Когда выбирает сердце

Она лежала тихо. Совсем тихо. И в этот момент всё вокруг перестало иметь значение. Только я и она – на моих коленях.

В голове мелькнула мысль: её запах теперь останется на моей подушке. От этой мысли в груди разлилось что-то тёплое, нежное – незнакомое, почти пугающее. Я не знал, что так бывает. Что можно чувствовать вот это: покой, смешанный с трепетом, с острым желанием оберегать, защищать, держать рядом.

Эта фурия, которая на прошлой тренировке в зале чуть не убила меня одним взглядом, сейчас лежала у меня на коленях и тихо сопела. Её дыхание ровное, спокойное. Её волосы в моих пальцах. Её тепло – на моём теле.

И я понял: я пропал.

Безвозвратно.

Потому что теперь я знал – ни одна другая не сможет занять это место. Ни одна.

Только она.

Ева уснула у меня на коленях – тихо, незаметно, словно растворилась в тепле и полумраке комнаты. Я и сам не заметил, как провалился в сон следом за ней. Проснулся лишь оттого, что колени затекло, а в мышцах разлилась неприятная, тянущая тяжесть.

Осторожно, едва дыша, я опустил её голову на диван. Пальцы на мгновение задержались на её щеке – тёплая, умиротворённая, она даже не пошевелилась. Потом стянул с неё носки – машинальное, почти заботливое движение – и, не раздумывая больше ни секунды, поднял её на руки.

Она оказалась легче, чем я ожидал. Или, может, просто я держал её так бережно, будто она была сделана из тончайшего фарфора. Я нёс её через квартиру, стараясь не шуметь, не нарушить этот хрупкий момент тишины.

Перенес в свою спальню. Аккуратно уложил на постель, расправил одеяло, накрыл её почти до подбородка. На секунду замер, глядя на её лицо – безмятежное, расслабленное, лишённое привычной колючести и настороженности.

Рука сама потянулась к её щеке. Я осторожно убрал пряди волос, и в тот же миг её губы дрогнули в улыбке, то ли от моего прикосновения, то ли ей что-то снилось. Что-то хорошее.

Я простоял рядом ещё несколько мгновений, впитывая эту картину: Ева в моей постели, её дыхание ровное и тихое, её волосы разметались по подушке, как шёлковая волна. В груди что-то сжалось – тепло, остро, до боли.

Потом тихо вышел, закрыл за собой дверь. Опустился на диван, всё ещё чувствуя её вес в своих руках, её тепло на своей груди. Мысли крутились, но не тревожили – они были мягкими, как туман, как полусон.

И прежде чем я успел осознать, глаза закрылись. Я уснул.

Проснулся я от приглушённого звука льющейся воды и тихого шуршания где-то в глубине квартиры. Несколько мгновений я лежал с закрытыми глазами, пытаясь собрать разрозненные обрывки мыслей, – и вдруг вспомнил: Ева. Она ночевала у меня.

Я не шевелился, лишь прислушивался. Шаги – лёгкие, осторожные. Шёпот ткани о мебель. Звук выдвигаемого ящика. Она что-то искала, что-то делала, двигаясь по квартире с почти кошачьей бесшумностью.

И во мне тут же вспыхнуло напряжение – острое, почти болезненное.

«Разбудит или просто сбежит?» – пронеслось в голове.

Я ждал.

А потом услышал: у входной двери – шорох одежды, едва уловимый вздох. Она собиралась уходить. Без слов. Как тень, которая растворяется с рассветом.

«Так не пойдёт», – резко подумал я, и внутри всё сжалось от странного, почти панического ощущения: «Опять? Опять она ускользает?»

Что опять не так? Что я сделал не так? Или, может, не сделал?

Не раздумывая больше ни секунды, я поднялся. Двинулся к двери – быстро, но без суеты, чтобы не напугать её ещё сильнее.

Она стояла, сжимая в руках телефон, – видимо, вызывала такси. Экран светился бледным светом, отражаясь в её глазах, и в этом свете её лицо казалось одновременно таким близким и таким недосягаемым.

В лифте было тихо. Она словно парализованная, даже, кажется, не дышала.

Я машинально потянулся к ней. Пальцы едва коснулись её руки – лёгкое, почти невесомое прикосновение, от которого по коже пробежала дрожь.

И в этот момент лифт остановился. Двери раскрылись с тихим шипением, разрывая хрупкую связь между нами.

Я убрал руку. Просто подтолкнул её вперёд – на выход.

И сейчас, прокручивая в голове весь вчерашний вечер, я никак не мог уловить логику собственных поступков. Почему она? Почему именно эта девчонка, с её колючим взглядом и вечно поджатыми губами, так прочно засела в мыслях?

Я привык к лёгким победам, к улыбкам, к тому, что девушки сами ищут моего внимания. А с Евой всё иначе. Абсолютно.

Каждый её взгляд – будто удар током. Каждое слово – вызов. Даже молчание между нами наполнено таким напряжением, что воздух буквально искрит.

И самое странное – я не могу понять, что именно в ней зацепило. Не внешность – хотя и она, чёрт возьми, безупречна. Не характер – скорее уж наоборот, он меня бесит. Но есть что-то ещё – неуловимое, как аромат её волос, как мимолетная улыбка, которую она тут же прячет за маской равнодушия.

А её реакция на меня… Это вообще отдельная история. Будто я совершил какое-то непростительное преступление, а она, из милости, терпит моё присутствие. Каждый мой жест встречает настороженностью, каждое слово – скепсисом. Даже когда я пытаюсь быть искренним, она словно отгораживается невидимым щитом.

Я, привыкший к лёгкости общения, к тому, что люди сами тянутся ко мне, вдруг оказался в ситуации, где каждое движение должно быть выверено, каждое слово взвешено. Где нужно буквально продираться сквозь её броню, не зная, есть ли за ней хоть капля интереса ко мне.

И это выматывало.

Но одновременно… будоражило.

Потому что чем больше она отталкивала, тем сильнее я хотел понять её. Проникнуть за эту стену. Увидеть настоящую Еву – ту, что прячется за колючей оболочкой.

Я сжал кулаки, пытаясь унять внутренний хаос.

«Что со мной происходит?»

Ева

Всю дорогу Рустам молчал, и это молчание, лишь усиливало хаос в моих мыслях. Я снова и снова прокручивала в голове события вчерашнего вечера, невольно ловя себя на ожидании: вот-вот он обернётся ко мне, скажет что-нибудь – пусть даже пустяковую шутку, – чтобы разорвать эту тягостную тишину. Но он лишь неотрывно смотрел на дорогу, погружённый в собственные размышления, а машина монотонно катила вперёд, окутанная безмолвием.

Мысли мои тем временем уносились к Тимуру. Что он скажет? И как мне вести себя? Он – мой друг, и теперь тот внезапный поцелуй казался мне опрометчивым, почти нелепым поступком. А вдруг он просто из вежливости, из жалости вытерпел тот вечер? Мы не общались два года – за это время его жизнь могла измениться до неузнаваемости. Возможно, у него уже есть девушка, а я тогда, не задумываясь о последствиях, поступила эгоистично и необдуманно…

Эти сомнения, накатывая волна за волной, окончательно спутали мои мысли. Я едва осознавала, что Рустам везёт меня домой – настолько глубоко погрузилась в мучительный внутренний диалог. Очнулась лишь тогда, когда машина плавно остановилась: мы уже приехали, а я даже не заметила, как пролетело время.

Машина замерла у подъезда. Я медленно повернула голову в сторону Рустама. Его выражение лица выглядело отстранённо и холодно, словно между нами уже пролегла невидимая пропасть.

– Можешь выходить, – произнёс он с такой небрежной интонацией, что в груди вспыхнула горькая обида. Мне вдруг отчаянно захотелось швырнуть в него чем-то тяжёлым, чтобы стереть это равнодушное выражение с его лица.

С усилием сдержав эмоции, я распахнула дверь, старательно избегая его взгляда. Где-то в глубине души ещё теплилась наивная надежда: «Может, он не такой, может, я ошибаюсь…» Но реальность безжалостно разбивала эти иллюзии. В этот момент ко мне пришла отрезвляющая мысль: вчерашним вечером я втайне верила, что могу ему понравиться – хотя бы как друг. А для него я, судя по всему, не значила ровным счётом ничего.

– Спасибо, – выдавила я, прежде чем захлопнуть дверь. Слова прозвучали резче, чем я хотела, обнажив ту внутреннюю боль, которую так старалась скрыть.

Не оборачиваясь, я решительно направилась к подъезду. Толкнув тяжёлую дверь, буквально влетела в квартиру – растерянная, взвинченная, будто после бури. Внутри всё дрожало от невысказанных эмоций, от вопросов, на которые не было ответов.

Пройдя в спальню, я без сил опустилась на кровать. Взгляд устремился в потолок – безучастный, безупречно белый, словно чистый лист, на котором никак не получалось записать собственные мысли. Я пыталась собраться, выстроить в голове хоть какую-то последовательность, но мысли разбегались, растворялись в тишине, оставляя лишь пустоту и смутное ощущение тревоги.

«Надо позвонить Тимуру», – наконец решила я. Достала телефон из кармана, нажала на вызов.

– Привет, – отозвался Тимур так спокойно и ровно, будто действительно сидел и ждал моего звонка.

– Привет. Я дома. Можем поговорить? – спросила я, и к своему удивлению, не почувствовала привычной тревоги. Голос звучал твёрдо, почти бесстрастно.

– Хорошо. Через полчаса буду у тебя, – коротко ответил он и завершил звонок.

Чтобы занять себя в ожидании и отогнать навязчивые мысли, я отправилась на кухню. Заварила чай – аромат мяты и лимона мягко разлился по комнате, принося с собой ощущение уюта. Потом переоделась в домашнее, чувствуя, как напряжение понемногу отпускает.

В колонке тихо заиграла музыка – ненавязчивая, плавная, она словно окутала пространство мягким покрывалом спокойствия. Я закрыла глаза, вслушиваясь в мелодию, и на мгновение мне показалось, что всё не так уж плохо.

Но стоило мысленно вернуться к Рустаму – и внутри тут же вспыхнуло раздражение. «С чего вдруг мне захотелось ему понравиться? – подумала я с досадой. – Он просто дурак. Обычный, самодовольный дурак». Эта мысль, резкая и окончательная, вдруг принесла странное облегчение. Словно последний кусочек мозаики встал на место, завершив картину, которую я так долго пыталась собрать.

Моё хрупкое спокойствие разом разбилось о резкий звонок домофона. Тимур приехал – и внутри мгновенно сжалась тугая пружина напряжения. Я глубоко вздохнула, пытаясь унять дрожь в пальцах, и направилась к двери.

Через пять минут он уже стоял на пороге. Спокойный, собранный, словно ничего не было. На нём – привычное чёрное пальто, под которым угадывался тёмный свитер и строгие брюки. Всё так же лаконично, всё так же безупречно.

– Привет, ты быстро, – произнесла я едва слышно, сама удивившись, насколько тихо прозвучал мой голос.

– Привет. Выходные, – спокойно ответил Тимур, снимая куртку. – Дороги почти пустые.

Он прошёл в гостиную с той же непринуждённой уверенностью, что и прежде, и мне вдруг стало неловко от собственной взвинченности.

– Чай будешь? Я только заварила, – постаралась я говорить легко, будто внутри не билась тревога, пытаясь вырваться наружу.

– Давай, – коротко ответил он и присел за стол, не сводя с меня внимательного взгляда.

Я занялась приготовлением: расставила приборы, разлила ароматный чай по стаканам. В квартире повисла густая, почти осязаемая тишина. Тимур держался так, словно между нами не было ни недосказанностей, ни прошедших лет, ни того неожиданного поцелуя. Это спокойствие, столь контрастирующее с моим внутренним хаосом, начинало слегка раздражать.

Наконец я села напротив, подтянув к себе стакан с чаем. Тимур мгновенно повторил моё движение – словно зеркалил каждое действие, заставляя меня остро ощущать каждую секунду этого напряжённого диалога без слов.

– Тимур, ты, пожалуйста, извини меня за тот вечер, – наконец произнесла я, понимая: кто-то должен нарушить это тягостное молчание. – Я правда не хотела испортить нашу дружбу. Не знаю, зачем я тебя поцеловала… Надеюсь, ты не станешь относиться ко мне как то иначе. То есть ты мне важен как друг.

– Всё в порядке, не извиняйся, – ответил Тимур с поразительным спокойствием, словно мы вели переговоры о какой-то незначительной сделке. – Я сам позволил тебе это сделать.

Я внимательно посмотрела на него. Он сложил руки на столе в крепкий замок, опустил голову и задумчиво следил за струйкой пара, поднимавшейся от горячего чая. В его сосредоточенном взгляде читалась какая-то невысказанная тяжесть. А я всё никак не могла найти слова, способные рассеять эту неловкость, повисшую между нами, как полупрозрачная завеса.

– Два года назад, когда всё случилось… – неожиданно заговорил Тимур, и голос его прозвучал непривычно глухо, – я бросил тебя. Я знал, что тебе тяжело, но, поверь, мне было не легче. Особенно после смерти отца.

Сердце сжалось. Я поспешила ответить, стараясь вложить в слова всю искренность, на которую была способна:

– Ты можешь не объяснять. Я тебя не осуждаю. Понимаю, что потерять отца – это самое страшное, что может случиться. Когда папа возвращается на службу, отпускать его туда становится для всей семьи тяжело.

– Да, ты права, – тихо согласился Тимур, сжимая пальцы ещё крепче. – Но лучше бы я остался. Всё это время я жалел, что оставил тебя. Потом дед попросил заменить его на встрече – он старался помочь мне пережить всё это, и меня затянуло… – Он поднял глаза, и в его взгляде вспыхнуло что-то искреннее, почти отчаянное. – Но я хотел к тебе, Ева. Очень хотел.

Я молча слушала, всё ещё не понимая, к чему ведёт этот разговор. В памяти живо всплывали те дни – тяжёлые, словно пропитанные свинцовой тяжестью. Я прекрасно знала, каково это – терять близких. После гибели Арса нам было невыносимо трудно, но когда спустя неделю пришло известие о том, что в ходе военной операции погиб отец Тимура… В тот момент я осознала: случилось нечто по-настоящему ужасное.

Мой папа тоже военный. Он посвятил этому всю жизнь и не собирался останавливаться. «А кто, если не я?» – неизменно повторял он, и эти слова, такие простые и твёрдые, всегда отзывались в сердце горьким эхом. Но от них не становилось легче. Ни капли. Потому что каждый раз, когда он уходил, внутри разрасталась ледяная пустота – та самая, что рождается от неведения: увидимся ли мы снова? Вернётся ли он?

– В тот день, когда мы встретились на кладбище, я точно знал: я вернулся к тебе, – продолжил Тимур, и голос его дрогнул, будто выдавая скрытую боль. – Но я вижу в твоих глазах грусть. И его.

Он сделал паузу, словно собираясь с силами, а потом произнёс то, от чего у меня перехватило дыхание:

– Я хочу всегда быть с тобой рядом. Больше ни за что не брошу тебя. Ты… с той самой первой тренировки стала для меня смыслом.

Эти слова повисли в воздухе, наполняя пространство между нами чем-то новым – хрупким, но живым. Я смотрела на Тимура и вдруг осознала: за всеми этими годами молчания, за болью потерь и недосказанностью скрывалось нечто большее. Что-то, чего я так долго не замечала, теперь настойчиво стучалось в сознание – но я упорно не хотела давать этому имени. Я смотрела Тимуру прямо в глаза, пытаясь разобраться в самой себе. Сейчас я не была готова – или просто не желала – выбирать его. А вдруг этот выбор разрушит то хрупкое, но бесценное, что между нами есть? Вдруг дружба, выдержавшая испытание годами, рассыплется от одного неверного слова?

– Я… Ты мне дорог как друг, – начала я, запинаясь. Слова будто застревали в горле, не желая складываться во что-то определённое. – Я не знаю…

– Ничего не говори сейчас, – мягко прервал меня Тимур. Его тёплая ладонь легла поверх моей, и это простое прикосновение вдруг заставило сердце сжаться. – Я готов ждать. И просто быть другом. Ты всегда можешь на меня рассчитывать.

– Спасибо, – прошептала я и невольно улыбнулась. В груди стало чуть легче, словно тяжёлый камень, давивший всё это время, наконец сдвинулся с места.

В этот момент экран телефона Тимура вспыхнул ярким светом. Он взглянул на уведомление, затем снова на меня:

– Мне надо ехать. Но если хочешь, я могу остаться, – сказал он, и в его взгляде читалась твёрдая решимость никуда не уезжать.

– Нет, езжай. Всё в порядке, – ответила я, хотя в глубине души понимала: мне действительно нужно остаться одной. Переварить всё это. Разобраться в вихре чувств, который бушевал внутри.

– Хорошо. Увидимся, – кивнул Тимур, поднимаясь из-за стола. Я последовала за ним к выходу.

Перед тем как переступить порог, он вдруг остановился, резко развернулся и крепко обнял меня. Его губы на мгновение прижались к макушке моих волос – и от этого простого, почти отеческого жеста сердце дрогнуло, забилось чаще. Я вдруг осознала: всё изменилось. Теперь его прикосновения ощущались иначе – уже не совсем по-дружески.

Закрыв за ним дверь, я медленно прошла на кухню. Снова поставила чайник, налила себе чай – ритуал, которым я помогала себе собраться с мыслями.

Сидя за столом, я мысленно возвращалась к нашему разговору, пыталась понять, что же на самом деле чувствую. В груди разливалось тепло – но вместе с ним было и странное ощущение незавершённости, будто я всё ещё не дотянулась до чего-то важного, до ответа, который крутился где-то на краю сознания.

Экран моего телефона загорелся, сообщение, я смахнула и нажала на сообщение, Рустам «Оставлю себе» и фото, на его запястье была резинка для волос, точно как у меня. Я машинально потянулась к голове и поняла, что со вчерашнего вечера мои волосы были распущены, Рустам стянул резинку когда я прилегла на подушку. Ведет себя как идиот, и к чему мне это вообще он прислал. Я проигнорировала его сообщение и пошла в ванную, надо смыть с себя весь стресс накопившийся меньше чем за сутки.

Ева

Выходные пролетели стремительно, словно ускользающая тень – едва успела осознать, что они начались, а вот уже вечер воскресенья. Я набрала номер мамы, и её голос, мгновенно согрел душу. Она сообщила, что папа снова готовится к отъезду – «к своим», как мы это называли в семье. Мы договорились: на следующие выходные я обязательно приеду к ним, чтобы провести время вместе, успеть наговориться, насмотреться, впитать в себя это ощущение дома.

Неделя началась тяжело – с утомительных, до зевоты скучных консультаций перед экзаменами. Первый экзамен уже маячил на горизонте – в этот четверг, – и от одной мысли о нём внутри всё сжималось. Но если бы только это…

Самым настоящим испытанием оказалась моя подруга Даша. Она словно завела какую-то невидимую пластинку: снова и снова возвращалась к теме Тимура и нашего с ним разговора. Я отбивалась как могла – уклончивыми фразами, шутками, попытками перевести тему, – но Даша была неумолима. Её любопытство, искреннее и оттого ещё более настойчивое, пробивало любые мои барьеры.

А ещё она без устали твердила, чтобы я не забивала голову Рустамом. Ирония в том, что именно этого я сделать никак не могла. После тех выходных и единственного короткого сообщения мы с ним не пересекались вообще – ни случайно, ни намеренно. Никаких звонков, встреч, даже мимолётных взглядов и уже несколько привычных стычек. Но где-то глубоко внутри, вопреки здравому смыслу, теплилось желание увидеть его снова.

Зачем? Хороший вопрос. Рациональный ответ на него упорно не находился, но это не мешало мыслям о Рустаме то и дело всплывать в сознании – в самые неожиданные моменты: во время подготовки к экзаменам, в кафе за чашкой кофе, посреди разговора с Дашей. И она, конечно, этого не могла не заметить. Её проницательный взгляд всё чаще задерживался на мне чуть дольше обычного, а в вопросах всё отчётливее звучала негласная фраза: «Ну признайся уже».

– Ева-а-а! А ну быстро сосредоточиться! – Даша резко махнула перед моим лицом тетрадкой, словно пыталась отогнать наваждение.

– Я максимально сосредоточена, – с нарочито серьёзным видом ответила я и демонстративно нахмурила брови. Мы обе не выдержали и расхохотались.

– Да не на том ты сосредотачиваешься! – не унималась подруга, сверкая глазами. – Тебе Тимур буквально предложил всего себя, а ты сидишь и думаешь о том, кто в тебе совершенно не заинтересован! Ты же сама это понимаешь, правда? – Она пристально посмотрела на меня, будто пыталась гипнотизировать своим убеждением.

– Я вообще ни о чём не думаю, кроме того, что сегодня ты снова накрашенная пришла, – хитро улыбнулась я, ловко меняя тему. – Модные советы от Мурада больше не имеют власти?

– Это совсем не важно! – отмахнулась Даша. – Просто мы с ним не сошлись характером. Он не хочет, чтобы я общалась ещё с кем-то, кроме него… и тебя, конечно. Ты понимаешь? Он ужасный собственник! – Подруга театрально закатила глаза и шумно выдохнула, изображая крайнюю степень возмущения.

– Ужас, как он мог! – рассмеялась я.

Даша действительно была слишком свободолюбивой, чтобы смириться с чьими-либо ограничениями. Ей жизненно необходимо было находиться в центре событий, общаться с десятками людей, впитывать атмосферу, быть везде и всюду одновременно. С начала семестра она «не сошлась характером» уже с семью парнями – я так и не поняла, кто кого в итоге не выдержал, но одно было очевидно: Даша ни за что не позволит кому-либо «приземлить» её или ограничить её бесконечный круг общения.

Она фыркнула, поправила прядь волос и добавила с привычной бравадой:

– В конце концов, если человек не готов принять меня такой, какая я есть, – это его проблемы, а не мои!

Я снова улыбнулась, глядя на неё. Но даже рядом с ней даже мои запутанные мысли не становились чуть яснее.

В пятницу не было ни пар, ни консультаций – настоящий подарок судьбы. Я наконец-то смогла как следует выспаться, ощутить ту редкую лёгкость, когда просыпаешься не по звонку будильника, а когда тело само решает, что отдохнуло достаточно. После обеда я неспешно начала собираться на кружок к Войтову.

Мысленно я невольно вернулась к понедельнику: тогда Войтов в очередной раз всё отменил – и, признаться, я испытала противоречивые чувства. С одной стороны, была искренне рада: понедельник всегда выдавался сложным днём. Он словно безжалостно напоминал об окончании выходных, о том, что беззаботное время позади и впереди – череда напряжённых будней.

Но с другой стороны… меня накрывала тихая грусть. Отмена занятий означала, что я не увижу Рустама. И пусть мы почти не общались, пусть между нами ничего не было, – мысль о встрече с ним всё равно грела где-то глубоко внутри.

И вот теперь, собираясь на кружок, я ловила себя на том, что настроение у меня удивительно светлое. В груди трепетало предвкушение – едва уловимое, но оттого не менее волнующее. Это не было нервной дрожью – скорее трепетным волнением, той приятной дрожью, что возникает перед чем-то важным, пусть даже пока неочевидным.

Я глубоко вздохнула, пытаясь унять этот внутренний трепет. Но сердце, будто не слушая доводов рассудка, билось чуть быстрее обычного – в такт мыслям о предстоящей встрече.

В приподнятом настроении я шла по коридору в сторону кабинета, где проходили пятничные собрания у Войтова. Лёгкая улыбка всё ещё играла на губах, а в душе теплилось предвкушение – пусть едва заметное, но оттого не менее приятное.

Поднимаясь по лестнице, я вдруг услышала знакомый голос и замерла на мгновение. Это был Рустам – он с кем-то разговаривал, и интонация его звучала непривычно мягкой, почти заботливой.

– Куда ты хочешь, скажи – я тебя свожу, – отчётливо донеслось до меня. – Хорошо, тогда в восемь я приеду за тобой.

Слова ударили неожиданно – точно ледяной водой окатили. Значит, Рустам куда-то собирается. И, судя по всему, не один. С девушкой.

Внутри всё оборвалось. Как же я могла быть настолько наивной? Думала, что могу ему хоть немного понравиться – даже после того, как всю неделю он не сказал мне ни слова, словно меня и не существовало. Разочарование острой иглой пронзило грудь, оставив после себя горький привкус самоиронии.

Злясь на себя за эти глупые надежды, за несбыточные мечты, я решительно поднялась по оставшимся ступенькам и вошла в кабинет, старательно избегая смотреть в сторону Рустама. Взгляд упрямо скользил мимо – будто его там вовсе не было.

Я села за стол, к которому уже подтянулись почти все ребята. Войтов расположился в своём кресле и сосредоточенно что-то набирал в ноутбуке, время от времени поглядывая на часы. Вокруг звучали приглушённые разговоры, кто-то перелистывал страницы бумаг, кто-то тихим голосом обсуждал тему конференции. А я сидела, вцепившись пальцами в край столешницы, и пыталась унять внутреннюю бурю. Улыбка давно сошла с лица, а вместо лёгкости в душе теперь лежала тяжёлая, давящая пустота.

– Как дела, боец? – Рустам опустился на соседний стул рядом со мной, и на его лице играла та самая довольная улыбка, которая сейчас почему-то казалась мне невыносимо раздражающей.

Я демонстративно проигнорировала вопрос и с преувеличенной тщательностью принялась раскладывать на столе из портфеля всю «макулатуру» – конспекты, распечатки, заметки, – будто от правильного порядка этих бумаг зависел успех предстоящей конференции.

– Я тебя чем-то обидел? – не унимался Рустам. Он опёрся головой о ладонь и чуть придвинулся ко мне, вглядываясь в моё лицо с искренним – или мастерски сыгранным – недоумением.

– Нет, – коротко бросила я, избегая его взгляда. В душе шевельнулось неприятное осознание: я сама напридумала себе целый скандал, накрутила ожиданий, а теперь злилась – в первую очередь на себя. Ведь изначально я прекрасно понимала: у нас ничего не будет. Мы слишком разные. И вряд ли я могу его хоть чем-то зацепить по-настоящему. Он мне вовсе не нравиться. Когда бы я успела в нем разглядеть хоть что то?!