Это не было...

— Фетишем? — подсказывает он совершенно невозмутимо.

— Господи... — говорю я, заставляя свой голос звучать твёрже, чем чувствую. — Это было просто любопытство.

— Любопытство, — повторяет он медленно, как будто пробуя слово на вкус. — Опасная штука. Особенно когда её проявляют в чужом пространстве. — Он смотрит на меня пару секунд, потом уголки его губ дёргаются вверх. — Ладно. Сеанс окончен. Пойдём.

— Куда? — настораживаюсь я.

— Вниз. К предмету твоих первоначальных поисков. А факт твоего присутствия здесь мы обсудим отдельно. И учти: за несанкционированное проникновение в частное пространство предусмотрена плата.

— Что ты имеешь в виду под «платой»? Я ничего не сломала. Не украла.

— Кражей времени и внимания тоже можно заниматься. Но я не о том. У меня, видишь ли, образовалась небольшая проблема.

— Какая ещё проблема?

— Моя домработница, — начинает он, растягивая слова, как будто объясняет что-то очевидное ребёнку, — внезапно собрала вещи и уехала. В другой штат. Кризис среднего возраста, любовь к дальнобойщику. Не важно. Факт в том, — он делает паузу для эффекта, — что теперь у меня огромный, пустой дом и полное отсутствие желания видеть в нём пыль. А поскольку кто-то, — его взгляд скользит по мне с ног до головы, — уже проявил к моему жилищу такой личный интерес, то логично предложить ей совместить приятное с полезным.

Я смотрю на него, пытаясь понять, шутит он или нет. Его лицо абсолютно серьёзно. Только в уголках глаз, кажется, подрагивают микроскопические морщинки — единственный признак того, что он получает от этой ситуации какое-то дикое, извращённое удовольствие.

— Ты что, охренел? — слова вылетают сами собой. — Я психолог, Тайлер. Не уборщица.

— Я в курсе, кто ты, — спокойно говорит он. — Именно поэтому ты мне и подходишь.

Я фыркаю.

— Подхожу? Я не собираюсь мыть твои полы, вытирать пыль и изображать золушку в чужом доме.

Он не спорит. Не усмехается. Просто смотрит — спокойно, внимательно, будто отмечает реакцию.

— Я и не предлагал тебе изображать золушку, — говорит он ровно. — Я предложил вариант.

— Вариант чего? Унижения? — фыркаю я.

— Вариант расчёта, — поправляет он. — Это моё первое желание.

Я замираю.

— Твоё первое желание — чтобы я драила твой дом?

— Нет. Моё первое желание — чтобы ты побыла здесь полезной.

Я выдыхаю.

— Ты не имеешь права вот так распоряжаться.

— Я не распоряжаюсь, — спокойно говорит он. — Я предлагаю форму расчёта. Ты можешь отказаться.

— И что тогда?

Он пожимает плечами.

— Тогда мы переходим ко второму желанию. Оно может быть менее... бытовым.

Между нами повисает тишина, и я чувствую её кожей. Она касается плеч, сжимает грудь, заставляет дышать медленнее, чем хочется.

— Допустим... — выдыхаю я, сдаваясь под тяжестью этой холодной логики. — И сколько... сколько мне придётся тут убирать твой дом? Неделю? Месяц?

— Пока я не найду себе подходящего человека.

— Подходящего... — я усмехаюсь коротко. — То есть нормальную домработницу?

— Да, — кивает он. — Или того, кто сможет делать это лучше.

— Лучше меня?

— Лучше для меня, — спокойно уточняет он.

— А если ты не найдёшь? — спрашиваю я. — Месяц. Два. Полгода.

Он слегка пожимает плечами.

— Значит, будем считать, что это затянувшееся первое желание.

Я фыркаю.

— Тайлер, я не буду убирать твой дом, потому что я списала у тебя пару ответов.

— Не пару, а шесть.

— Да какая разница? Ты же понимаешь, я осматриваю его комнату, что это физический труд?

— Конечно, — спокойно говорит он. — Именно поэтому я и готов тебе платить.

Я моргаю.

— Платить?

— Да. Ты думаешь, я не понимаю, что это физический труд? Уборка. Время. Усилия. — Он делает короткую паузу, давая словам улечься. — Считай, что тебе повезло. Обычно желания обходятся дороже — и не оплачиваются.

— То есть... — начинаю я медленно. — Это не просто «желание», а... работа?

— Если тебе так проще это назвать, пусть будет работа. Я не против формулировок.

Я моргаю. Один раз. Второй.

— И ты... — я кашляю, — ты серьёзно готов платить за это?

— Я всегда плачу за услуги, — говорит он. — Особенно если они мне нужны.

— И сколько? — вырывается у меня раньше, чем я успеваю остановиться.

Он улыбается.

— А сколько нужно?

— Ты предлагаешь мне назвать цифру? Серьёзно?

— Почему нет? — он пожимает плечами, и этот жест снова кажется таким естественным, таким непринуждённым. — Ты оцениваешь свой труд. Я оцениваю, готов ли я за него платить.

— Тогда... триста, — выдыхаю я. — В час.

Сумма вылетает сама, потому что это те деньги, при которых можно за кратчайший срок собрать минимум — и исчезнуть.

— Долларов? — уточняет он.

— Да, — резко отвечаю я.

Он не моргает. Не поднимает бровь. Просто смотрит на меня с тем же спокойным, оценивающим выражением.

— За простую уборку?

— Да, — говорю я, не отводя взгляда. — За простую уборку.

Он тихо хмыкает — коротко, почти одобрительно.

— Хорошо ты себя оцениваешь, — произносит он наконец. — Уверенно.

— Ты сам предложил назвать цифру, — пожимаю я плечами, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Я назвала.

Уголок его губ дёргается.

— Обычно на этом месте начинают извиняться. Или торговаться.

— Я не собираюсь извиняться за свою цену.

— И правильно, — спокойно говорит он. Он делает шаг ближе. Не вторгаясь — ровно настолько, чтобы я это почувствовала. — Просто имей в виду... за такие суммы люди обычно занимаются не только уборкой.

Я чувствую, как по спине пробегает холодок, но внутри вспыхивает не страх, а что-то острое, почти дерзкое.

— Например? — спрашиваю я, не опуская глаз. — Чем ещё, по-твоему, можно оправдать такую сумму?

Его взгляд, тёплый и тяжёлый, скользит по моему лицу, останавливается на губах, потом возвращается к глазам.

— Например, тем, что выполняют и пятое желание.

— А пятое желание — это что? — мой голос звучит ровно, хотя внутри всё натянуто до предела.

Он чуть склоняет голову, разглядывая меня так, будто решает, стоит ли раскрывать карту прямо сейчас..

— А это секрет.

Он разворачивается и легко, беззвучно уходит в коридор, его фигура растворяется в полумраке. Дверь в его комнату остаётся открытой, но он явно направляется к лестнице.

— Тайлер, — говорю я, выходя в коридор.

Он уже на лестнице, спускается, не оглядываясь.

— Тайлер, подожди, — голос звучит чуть громче, и я делаю несколько быстрых шагов. — Так что насчёт уборки и денег? Я не поняла. Ты согласен?

Он останавливается и поворачивается ко мне.

— Да, — говорит он наконец. — Я согласен.

Я выдыхаю, сама не замечая, как сильно задерживала дыхание.

— Но, — добавляет он спокойно, — прежде чем мы договоримся, ты ответишь мне на пару вопросов.

Я напрягаюсь.

— Каких?

— Зачем тебе деньги, Элли?

— В смысле зачем? А тебе зачем? — бросаю я в ответ, пытаясь перевести стрелки.

Он не отвечает сразу. Он просто смотрит на меня ещё пару секунд, потом легко разворачивается и продолжает спускаться по лестнице.

— Тайлер... — я на автомате, следую за ним.

Он проходит на кухню, и останавливается у столешницы. Кладёт ладони на холодный камень и только тогда поворачивается ко мне.

— Мне? — переспрашивает он спокойно, как будто вопрос действительно его удивил. — Мне деньги не нужны. — Он делает паузу. — А тебе, Элли? Зачем тебе триста долларов в час?

— Ты сам предложил мне вариант, Тайлер. Работа за деньги. Я просто назвала цену. Моя мотивация — это выполнить условия твоего «первого желания», и получить оплату. Разве тебя волнует, потрачу я их на новую сумочку или на благотворительность?

Он слушает, не прерывая, и в его глазах нет ни удивления, ни насмешки. Есть лишь та же спокойная, безжалостная ясность.

— Любопытно, — говорит он, и его голос звучит задумчиво. — Ты видишь разницу, Элли? Давай я тебе её покажу. — Он делает маленькую паузу, собирая слова. — Минуту назад ты была психологом, которую оскорбило предложение драить полы. Это было ниже твоего достоинства, нарушало твои границы, пахло унижением. И это была правда. — Он подчёркивает последнее слово. — Потому что ты — Элли, которая разбирается в людях, а не в тряпках для пыли.

Он делает шаг в сторону, его взгляд скользит по моему лицу, будто считывая малейшие изменения.

— А потом я сказал «платить». И произошла химическая реакция. Твои глаза изменились. Не сразу, на долю секунды. В них промелькнуло не возмущение, а расчёт. Быстрая, холодная оценка. «Триста в час» — это не просто сумма, которую ты выпалила для проверки. Это сумма, которая что-то для тебя значит.

— Ты слишком много читаешь в обычной реакции. Я просто назвала цену.

Он не спорит. Просто смотрит. И в этой тишине его молчание становится невыносимым.

— Четыре тысячи долларов, Элли, — произносит он задумчиво, как будто вслух складывает пазл. — Это не сумма на «поесть» или «новую сумочку». Это сумма на что-то конкретное. Ты не из тех, кто тратит такие суммы на безделушки.

— Ч-что?

— Джейсон, — говорит он мягко. Ты пошла просить четыре тысячи у человека, с которым всё кончено. Зная, как это выглядит. Зная, что у него могут быть встречные предложения. — Он делает крошечную паузу. — И всё же ты пошла. Что же такого случилось, что ты готова была это рассмотреть?