Когда выбирает сердце

– А что тогда с лицом? – не сдавался Рустам, всё ещё улыбаясь. Эта беззаботная улыбка только сильнее подливала масла в огонь моего раздражения.

– Всё стабильно, что пристал? Заняться больше нечем? – вырвалось у меня резче, чем хотелось. Я тут же мысленно одёрнула себя: глупо. Абсолютно глупо злиться на него за то, что он просто живёт своей жизнью, не подозревая о моих внутренних драмах.

– Мы же напарники, – спокойно ответил Рустам, и в его голосе вдруг прозвучала непривычная серьёзность. – Я переживаю за тебя.

Я глубоко вздохнула, стараясь унять внутренний вихрь эмоций. Пальцы невольно сжали край листа с конспектом – так, что бумага чуть не треснула.

– Со мной всё прекрасно, – ответила я максимально ровно, подавляя нелепое желание в сердцах швырнуть в него какой-нибудь распечаткой. Вместо этого я расправила лист, разгладила его ладонью и заставила себя посмотреть Рустаму в глаза.

Он помолчал пару секунд, словно оценивая мой настрой, потом кивнул и слегка отодвинулся, переводя взгляд на разложенные материалы. Напряжение немного отпустило, но где-то внутри всё ещё тлела искорка обиды – на себя, на свои несбывшиеся ожидания, на эту нелепую ситуацию, в которую я сама себя загнала.

Я окинула его взглядом – и вдруг заметила на запястье свою резинку для волос. Сердце на мгновение сбилось с ритма: зачем он её носит? Бежевая ткань с вышитыми розовыми бантиками совершенно не вписывалась в его образ. Тёмно-синяя рубашка, строгие брюки, небрежно уложенные вьющиеся волосы – всё это придавало ему какой-то природной харизмы и едва уловимой сексуальности. А моя резинка смотрелась на его руке так нелепо, словно он позаимствовал её у девочки в детском саду.

– Тебе не пять лет, чтобы у девчонок резинки от волос забирать, – сказала я, кивнув в сторону запястья. – Сними её.

Рустам оторвался от экрана телефона и слегка приподнял брови, будто удивлённо. Затем медленно перевёл взгляд на резинку, чуть покрутил её на запястье, словно впервые заметил, и снова посмотрел на меня – с этой своей полуулыбкой, от которой внутри что-то ёкало.

– Меня всё устраивает, – спокойно ответил он, чуть наклоняясь ко мне через стол. – Но я могу её вернуть тебе. Попроси меня.

В его голосе прозвучала лёгкая игра – не насмешка, а скорее вызов, дразнящий и интригующий одновременно. Я почувствовала, как щеки чуть теплеют, и поспешила взять себя в руки.

– Оставь себе, у меня есть другая, – бросила я, резко отвернувшись.

Сосредоточившись на голосе Валентина Эдуардовича, я постаралась вникнуть в то, что он говорил. Преподаватель уже в ярких красках описывал предстоящую конференцию: детали регламента, порядок выступлений, критерии оценки. Слова доносились до меня будто сквозь туман – я слышала их, но смысл ускользал. Взгляд то и дело невольно возвращался к запястью Рустама, где по-прежнему красовалась моя нелепая резинка с розовыми бантиками. И почему-то от этого внутри разливалось странное, противоречивое чувство – смесь раздражения, смущения и чего-то ещё, чего я пока не решалась назвать.

На протяжении двух часов, пока мы сидели в кабинете, я изо всех сил старалась держать себя в руках – не капризничать, не огрызаться, не вести себя как рассерженный ребёнок. Получалось, правда, не всегда. Особенно когда Валентин Эдуардович, воодушевлённый ходом обсуждения, начал задавать мне провокационные вопросы по нашей теме.

Он сыпал уточнениями одно за другим: то просил раскрыть тезис подробнее, то указывал на якобы противоречие в аргументации, то предлагал рассмотреть вопрос с неожиданной стороны. Сначала я отвечала сдержанно, но с каждой новой репликой напряжение нарастало. Я ловила себя на том, что сжимаю ручку чуть сильнее, чем нужно, а в голосе проскальзывают резкие нотки. В какой-то момент мне показалось, что Валентин Эдуардович и сам пожалел, что выбрал меня мишенью для своего педагогического энтузиазма: его улыбка стала чуть натянутой, а взгляд – осторожнее.

Рустам, сидевший рядом, пытался сгладить ситуацию как мог. Он вставлял короткие реплики – то уточнял какой-то момент так, чтобы переключить внимание на себя, то кивал в знак поддержки, то мягко дополнял мои ответы, давая мне пару секунд, чтобы собраться с мыслями. Его тактика была деликатной, почти незаметной, но действенной.

Однако мужская солидарность, похоже, выходила ему боком. Несмотря на все его старания, я не смогла удержаться от колкой шуточки – не злой, но достаточно язвительной, чтобы заставить обоих мужчин на несколько секунд замолчать. Валентин Эдуардович слегка приподнял брови, а Рустам бросил на меня короткий взгляд – не осуждающий, скорее удивлённый и чуть насмешливый.

В кабинете повисла пауза. Напряжение, только-только начавшее рассеиваться, снова сгустилось в воздухе. Прервал молчание Димка Орешников – он сидел в дальнем углу, рассеянно листал какие-то распечатки и, похоже, до сих пор не до конца понимал, что вообще нужно делать на предстоящей конференции.

– А мы точно должны выступать вдвоём или мы все сразу выйдем? – спросил он, оглядывая всех с искренним недоумением.

Его невинный вопрос разрядил обстановку: кто-то усмехнулся, кто-то вздохнул с облегчением, а Валентин Эдуардович, кашлянув, вернулся к разбору программы мероприятия – на этот раз уже без прицельного внимания к моей персоне. Я незаметно выдохнула и поправила лист с заметками, стараясь не встречаться взглядом с Рустамом. Внутри всё ещё теплилось лёгкое чувство вины за свою несдержанность – но и благодарность за то, что он не дал ситуации выйти из-под контроля.

Всё закончилось. Ребята, переговариваясь и собирая вещи, стали спешно покидать кабинет – кто-то проверял сообщения в телефоне, кто-то на ходу застёгивал куртку, а кто-то ещё обменивался последними репликами о предстоящей конференции. Шум голосов постепенно перемещался в коридор, оставляя после себя ощущение завершённости и лёгкой усталости.

Я аккуратно собрала бумаги с новыми пометками Валентина Эдуардовича – сделал несколько коротких замечаний на полях и даже набросал схему структуры выступления. Листы слегка шуршали в руках, пока я складывала их в папку, стараясь упорядочить не только документы, но и мысли, всё ещё хаотично крутившиеся в голове.

Я вышла из кабинета. В коридоре уже почти никого не осталось – только вдалеке слышались приглушённые шаги и обрывки разговоров. Оглянувшись на дверь, я заметила, что Рустам остался внутри – он сидел за столом и о чём-то беседовал с Валентином Эдуардовичем.

Подойдя к гардеробу, я потянулась к своей куртке, но вдруг почувствовала, как чья-то рука мягко, но уверенно перехватила моё запястье. Я слегка вздрогнула от лёгкого испуга, резко повернула голову – и уткнулась взглядом в чью-то грудь. В нос тут же ударил знакомый хвойный запах. Рустам.

– Так значит, резинка не нужна? – он словно выдохнул эти слова, и его дыхание слегка коснулось моей щеки.

– Что тебе надо? – я действительно не понимала, чего он пытается добиться. То молчит целую неделю, словно меня не существует, то вдруг появляется и пытается задеть. Я ему клоун, что ли – развлекать его, когда ему становится скучно?!

Рустам чуть прищурился, но улыбка не сошла с его лица. Он словно взвешивал каждое слово, прежде чем ответить.

– Есть одна проблема, и ты можешь её решить, – его взгляд на мгновение скользнул куда-то за мою спину, а затем он чуть подвинул меня ближе к стене, не отпуская мою руку.

– Отпусти, сейчас, – выдавила я из себя, стараясь сохранить спокойствие. Внутри всё смешалось: где-то на краю сознания ещё жила надежда на что-то тёплое, почти нежное, но сейчас его близость и настойчивость начали меня напрягать. Мозг лихорадочно искал выход из ситуации, но слова будто застряли в горле.

– Или что? – Рустам приблизился ко мне максимально близко. Теперь я могла разглядеть каждую деталь: как пульсирует тонкая вена на его шее, как чуть подрагивают ресницы, как неровно, чуть учащённо движется его грудь при дыхании. Его запах – хвойный, свежий, – заполнил всё пространство вокруг.

– Я ударю, – попыталась я высвободить руку, но он ловко перехватил обе мои кисти, удерживая их за моей спиной так, что я не смогла их высвободить.

– А дальше? – он хитро ухмыльнулся, и в этот момент что-то внутри меня дрогнуло. По спине пробежала волна жара, а в груди разрасталось необъяснимое, почти пугающее желание – не отступать, не вырываться, а посмотреть что будет дальше.

И я лишь повторила, чуть тише, почти шёпотом:

– Отпусти…

Едва я произнесла это, Рустам наклонился ближе – так стремительно и неотвратимо, что у меня не осталось ни секунды на размышления. Его губы коснулись моих – тёплые, настойчивые, полные какой-то внутренней уверенности, от которой по телу пробежала волна дрожи.

Тепло его губ обожгло меня, а уверенность, с которой он это сделал, на мгновение лишила способности соображать. Тело инстинктивно попыталось сопротивляться: руки невольно упёрлись в его грудь, пытаясь создать хоть какое-то расстояние. Но он не отступил – напротив, поцелуй стал глубже, увереннее, и эта решимость вдруг лишила меня опоры, выдернула почву из под ног.

Мир вокруг будто замер, сжался до ощущения его губ на моих, до едва уловимого запаха хвои, до тепла его кожи.«Ответить ему или нет?» – металась мысль в голове. Внутри всё сжалось от противоречивых чувств: с одной стороны – страх открыться, выдать себя, показать, что это прикосновение что-то во мне всколыхнуло; с другой – почти непреодолимое желание поддаться моменту, раствориться в нём без остатка.

«Если отвечу, он всё поймёт, и тогда я буду в полном ауте, – билась в сознании паническая мысль. – Потеряю контроль, выставлю напоказ то, что так старательно прятала даже от самой себя…»

Пока я мучительно решалась, разрываясь между желанием и осторожностью, Рустам резко отстранился. Его дыхание было чуть учащённым, глаза потемнели, а взгляд – напряжённый, изучающий – впился в моё лицо, будто пытался прочесть мои мысли.

– Отпустил, – коротко бросил он, взял свою куртку и, резко развернувшись, направился к выходу.

Я застыла, не в силах пошевелиться. Дыхание сбилось, губы горели от недавнего прикосновения, а в груди бушевала целая буря чувств – от растерянности до необъяснимого разочарования.

Медленно, будто в тумане, я вытерла губы тыльной стороной ладони – словно пытаясь стереть не сам поцелуй, а те чувства, что он пробудил. Руки дрожали, когда я снимала с крючка куртку и шлем.

«Так ехать нельзя, надо успокоиться», – мысленно приказала я себе.

Накинув куртку, я вышла на улицу. Морозный воздух ударил в грудь, отрезвляюще, жёстко – и я глубоко вдохнула, чувствуя, как он обжигает лёгкие. Подняла лицо к серому зимнему небу, позволяя колючим снежинкам падать на пылающие щёки.

«Успокойся. Дыши. Просто дыши».

Минут через десять дрожь в руках утихла, а туман в голове начал понемногу рассеиваться. Эмоции всё ещё бурлили где-то глубоко внутри, пульсировали, напоминая о себе вспышками воспоминаний – о его взгляде, о тепле губ, о том мгновении, когда мир сузился до расстояния между нами. Но я твёрдо приказала себе сосредоточиться.

Направившись к парковке, я подошла к мотоциклу, привычно надела шлем и завела мотор. Рёв двигателя эхом отозвался в тишине двора – резкий, реальный, заземляющий. Звук этот, такой знакомый и родной, помог вернуть ощущение контроля. Я выехала на дорогу, ускоряясь, позволяя скорости и встречному ветру унести прочь остатки смятения. Холодный воздух бил в лицо, прочищал голову, выдувал из неё хаос чувств. Остался лишь холодный расчёт и твёрдое решение: разобраться во всём позже – когда сердце перестанет так бешено биться, а мысли перестанут путаться в воспоминании о его губах.

Я ехала в сторону дома, но, недолго думая, свернула в другую сторону. Спокойно сидеть в четырёх стенах сейчас было бы пыткой – мысли всё равно настигли бы меня, закружили, загнали в угол. Нужно было движение, пространство, какой-то ориентир вне себя.

Сама того не заметив, я оказалась у моста. Он величественно возвышался над рекой, подсвеченный яркими огнями – словно портал в прошлое. Сюда мы часто приезжали с Арсланом. Это было наше место: здесь мы говорили обо всём и ни о чём, смеялись, молчали, мечтали. Здесь время будто замедляло свой бег, давая передышку от суеты.

Я заглушила мотор, сняла шлем и, обняв мотоцикл, опустила голову, положив её поверх рук, сложенных на руле. Металл ещё хранил тепло двигателя, а я вцепилась в него, как в последнюю опору. В груди что-то сжималось – то ли тоска, то ли облегчение, то ли отчаянная попытка найти точку опоры в этом вихре эмоций.

Вокруг шумел город, где-то вдалеке гудели машины, мерцали огни, но здесь, на краю моста, было почти тихо. Я закрыла глаза, вслушиваясь в эту тишину, пытаясь отделить одно чувство от другого: обиду, растерянность, притяжение, страх…

«Что со мной происходит?» – мысленно спросила я, но ответа не было. Был только мост, ночь, ветер и память о тех днях, когда всё казалось проще. И где-то на краю сознания – образ Рустама, его взгляд, его поцелуй…

Глубоко вздохнув, я выпрямилась, провела рукой по волосам и снова посмотрела на огни моста – они мерцали, отражаясь в заснеженной глади воды, и словно подмигивали мне, будто знали то, чего пока не понимала я сама.

В какой момент я стала смотреть на Рустама по-другому? Когда успела проникнуться к нему чем-то большим, чем просто интересом? Мысль о влюблённости заставила внутренне содрогнуться.

– Влюбиться? Нет-нет-нет, не могла, – прошептала я едва слышно, словно пытаясь убедить не столько окружающий мир, сколько саму себя. – Это что-то другое. Точно другое…

Но он действительно напоминал мне давно забытое чувство – что-то отдалённо родное, почти утраченное, спрятанное где-то в глубине души. Что-то неуловимое в нём цепляло: то ли лёгкая асимметрия улыбки, то ли чуть хрипловатый тембр голоса. Черты лица, отдельные движения, паузы в разговоре – всё это складывалось в картину, фрагменты которой я уже где-то видела.

И вдруг меня пронзило осознание: он напоминал того, кого уже два года нет рядом. Не копией, не точной репликой – а отблеском, эхом, тенью былого. Те же интонации в голосе, тот же взгляд исподлобья, та же манера движений…

«Но этого не может быть, – мысленно возразила я, чувствуя, как внутри всё сжимается. – Это словно наваждение. Будто мой разум, пытаясь сохранить что-то дорогое, нашёл похожий контур и переносит на него старые воспоминания.»

Я закрыла глаза, вслушиваясь в шум ветра и отдалённый гул города. Разум твердил: Рустам – не он. Он не замена, не отражение, не тень прошлого – он другой.

Но сердце, упрямое и непослушное, всё равно замирало при виде его улыбки. Но почему? Почему при виде его улыбки внутри что-то теплеет, а при мысли о его прикосновении – дрожат пальцы?

Открыв глаза, я ещё раз взглянула на мерцающие огни моста.

«Хорошо, – тихо сказала я себе, крепче сжимая руль мотоцикла. – Допустим, он мне небезразличен. Что дальше?»

Я сделала ещё один глубокий вдох, вбирая в себя морозный воздух, запах зимы, тишину, нарушаемую лишь отдалённым гулом города и надев шлем, завела мотор, бросая прощальный взгляд на это место, я тронулась с места.

Рустам

Ева хлопнула дверью – резко, решительно, так, что вибрация прошла по всему кузову машины. Я остался один, погружённый в звенящую тишину, которая, казалось, давила на уши, заполняя всё пространство вокруг.

Единственное, что осталось от Евы, – её запах. Он будто впитался в обивку сидений, в ткань куртки, в сам воздух салона – густой, тёплый, узнаваемый. Вишня.

Я глубоко вдохнул – и понял, что уже не могу отделить этот запах от себя. Он преследовал меня всюду: в универе, стоило только закрыть глаза на пару секунд; в салоне автомобиля; даже в квартире. Вишня стала частью моего дня, моего ритма, моего дыхания.

Я провёл рукой по рулю, будто пытаясь стереть следы её присутствия, но это было бессмысленно.

«Ну и что теперь?» – мысленно бросил я самому себе, глядя на отражение в зеркале заднего вида.

В голове крутились обрывки нашего разговора: её резкие слова, вспышка эмоций, этот взгляд – то ли злой, то ли раненный. Я пытался разобрать, где свернул не туда, где допустил ошибку, но мысли разбегались.

Она выскочила из машины – резко, порывисто, – и, не оборачиваясь, скрылась за дверью подъезда. Я ещё немного постоял, глядя на многоэтажное здание. Тишина. Только слабый гул двигателя да стук собственного сердца в ушах.

Потом я тронулся с места. Колёса тихо шуршали по асфальту, а я всё ловил себя на мысли, что мысленно возвращаюсь к тому мгновению – к её взгляду, движению, с которым она захлопнула дверь.

Оказавшись дома, я бросил куртку на стул, прошёл в гостиную – и тут оживился телефон. Сообщение от организатора боёв: «Сегодня очередное шоу, ты в деле?» Желание идти туда отсутствовало напрочь. Как, впрочем, и какие-либо планы на эти выходные.

Я принял душ, пытаясь смыть с себя остатки дня – и её образ заодно. Но он не уходил: её голос, упрямый изгиб губ, этот вызов в глазах. Вытираясь, я всё ещё видел её перед собой.

Вернувшись в комнату, отправил организатору короткое: «Буду сегодня». Начал собираться. Перчатки, бинты, спортивная сумка – всё шло по привычному сценарию, отработанному до автоматизма. Но что-то было не так.

Приготовив всё, опустился на диван. Взгляд невольно задержался на каком-то кусочке ткани, валявшемся на сиденье. Я поднял его, покрутил в руке.

Это была резинка. Точно Евы. Я снял её с её волос прошлым вечером – сам не помню, как это вышло. Просто в какой-то момент она оказалась у меня в пальцах, а потом – в кармане.

И сейчас вдруг стало как-то… приятно. Её вещь – в моей квартире. В моей руке. Что? Отчего я вдруг так стал говорить? Я замер, осознавая эту мысль. Раньше я бы посмеялся над кем-то, кто цепляется за такие мелочи. Но сейчас…

Разглядывая резинку – бежевую, с вышитыми розовыми бантиками, – я машинально надел её на запястье. Она едва обхватила кожу, но не порвалась. Смотрелась нелепо, но почему-то это не раздражало.

Недолго думая, взял телефон. Пальцы сами набрали сообщение: «Оставлю себе». К нему я прикрепил фото – резинка на моём запястье, её резинка. Отправил.

Экран погас. Я замер, уставившись на него. Ева молчала. А я, как полный идиот, сидел и ждал её ответа, гипнотизируя телефон.

Вдруг экран загорелся. Сердце ёкнуло. Но тут же пришло разочарование: очередное сообщение от организатора – адрес и время проведения боёв.

Я откинулся на спинку дивана, сжал кулаки. Развернул резинку на запястье, провёл пальцем по вышитым бантикам.

«Что со мной творится?» – мелькнула мысль.

Но ответа не было. Только эта резинка, её запах, ещё едва уловимый – будто призрак, который не хочет исчезать. Я вздохнул, провёл пальцем по вышитым бантикам, словно пытаясь запечатлеть это ощущение, и резко одёрнул себя: «Хватит».

Поднялся с дивана, застегнул сумку – звук молнии прозвучал слишком громко в тишине квартиры.

«Надо как-то отвлечься», – бросил я сам себе, словно в оправдание. И поехал туда, где думать приходится только о том, как выжить и получить минимум травм. Туда, где удары, пот и адреналин стирают всё лишнее – сомнения, воспоминания, глупые сантименты.

Подъехав к месту, я на мгновение замешкался – старый промышленный район, полутёмные улицы, запах гари и металла. Здание выглядело заброшенным, но я знал: за этой обшарпанной фасадной стеной кипит жизнь – другая, жёсткая, настоящая.

Огляделся, пытаясь сориентироваться, но потом заметил знакомых ребят у крайнего подъезда – их силуэты выделялись в свете уличного фонаря. Они курили, перебрасывались короткими фразами, смеялись. Я подошёл, коротко кивнул охране у входа – массивные парни в чёрных куртках окинули меня быстрым взглядом, узнали и молча пропустили.

Спустился по лестнице вниз. Ступени скрипели под ногами, а с каждым шагом шум нарастал: гул голосов, стук чего-то металлического, возбуждённые выкрики.

В помещении было, как обычно, многолюдно. Воздух густел от напряжения, запаха пота, табака и чего-то ещё – того самого, что всегда витает перед боем: смеси страха и азарта. Лампы мигали, отбрасывая неровные тени на стены, покрытые граффити.

Кто-то хлопнул меня по плечу – я обернулся и увидел Жеку, того, кто привел меня на первый бой. Он ухмыльнулся:

– О, а я думал, ты сегодня решил отдохнуть.

Я только хмыкнул в ответ, стараясь не выдать того, что творилось внутри.

– В другой раз, – бросил коротко.

Жека ухмыльнулся и пошел дальше, попутно с кем то здороваясь.

Вокруг суетились люди: кто-то разминал шею, кто-то проверял бинты, кто-то нервно ходил взад-вперёд. В центре зала уже расчищали пространство – скоро начнётся первый бой.

Я расстегнул сумку, достал перчатки. Взгляд на мгновение замер на резинке, всё ещё находящейся на моем запястье. Я коснулся её, – крошечный кусочек ткани, такой неуместный здесь, среди всего этого.

Сделал глубокий вдох. Шум, голоса, запахи – всё отошло на второй план. Сейчас главное – бой. Здесь и сейчас. Никаких мыслей. Никаких воспоминаний. Только движение, реакция, сила.

Я вышел третьим. Зал гудел – не то от напряжения, то ли от предвкушения зрелища. Сегодня мой соперник был значительно крупнее меня: широкие плечи, массивные кулаки, стойка уверенная, почти вызывающая. Но я тоже не хилый – годы тренировок научили меня не пасовать перед габаритами. Сила – это хорошо, но скорость и тактика решают куда больше.

Бой начался. Я уворачивался, отступал, изучал его движения – как он переносит вес, как замахивается, где теряет равновесие. Он пытался достать меня прямыми ударами, мощными, но предсказуемыми. Я уходил в сторону, нырял под руки, провоцировал – и ждал. Ждал, пока он откроется.

Наконец, я уловил ритм. Понял, как он двигается: после каждого бокового удара чуть заваливается вперёд, на долю секунды теряя устойчивость. Этого было достаточно. Я стал наносить более резкие и грубые удары – короткие, хлесткие, рассчитанные на точность, а не на силу. Шаг за шагом я загонял его в угол, лишая пространства для манёвра.

И вдруг – вспышка. Перед глазами возникла Ева. Её взгляд, острый и насмешливый, словно она стояла сейчас у ринга и следила за мной. Вспомнился наш с ней «бой» – тот вечер, когда она ловко наносила удары и уворачивалась, а потом неожиданно упала мне на грудь. В тот момент я понял, что она стала моей – не физически, нет, а как-то иначе, глубже, чем я был готов признать.

Удар!

Я отшатнулся – соперник подловил меня в момент слабости, когда мысли унесли меня далеко отсюда. Боль обожгла скулу, вернула в реальность. На долю секунды я отрезвел, стряхнул наваждение. Ева – потом. Сейчас – только ринг, только противник.

Ожесточённость вспыхнула внутри, как искра, превратившаяся в пламя. Я рванул вперёд – не думая, не рассчитывая, а действуя на чистом инстинкте. Серия ударов, жёстких и точных, и вот он уже теряет опору, отступает, а я наседаю, не давая передышки. Последний хук – и он рухнул на мат со звуком падающего столба. Толпа взорвалась криками, но я уже не слышал их.

Я вышел с ринга, коротко кивнул организатору – жест, означающий, что на сегодня всё. Грудь тяжело вздымалась, пот стекал по вискам, но внутри бушевала странная пустота. Ева снова проникала в голову – её взгляд, её упрямая независимость. Я не мог этого прекратить. Мысли о ней отвлекали, ослабляли, делали уязвимым.

«Сегодня я не выйду живым, если продолжу так», – пронеслось в голове. Если эмоции возьмут верх, если я позволю им управлять мной – следующий бой может стать последним.

Забрал свои деньги – сумма вышла не такая большая, но до конца месяца точно хватит. Этого достаточно. Пора ехать. Я натянул куртку и направился к выходу, вдыхая холодный ночной воздух, пытаясь очистить разум.

Ева так ничего и не ответила. Экран телефона оставался чёрным – ни уведомления, ни короткого «ок», ни даже раздражённого смайлика. Ничего.

«Значит, в понедельник встретимся», – выдохнул я, откинувшись на спинку дивана. Пальцы сами собой коснулись резинки на запястье. Нелепая вещица. Но она была здесь, на моей руке, и от этого внутри что-то теплело. Я покрутил её, провёл большим пальцем по мягкой ткани, вдыхая едва уловимый аромат вишни – он всё ещё держался, будто Ева только что была рядом.

Сам того не заметив, я уснул на диване, с телефоном в одной руке и резинкой в другой. Сны были рваными, неясными – мелькание её взгляда, смех, какой-то разговор, обрывки фраз, которые я не мог уловить. Проснулся я посреди ночи, вздрогнул, огляделся, всё ещё пытаясь поймать ускользающий образ. Резинка по-прежнему была на запястье.

Всю неделю я не видел Еву. Она словно нарочно избегала меня и я никак не мог её поймать, будто сама судьба выстраивала между нами невидимые барьеры.

И словно назло, Войтов отменил своё собрание в понедельник – то самое, на котором мы точно должны были пересечься. Это было словно знак: мы не встретимся до конца недели. Наверняка.