Когда выбирает сердце

Каждый день казался длиннее предыдущего. Я ловил себя на том, что ищу её взглядом в толпе, прислушиваюсь к смеху в коридоре, задерживаюсь у дверей кабинетов – вдруг она рядом? Но её не было. Только воспоминания: её дерзкий взгляд, упрямый изгиб губ, тот момент, когда она выскочила из машины, хлопнув дверью. И эта резинка – мой единственный осязаемый след её присутствия.

Рустам

Эту пятницу я ждал как никогда сильно – с каким-то непривычным, почти тревожным нетерпением. Знал: после пар увижу её. Мысль эта пульсировала в голове весь день, мешала сосредоточиться, отвлекала от разговоров, заставляла невольно поглядывать на часы.

Ева не ответила на сообщение ни через день, ни через неделю. Я хмурился, перечитывал отправленное. Я не сказал ей ничего, что могло бы надолго её обидеть. Так в чём же дело? Что на этот раз? Может, она просто даёт понять, что, чтобы я ни делал, её это никак не интересует? Но тогда зачем было так резко обрывать общение – с этим хлопком дверью, с молчанием, которое теперь висело между нами?

Или, может, для неё всё выглядит так, будто я вообще ничего не сделал? Будто не ловил себя на мыслях о ней каждые пять минут?

А если она всё понимает – и своим молчанием даёт понять, что я ей неинтересен? Эта мысль царапала изнутри, задевала то, что я привык считать своей уверенностью. Я нравлюсь всем. Всегда нравился. Лёгкий флирт, короткие истории, улыбки в ответ – всё это работало безотказно. Так в чём же проблема Евы?

Может, дело как раз в том, что она не такая, как все? Не поддаётся стандартным правилам игры, не реагирует на привычные ходы. Её взгляд всегда был слишком прямым, слова – слишком честными, молчание – слишком многозначительным. Она не играла по моим правилам, и это одновременно раздражало и притягивало с какой-то почти болезненной силой.

Я провёл ладонью по волосам, выдохнул. В голове крутились варианты: написать ещё раз? Подойти напрямую? Сделать вид, что мне всё равно? Но ни один не казался правильным. Потому что в этот раз мне не было всё равно. Впервые за долгое время я не мог просчитать следующий шаг – и это выбивало из колеи.

– Рус, о чём думаешь? – Катя подсела ко мне и озабоченно хлопала ресницами, её голос прозвучал слишком громко для полусонной атмосферы аудитории.

– Ни о чём, – коротко бросил я, стараясь сохранить ровный тон. – Пересядь, пожалуйста, к себе. – Я поднял глаза на преподавателя: тот, уткнувшись в ноутбук, методично листал слайды презентации, и ему, похоже, было абсолютно безразлично, что происходит в аудитории.

– Его принцесса, видимо, снова зубки показала, – раздался сзади голос Лёхи. Я едва заметно поморщился.

Катерина непонимающе посмотрела сначала на Лёху, потом на меня, в её взгляде мелькнуло недоумение.

– Ты о чём? – произнесла она, чуть нахмурившись.

– Да так, не забивай свою светлую головку, – Лёха подмигнул мне и покрутил в руках ручку, явно наслаждаясь ситуацией.

– Не начинай, – я бросил на Лёху предостерегающий взгляд, прекрасно зная, что сейчас его понесёт: он обожал раздувать из мухи слона и делать многозначительные намёки.

– Да ладно тебе, – он поднял руки в примирительном жесте, но в глазах плясали озорные искорки.

– Так о ком вы? – Катя нахмурилась ещё сильнее и выжидающе переводила взгляд то на меня, то на Лёху. В её голосе зазвучали тревожные нотки.

– Не о тебе, Катерина, ты у нас золото! – отшутился Лёха и расплылся в ехидной улыбке, явно довольный тем, что сумел заинтриговать её.

– Рус? О ком говорит он? У тебя кто-то есть? – Я видел, как Катя начинает нервничать в глазах появилось то самое выражение – смесь любопытства и тревоги, будто она уже нарисовала в голове какой-то сценарий и теперь ждала подтверждения.

– Катя, сядь, пожалуйста, к себе, – я мягко, но твёрдо отодвинул её к краю скамьи, направляя к подругам на соседний ряд. – Спасибо.

Она на мгновение замерла, потом кивнула и, бросив на меня короткий взгляд, отошла к Рианне.

– Тебе обязательно было её довести? – я повернулся к Лёхе, стараясь говорить тихо, чтобы не привлекать лишнего внимания.

Лёха заржал, но тут же осекся, заметив мой серьёзный взгляд.

– Да я ничего же не сказал! Ты чё такой нервный, Рух? Я прав ведь, да? – он наклонился ближе, заговорщически понизив голос.

– Остановись, да, – Марат, сидевший рядом, стукнул Лёху по плечу. – Всё нормально, брат? – Он посмотрел на меня с искренним участием.

– Да, – я выдавил улыбку, стараясь показать, что всё в порядке. – Всё нормально.

– Если помочь как-то надо, говори – мы твою девчонку в ковёр, и разбирайтесь на здоровье, – Марат усмехнулся, пытаясь разрядить обстановку.

– Хорошо, спасибо, – я не выдержал и коротко рассмеялся, хотя внутри всё ещё бурлило.

Я снова посмотрел в сторону Кати: она уже оживлённо о чём-то разговаривала с Рианной, жестикулировала и время от времени бросала взгляды в нашу сторону.

Выйдя из аудитории, я глубоко выдохнул и направился к кабинету, где проводились кружки Войтова. Шаги гулко отдавались в пустом коридоре.

Я остановился у входа и облокотился о перила лестницы, невольно вглядываясь в каждый силуэт, появляющийся в конце коридора. Ждал Еву. Взгляд то и дело возвращался к двери кабинета, куда потихоньку начали стекаться ребята: кто-то громко смеялся, а кто-то как я нервно поглядывал на часы.

В этот момент телефон завибрировал в кармане – Катя. Что могло случиться за каких-то десять минут после окончания пар?! Внутри шевельнулось раздражение, но я всё же достал телефон и принял вызов.

– Слушаю, – ответил я, продолжая гипнотизировать дверь кабинета.

– Рус, ты помнишь, что должен мне? – её голос прозвучал слишком нежно, почти мурлычуще, и это сразу насторожило.

– Помню, – я невольно напрягся, пытаясь вспомнить, о чём речь. Долг?

– Может, сегодня сходим куда-нибудь? – в её интонации проскользнула надежда, будто она давно планировала этот момент и теперь ловила меня на слове.

«Только не сегодня», – пронеслось в голове. Но вслух сказал другое:

– Куда ты хочешь, скажи – я тебя свожу, – слова давались с трудом. Ехать с Катей сейчас совсем не хотелось, но и резко обрывать разговор не было смысла.

– Я тебе скину адрес, – ответила Катерина как-то слишком заговорщицки, с едва уловимой ноткой торжества в голосе. Будто она уже выиграла какую-то невидимую партию.

Я сжал зубы, сделал глубокий вдох и заставил себя ответить спокойно:

– Хорошо, тогда в восемь я приеду за тобой.

Отключив звонок, я убрал телефон в карман и снова посмотрел на дверь. Внутри всё сжалось в ожидании – напряжённом, почти болезненном. Почему её до сих пор нет? Каждая секунда тянулась, как минута, а гул голосов вокруг только усиливал это гнетущее чувство неопределённости.

Но тут же рядом, словно вихрь, промелькнула Ева – лёгкая, стремительная, с развевающимися волосами – и исчезла в дверях кабинета.

Сердце на мгновение сбилось с ритма. Я тут же пошёл следом, не раздумывая.

Ева была какая-то нервная, взвинченная – не такая, как обычно. Её плечи чуть подрагивали, пальцы гневно перебирали край столешницы, будто она пыталась выплеснуть через это движение всё скопившееся внутри напряжение.

«Что с ней происходит?» – мысленно спросил я. Она не смотрела на меня, полностью погрузившись в свои мысли. Но я заметил, как дрогнули её ресницы, как она на мгновение сжала губы – будто боролась с собой.

«Она когда-нибудь бывает спокойной? – мелькнула мысль. – Или на неё так стены университета действуют?»

Я сделал шаг ближе, но не стал сразу подходить вплотную – дал ей время, пространство. Наблюдал со стороны, пытаясь уловить хоть намёк на то, что творится у неё внутри. Её поза, сжатые кулаки, прерывистое дыхание – всё это кричало о каком-то внутреннем конфликте. В её движениях читалась борьба: то ли с собой, то ли с кем-то ещё, то ли со всем миром разом.

Я сел рядом с ней за соседний стул – не вплотную, оставляя дистанцию. От её взбешённого вида мне почему-то стало весело – эта смесь ярости и уязвимости выглядела до нелепого трогательной. Но вместе с тем я почувствовал облегчение, почти радость: она здесь.

– Как дела, боец? – я посмотрел на неё прямо, стараясь вложить в голос и мягкость, и поддразнивание одновременно.

Ева упрямо игнорировала меня – сидела, уставившись в одну точку, сцепив пальцы так, что костяшки побелели. Её грудь вздымалась чуть чаще обычного, а на виске билась тонкая жилка, будто отсчитывая удары какого-то внутреннего метронома. Казалось, она готова взорваться от напряжения – или, наоборот, вот-вот сломается, рухнет под тяжестью того, что давило на неё изнутри.

Она начала раскладывать на столе конспекты, распечатки, заметки – с особым рвением и грохотом, швыряя бумаги так резко, что они разлетались по столешнице. Каждый хлопок заставлял кого-то из ребят оборачиваться в нашу сторону. Войтов, поглощённый своим ноутбуком, на мгновение поднял взгляд, и снова уткнулся в экран.

Стараясь меньше привлекать внимание, я опёрся головой о ладонь и чуть придвинулся ближе. В воздухе повисло напряжение – густое, почти осязаемое. Я глубоко вдохнул, подбирая слова, и решил спросить напрямую:

– Я тебя чем-то обидел?

– Нет, – бросила Ева, всё так же старательно избегая моего взгляда.

– А что тогда с лицом? – не сдавался я. Было слишком очевидно, что она на что-то злилась – и это «что-то» явно имело ко мне какое-то отношение.

– Всё стабильно, что пристал? Заняться больше нечем? – почти выкрикнула Ева, и её голос эхом отразился от стен кабинета. Несколько ребят обернулись уже открыто, кто-то удивлённо приподнял бровь.

Я дождался, пока все снова займутся своими делами, и спокойно ответил:

– Мы же напарники, – произнёс я, стараясь говорить так, чтобы она услышала не упрёк, а искреннюю заботу. – Я переживаю за тебя.

Она наконец подняла глаза и посмотрела прямо на меня.

– Со мной всё прекрасно, – ответила Ева твёрдо, но голос чуть дрогнул на последнем слове.

«Пусть успокоится, – решил я про себя. – Потом поговорим. Когда буря уляжется».

Я отвлёкся от мыслей про Еву – экран телефона вспыхнул уведомлением: Катерина прислала адрес, куда её сводить. Ресторан на набережной, с панорамным видом на город – из тех мест, куда могли попасть только те, у кого либо много денег, либо много связей. Я не удивился ни капли. Короткий «Ок» ушёл в чат.

– Тебе не пять лет, чтобы у девчонок резинки от волос забирать, – резко прозвучал голос Евы. Она кивнула в сторону моего запястья. – Сними её.

Я оторвался от экрана телефона, перевёл взгляд на резинку – бежевую, с вышитыми розовыми бантиками. Чуть покрутил её на запястье, ощутив под пальцами мягкую ткань. Затем поднял глаза на Еву.

Она сидела, облокотившись о кресло, в нарочито расслабленной позе, но что-то в её взгляде выдавало напряжение. Смотрела на меня странно – так, будто впервые видела. В этом взгляде читалось и раздражение, и что-то ещё, неуловимое, будто она сама не могла разобраться в своих чувствах.

Захотелось коснуться её – провести пальцем по линии скулы, убрать прядь волос за ухо, поймать этот противоречивый взгляд и удержать его. Она всем своим видом показывала, что ей неприятно со мной находиться, но отчего-то меня тянуло к ней сильнее, чем должно было быть. Будто невидимая нить связывала нас, и чем дальше Ева пыталась отстраниться, тем сильнее она натягивалась.

– Меня всё устраивает, – сказал я, наклоняясь к ней через стол. Голос прозвучал тише, чем я планировал, но твёрдо. Не раздумывая, продолжил: – Но я могу её вернуть тебе. Попроси меня.

Я знал, что она не станет этого делать. Но выводить её из себя тоже приносило странное удовольствие – наблюдать, как меняется выражение лица, как на щеках появляется лёгкий румянец, как в глазах вспыхивает искорка эмоций, которую она так старательно пыталась скрыть.

Значит, она что-то испытывает. И это не просто напускная холодность или безразличие. Осталось только узнать наверняка – что именно.

– Оставь себе, у меня есть другая, – бросила она коротко и тут же отвернулась, будто разговор был исчерпан.

Ева явно была чем-то недовольна, но старалась скрыть это от меня. Я пытался вспомнить хоть что-то, чем мог её обидеть, но на ум ничего не приходило. Может, дело вовсе не во мне? Или я просто не заметил какой-то мелочи, которая для неё оказалась важной?

Краем глаза я заметил, как она украдкой поглядывает на меня – быстрый, почти незаметный взгляд, тут же отведённый в сторону, будто пойманный за руку ребёнок. При этом Ева старательно делала вид, что внимательно слушает Войтова, который что-то объяснял.

И когда Валентин Эдуардович, воодушевлённый ходом обсуждения, начал задавать ей вопросы по нашей теме для конференции, девчонка выпустила коготки. Словно кошка, загнанная в угол, она не сдерживалась – просто выносила свою злобу на преподавателе, и мне даже стало как-то жаль мужика.

Он закидывал её вопросами один за другим: то просил раскрыть тезис подробнее, то указывал на противоречивые аргументы, то предлагал рассмотреть вопрос с другой стороны. Его тон оставался ровным, почти доброжелательным, но настойчивость не ослабевала.

Напряжение в кабинете нарастало. Я видел, как Ева всё сильнее сжимает ручку под столом – та щёлкала в её пальцах с тревожной частотой, будто отсчитывая секунды до взрыва. В голосе проскальзывали резкие нотки, интонация становилась всё более колючей, а ответы – всё короче и язвительнее.

В какой-то момент мне показалось, что Валентин Эдуардович и сам пожалел, что начал этот диалог. Его улыбка стала натянутой, а взгляд – настороженнее. Он чуть откинулся на спинку стула, словно инстинктивно увеличил дистанцию, но отступать не собирался.

Пытаясь как-то остудить её пыл и сгладить ситуацию, я стал добавлять короткие реплики, чтобы переключить внимание на себя. То кивал, как идиот, с преувеличенным пониманием, то дополнял ответы Евы, давая ей пару секунд, чтобы успокоиться. Я старался говорить спокойно, взвешенно, подбирал слова так, чтобы не спровоцировать новую вспышку, но при этом поддержать разговор.

– На самом деле, здесь можно рассмотреть ещё один аспект, – вставил я, когда Ева запнулась на полуслове. – Например…

Но, несмотря на мои старания и благие намерения, Ева прошлась и по мне в своей язвительной манере:

– Без твоих познаний мы бы не разобрались, – бросила она, не глядя в мою сторону.

От этих слов я на мгновение почувствовал себя школьником в кабинете директора – пойманным на какой-то глупости, растерянным и слегка пристыженным. Валентин Эдуардович слегка приподнял брови, будто удивился такой резкости, а я решил: хватит. Раз она не собирается останавливаться – и, по всей вероятности, это приносит ей удовольствие, – больше я не стану встревать.

В кабинете повисла пауза. Напряжение, только-только начавшее рассеиваться, снова сгустилось в воздухе, стало почти осязаемым. Мы трое замерли в этом странном треугольнике: Ева – с пылающими щеками и сжатыми губами, Валентин Эдуардович – с выражением терпеливого ожидания, я – с упрямым нежеланием продолжать эту игру.

Прервал молчание какой-то паренёк – он сидел в дальнем углу, листал какие-то распечатки и, похоже, вообще не разбирался в теме обсуждения.

– А мы точно должны выступать вдвоём или мы все сразу выйдем? – спросил он, оглядывая всех с искренним недоумением.

Его наивный вопрос разрядил обстановку мгновенно. Кто-то усмехнулся, кто-то вздохнул с облегчением, а Самира, сидевшая рядом, прикрыла рот рукой, чтобы не рассмеяться в голос. Валентин Эдуардович кашлянул, провёл рукой по волосам и вернулся к разбору программы мероприятия – и больше не обращался ни ко мне, ни к Еве.

Наконец Войтов в своей манере попрощался со всеми, объявив об окончании кружка, спустя почти два часа. Его голос, обычно ровный и чуть ироничный, прозвучал чуть громче обычного – словно ставил точку в затянувшемся дне.

Все стали быстро собираться: переговариваясь, подхватывая рюкзаки, перебрасываясь последними фразами. Стулья скрипели, бумаги шуршали, голоса сливались в гулкий фоновый шум.

Ева тоже неспешно собрала бумаги и двинулась в сторону выхода. Она удалилась из кабинета ни на секунду не задерживаясь, словно хотела показать, что произошедшее её не задело. Но я-то видел: её плечи чуть напряжены, шаг чуть резче обычного, а пальцы всё ещё слегка подрагивают – будто она до сих пор держала в них ту злополучную ручку.

Я дождался, пока большинство выйдет, и подсел к Войтову. Он уже складывал свои материалы в папку, но, заметив меня, замер и поднял глаза.

– Валентин Эдуардович, – начал я, стараясь говорить ровно, – почему вы решили меня с ней поставить в пару?

Войтов чуть приподнял брови, откинулся на спинку стула и посмотрел на меня с какой-то насмешливой проницательностью – так, будто знал что-то, чего не знал я.

– С Антиповой? – переспросил он. – Вы отлично справляетесь, или есть какие-то проблемы?

– Нет, – я пожал плечами, стараясь не выдать внутреннего напряжения. Мне хотелось услышать что-то более объективное, какой-то ключ к пониманию. – Просто интересно.

Войтов слегка улыбнулся, отложил папку и скрестил пальцы на столе.

– Ева умеет смотреть на вещи с разных сторон, – начал он, подбирая слова. – У неё есть двойственность мнения. Люди часто смотрят на мир под своим «правильным» углом, а она трактует ситуацию всегда со всех сторон и не делает вывода совершенно однозначного. Вы разве сами не замечаете этого? То, как она может рассуждать на темы и выводить их на другую сторону, которую вы даже не предполагали, – это увлекательно. Я советую вам побольше разговаривать.

Я нахмурился, пытаясь осмыслить сказанное.

– А при чём здесь я? – спросил я, всё ещё не понимая.

Войтов откинулся на спинку кресла, посмотрел куда-то вдаль, будто видел то, что скрыто от меня, и ответил:

– Вы – нечто отрезвляющее. Несмотря на все ваши поступки и недисциплинированность, вы можете рассуждать и делать выбор. Того, чего боится сделать Ева. Она не выбирает – она ждёт, когда ситуация произойдёт без её участия, отчасти в надежде на лучший исход. Не то чтобы она нерешительна… Просто ей в партнёрстве с вами придётся сделать какой-то выбор и сделать шаг. Вы как катализатор. Без вас она может так и остаться в этом состоянии ожидания.

Его слова повисли в воздухе. Я переваривал их, чувствуя, как внутри что-то сдвигается. Всё это время я думал, что проблема в её злости, в её резкости, в том, как она отталкивает меня. А оказывается, дело в другом. Она не отталкивает – она боится. Боится сделать шаг, боится ошибиться, боится взять на себя ответственность.

– Понятно, – произнёс я наконец, хотя на самом деле ничего ещё не было до конца ясно.

Войтов кивнул, будто удовлетворённый моим ответом, и поднялся из-за стола.

– Подумайте над этим, – бросил он напоследок и направился к выходу.

Я кивнул и стал спускаться вниз – ступени глухо отзывались под шагами, а в голове всё ещё крутились слова Войтова. Время близилось к восьми: придётся сразу ехать за Катей. Мысль об этом отозвалась в груди неприятным осадком – сегодня мне хотелось совсем другого.

Подойдя к гардеробу, я замер на мгновение: у вешалок стояла Ева. Она тянулась за своей курткой – изящно, чуть привстав на цыпочки, и в этом простом движении было столько естественной грации.

Я приблизился почти вплотную. В воздухе разливался её аромат – лёгкий, едва уловимый шлейф вишни и чего-то ещё, своего, только ей присущего. И вдруг я отчётливо понял: никуда не хочу ехать. Ни к Кате, ни куда-либо ещё. Хочу схватить её в охапку, перенестись в тот вечер – в тишину, в полумрак комнаты, где на диване она лежала бы у меня на коленях, а я перебирал бы её волосы…

Не осознавая до конца, что делаю, я перехватил её запястье. Ева вздрогнула от моего прикосновения – резко, инстинктивно, – и повернув голову, уткнулась в мою грудь.

Близость оглушила. Её дыхание участилось, я чувствовал его сквозь ткань рубашки – тёплое, неровное. Она так сладко пахла… Этот запах действовал на меня сильнее, чем что-либо: затмевал разум, разжигал внутри что-то первобытное, горячее. Хотелось прижать её крепче, ощутить, как её руки обвивают мою шею, услышать тихий вздох где-то у самого уха.

Мы замерли – два сердца, бьющиеся в такт, два дыхания, смешивающиеся в одном пространстве. Время остановилось. В этом мгновении не было ничего, кроме нас, только она, её дрожь в моих пальцах и этот безумный, всепоглощающий порыв быть ближе.

– Так значит, резинка не нужна? – слова нашлись сами собой, и я едва коснулся её щеки – лёгким, почти невесомым движением, будто проверял, насколько тонкой стала грань между нами.

– Что тебе надо? – Ева нахмурилась, и я почувствовал, как она напряглась всем телом – словно натянутая струна, готовая лопнуть от малейшего прикосновения.

«Что же сейчас и проверим, – пронеслось в голове, – настолько ли я ей неприятен?»

– Есть одна проблема, и ты можешь её решить, – я поднял взгляд на куртку, за которой прятался её розовый шлем с ушками. Эта деталь, – вдруг добавила всему происходящему какой-то особой остроты, разжигая во мне ещё большее желание. Я подвинул Еву ближе к стене, не отпуская её руки – осторожно, но уверенно, без возможности вырваться.

– Отпусти сейчас же, – прошипела она, и в голосе прозвучала сталь, но я уловил и что-то ещё – дрожь, едва заметную, но оттого ещё более волнующую.

– Или что? – я приблизился вплотную к её лицу. Теперь я мог с точностью сказать: её сердце билось чаще – я чувствовал это через тепло её кожи, через прерывистое дыхание. Адреналин? Испуг? Или что-то другое? Её запах – вишня, кислая, терпкая – проникла под кожу, затуманивая разум.

– Я ударю, – она попыталась высвободить руку, но я ловко перехватил обе её кисти и завёл их за спину – так, чтобы не смогла вырваться. Не грубо, но твёрдо.

– А дальше? – я довольно улыбнулся, но в этой улыбке не было насмешки – только азарт, первобытный и жгучий.

"Чем ты меня порадуешь?» Мысль промелькнула в голове. Она сейчас в моей власти и никуда не сбежит.

В горле пробежала волна жара, а в груди разрасталось необъяснимое, почти острое желание – коснуться её не просто рукой, а всем собой, слиться с ней в этом мгновении.

Она не вырывалась, лишь повторила шёпотом:

– Отпусти…

И от этого тихого, почти беззащитного «отпусти» у меня сорвало крышу. Я наклонился ближе – стремительно, неотвратимо, так, чтобы она не успела увернуться. Обхватил её губы – тёплые, мягкие, податливые, без намёка на сопротивление. От прикосновения по телу пробежала новая волна желания – горячая, всепоглощающая.

Тепло её губ обожгло меня, а её податливость сводила с ума, на мгновение лишила способности соображать. В голове вспыхнуло: я готов прямо сейчас увезти её подальше, спрятать от всего мира и не отпускать ни на секунду.

Но тут же её руки упёрлись в мою грудь – мягко, но решительно, пытаясь разорвать поцелуй. Я не отступил – напротив, поцелуй стал глубже, увереннее, и это окончательно сбивало с толку.

Ева не отвечала. Совсем. Перестала сопротивляться, замерла – и меня окутало разочарование, горькое, колючее. Что с ней не так? Я же видел – в первые секунды она не была против, в её глазах мелькнуло что-то, что я принял за отклик. Но теперь – пустота, отстранённость, будто она ушла куда-то далеко, оставив здесь только тело.

Я отстранился, пытаясь привести себя в чувства. Дыхание сбилось, в висках стучало, а внутри всё горело от смеси желания и растерянности. Посмотрел в её глаза – она испуганно смотрела на меня, и я не знал, что творится в её голове. Страх? Смятение? Отвращение?

– Отпустил, – хрипло произнёс я, отпустил её руки и отступил на шаг. Взял куртку и не желая больше видеть этот взгляд – ни её разочарования, ни испуга, ни чего-либо ещё, что могло бы окончательно выбить меня из колеи.

Не оборачиваясь, направился к выходу. Дверь хлопнула за спиной, отрезая нас друг от друга.

Выйдя на улицу, я направился к машине. Морозный воздух обжигал лёгкие, отрезвлял, но полностью не отпускало. Я чувствовал, что она сводит меня с ума.

Ева. Её взгляд – как у загнанного зверька, испуганный, настороженный, – не выходил из головы. Ни единого намёка на желание или удовлетворённость. Только страх и растерянность там, в глубине её глаз. И это резало куда больнее, чем любой открытый отказ.

Достав из кармана вибрирующий телефон, я взглянул на экран: Катя. Не раздумывая, сбросил вызов и завёл машину. Двигатель зарычал, отзываясь на моё внутреннее напряжение.

Машинально достал пачку из кармана брюк и затянулся – дым смешался с морозным воздухом, образуя причудливые спирали. Все еще находясь в странном ощущении пустоты я не заглушая двигатель машины, направился обратно к университету. Не доходя до здания я остановился.

Ева вышла на улицу. Остановилась, подняла голову к серому зимнему небу, и глубоко вдохнув, с ее губ вырвалось облачко пара. В этом простом жесте было столько тихой, почти неприметной красоты, что у меня перехватило дыхание. Она стояла так несколько секунд – хрупкая, одинокая, какая-то… уязвимая.