Бог, который возненавидел мир

Глава 6. Верхние Сосны

Павел Ратников положил рядом распечатки двух соседних кадров. На первой мальчик падал под автобус. На второй автобус уже стоял поперёк улицы. Водитель не успевал затормозить. Между кадрами не было промежуточного движения. Министр государственной безопасности Северии привык спрашивать, кто отвечает за случившееся. На этих кадрах некого было даже вызвать на допрос.

Позже ему принесли подборку из семнадцати видеозаписей. Три записи содержали одного и того же мужчину, но только на одной можно было различить его походку. Ещё одна показывала спасение ребёнка у плиты. К видео с собакой прилагалось лишь свидетельство хозяйки. Остальные записи оказались подделками: на одной даже сохранился логотип программы для монтажа. Ратников отложил их в отдельную стопку.

— Что мы знаем о нём, кроме того, что он вмешивается? — спросил Ратников.

Полковник пожал плечами.

— На этих записях — ничего. Он не требует денег, не оставляет контактов.

— Он появляется там, где случается беда. Это ещё не доказательство тщеславия.

— Тогда зачем нам психологический профиль?

— Чтобы знать, на что он ответит. И чтобы не принять догадку за факт.

Через час аналитик принёс черновик профиля: мужчина, тридцать — сорок лет, вероятно женат, средний доход, склонен к сочувствию, избегает публичности. Ратников пролистал две страницы. В черновике не было ни одной ссылки на источник. Он закрыл папку.

— По этому описанию можно задержать полгорода.

— У нас мало данных.

— Тогда проверяйте записи, а не сочиняйте характер.

К вечеру Ратников всё же подписал приказ об учениях в приграничном посёлке Верхние Сосны. В приказе стояли слова «проверка готовности к эвакуации»; в секретном приложении — «наблюдение за возможным вмешательством». Полковник вернулся с документом и указал на пункт о сиренах: пожилые жители и дети не знали, что тревога учебная.

— Поставьте медиков у станции. Если начнётся давка — немедленно прекращайте учения, — сказал министр, не поднимая глаз от подписи.

— А если вмешательства не будет?

— Тогда мы узнаем лишь то, что он не явился. Не путайте это с доказательством.

Пока в министерстве готовили ловушку, Артём выбирал молоко в супермаркете. Лера прислала сообщение: «Возьми обычное, не то, которое вчера купил. И не забудь хлеб». Он открыл присланную Лерой фотографию: нужная пачка была обведена маркером. Нашёл такую же. После вчерашнего разговора он цеплялся за возможность выполнить хотя бы эту просьбу без объяснений.

В телефоне всплыло уведомление о срочной эвакуации посёлка Верхние Сосны. Сообщение требовало освободить автобусную станцию. Причина — «угроза безопасности». Артём попытался выяснить, кто отправил предупреждение, и увидел внутренний вариант приказа: «учебное оповещение». Жителям эту строку не показали. Артём закрыл глаза и увидел площадь: пустые автобусы, полицейские машины, несколько пожилых людей на скамье. Никаких летящих снарядов. Только оператор беспилотника в тёмной комнате и приказ не нажимать кнопку до особого сигнала.

Артём не увидел признаков удара. Зато увидел приказ с двумя разными формулировками: одной для жителей, другой для начальства. Этого оказалось достаточно, чтобы он разозлился.

Первым желанием было наказать тех, кто придумал спектакль. Найти человека за столом, заставить его испытать страх каждого жителя посёлка. Вторым — доказать, что его нельзя использовать. Он представил, как все экраны министерства одновременно гаснут и на них появляется фраза: «Я вас вижу».

На станции девочка тянула бабушку к остановке, а та всё шарила рукой под скамейкой. «Варежка, подожди», — повторяла бабушка. Девочка плакала; мимо пробегали взрослые с сумками. Артём вспомнил, как Миша вчера звал его посмотреть на автобус, а он отмахнулся, не отрываясь от переписки с Никой.

Артём вернул варежку под ладонь бабушки. Потом отключил сирены, не дождавшись, пока организаторы объявят окончание тревоги. Люди замерли, не понимая, разрешено ли возвращаться. На экране заблокированного телефона Ратникова появилось сообщение: «Это ваши учения? Объясните людям, что опасности нет». Артём не оставил подписи.

В кабинете министра сообщение светилось на аппарате, не подключённом к сети. Ратников перечитал его трижды.

— Как он получил доступ к этому аппарату? — спросил полковник.

— Сначала выясните, кто знал номер, — сказал Ратников. — И свяжитесь с главой посёлка. Пусть объяснит людям, что произошло.

Ратников попросил открыть список жителей столицы, подходящих под профиль. Он не знал имени Артёма. Теперь у него была лишь рабочая гипотеза: неизвестный реагировал на чужой страх. Ратников приказал не заносить её в графу «установлено».

⁂

К третьему часу переговоров в Вальдене у переводчицы Ирины заболела челюсть. Она уже дважды произнесла по просьбе разных делегаций одну и ту же фразу: «Мы оставляем за собой право на ответные действия». В первый раз её произнесли северяне. Во второй — рутенцы. Ирина перевела обе без единой ошибки.

За стеклом переговорной рабочие разворачивали складные кровати: в гостиницу привезли детей из приграничного посёлка. Внизу плакала девочка в чужой куртке. Кто-то потерял список пассажиров, и воспитательница ходила от кровати к кровати с ручкой и бумажкой.

В зале тем временем спорили о прежнем исчезновении снаряда и о новом происшествии в Верхних Соснах. Никто не мог доказать, что события связаны. Тем не менее обе делегации уже пытались записать неизвестного на сторону противника. Представитель Союза требовал международную комиссию. Северийский посол возражал, что комиссия нарушит суверенитет. Рутенский делегат потребовал убрать слово «спаситель» из протокола.

Ирина отлучилась за водой. В коридоре уборщица пыталась провести тележку мимо двух охранников. Один не пропускал её: во время заседания никто не должен был входить в служебную часть здания.

— Внизу сорок детей. Одеял двадцать шесть. Мне надо пройти, — сказала уборщица.

Охранник показал на табличку «ПРОХОД ЗАПРЕЩЁН».

Артём видел всё из кухни своей квартиры. На столе лежали квитанция за электричество и Мишин рисунок: три человечка под огромным солнцем. Артём слышал, как посол назвал эвакуацию «неприоритетным вопросом». Он решил, что заставит их хотя бы сорок минут провести без советников и готовых формулировок. Связь погасла. Замки переговорной щёлкнули. Артём не спросил, согласны ли находившиеся внутри люди участвовать в его уроке.

Сначала делегаты кричали на охрану. Потом звонили по неработающим телефонам. Северийский посол ударил по двери ладонью и рассёк кожу о металлическую накладку. Ирина достала из сумки платок, перевязала ему руку. Рутенский представитель молча подвинул стакан воды.

— Откройте дверь! У переводчицы приступ! — крикнул посол в пустоту.

Ирина действительно села на пол: боль в челюсти перешла в судорогу, а воздуха в душной комнате стало не хватать. Артём увидел это только после крика. Он включил вентиляцию, но дверь пока не открыл. Ему было стыдно отступать на глазах у тех, кого он решил проучить. На кухне Лера поставила перед ним тарелку остывшего супа. Он не обернулся.

— Почему у них не открываются двери? — спросила Лера. Она смотрела на экран его телефона.

— Я хотел, чтобы они перестали читать бумажки и услышали друг друга.

— Ирина там задыхается. Ты это видишь?

Внизу, в гостинице, уборщица отдала охраннику тележку с одеялами. Тот повёз её сам, потому что его напарник наконец открыл дверь.

Артём открыл замок. Прошло одиннадцать минут, не сорок. Ирина вышла первой, опираясь на плечо охранника. Переговоры остановили для медицинской помощи. Позже рутенский представитель увидел детей на раскладушках и потребовал включить их вывоз в повестку. К вечеру стороны согласовали коридор для гражданских из трёх районов. Никто не назвал запертую дверь причиной соглашения; в протоколе её не было.

Ночью в Верхних Соснах взорвался автобус, перевозивший людей после тревоги. Погибли одиннадцать человек. Следователи ещё не знали, было ли это нападение, неисправность или чей-то умысел. На экране телефона Артёма появилась новость: «Переговоры приостановлены после взрыва». Он прочёл её дважды: утром он сам выключил сирены в этом посёлке. Потом пришло другое — от Леры из соседней комнаты: «Ты поел?»

Он набрал ответ, стёр его и снова открыл список погибших. Возле имени водителя значилось: «Двое детей». Артём долго смотрел на эти слова. На кухне суп покрылся тонкой плёнкой жира.

⁂

Наблюдатель появился, когда Артём мыл тарелку. Вода остановилась на полпути от крана до раковины. За окном неподвижно висел голубь, похожий на плохо сделанную игрушку. Лера спала. Миша сопел в своей комнате, прижимая к груди красный экскаватор.

— Ты обещал не трогать мою семью, — сказал Артём, не оборачиваясь.

— Они спят. Я к ним не прикасался.

Голос не имел направления. Он возникал там, где человек привык слышать собственные мысли.

— Тогда зачем пришёл?

— Ты снова спрашивал, как остановить войну.

— Я не звал.

— Я слышал вопрос. Это не значит, что у меня есть ответ.

Артём закрыл кран. Вода осталась неподвижной.

— Почему исчезла Лиза?

— Я не знаю, связаны ли эти события.

— Не играй словами. Я остановил снаряд. Девочка исчезла. Это обмен?

— Ты видел девочку и видел снаряд. Между ними есть время. Остального ты пока не знаешь.

Артём ударил кулаком по столешнице. Дерево не треснуло — он бессознательно удержал его целым.

— Ты дал мне это. Почему теперь я должен разбираться один?

— Потому что решения принимаешь ты.

— Зачем тогда всё это?

— Я хотел увидеть, что ты сделаешь.

— Значит, мы для тебя опыт?

— Ты не спрашивал послов, хотят ли они оставаться взаперти. Я тоже не спрашивал тебя, хочешь ли ты силы.

Артём почувствовал, как к горлу подступает ярость. Он мог разрушить кухню, город, планету. Он не мог добиться от этого голоса прямого ответа.

— Я остановлю войну, — сказал он. — И никто не сможет мне помешать.

— Ты только что запер людей в комнате.

— На фронте перестанут стрелять.

— А автобус?

— Я найду способ. Чтобы больше никто...

Вода из крана внезапно упала в раковину. Голубь взмахнул крыльями. В коридоре щёлкнул ночник.

— Сначала узнай имена тех одиннадцати, — сказал Наблюдатель.

И исчез.

Артём долго стоял перед пустой раковиной. Потом вернулся в спальню и лёг рядом с Лерой. Она во сне нашла его руку и прижала к себе. Он хотел разбудить её, рассказать о разговоре, спросить, что делать. Вместо этого слушал её дыхание и думал о слове «все».

Утром он попросил на работе отпуск. Начальник удивился: до квартального отчёта оставалось четыре дня. Артём сказал, что семейные обстоятельства. Это была правда, хотя начальник понял её неправильно.

В метро, на той самой линии, где всё началось, Артём закрыл глаза. Он увидел карту фронта — не схему с цветными стрелками, а миллионы отдельных человеческих намерений. Солдат, который хотел вернуться домой. Командира, боявшегося приказа об отступлении. Медсестру, прятавшую хлеб для пациентов. Политика, проверявшего рейтинги. Мать, которая каждый вечер оставляла свет в комнате пропавшего сына.

Он остановился на мысли, что мог бы заставить каждого из этих людей отказаться от оружия. Вспомнил Леру, требовавшую не трогать её память. Он не изменил ни одной мысли. Пока.

Вместо этого он выбрал все орудия, все боевые дроны, все ракеты и все боеприпасы, направленные на людей в зоне войны. Он увидел металл как сеть точек под землёй и над облаками. Несколько минут проверял, где боеприпасы лежали рядом с больницами и жилыми домами. Потом изменил их устройство. Артём не спросил ни военных, ни жителей, что произойдёт, когда армии останутся без привычной защиты.

Ничего не взорвалось. Не было вспышки и звука. На сотнях позиций оружие превратилось в неподвижный серый материал, похожий на камень. Снаряды в складах стали гладкими цилиндрами без заряда. Боевые беспилотники мягко опустились на землю. На экранах командных пунктов посыпались сообщения об отказах систем.

Артём открыл глаза. Поезд всё так же шёл между станциями. Рядом женщина ругала подростка за громкую музыку. Кто-то читал новости. Никто в вагоне ещё не знал, почему на фронте замолчали орудия.

Через шесть минут первые военные позвонили в столицы. Через одиннадцать минут появились сообщения о массовых отказах вооружения. Через двадцать три минуты политики заговорили о диверсии. Через сорок минут враждующие стороны обвинили друг друга в нарушении договорённостей, которых не существовало.

Артём вышел из метро и увидел, как на рекламном экране над площадью появилось экстренное сообщение. Диктор говорил о событии, не имеющем прецедентов. На мгновение Артёму показалось, что он сумел сделать невозможное.

Он достал телефон. От Леры пришло сообщение: «Миша спрашивает, когда папа придёт. Купи хлеб».

Он улыбнулся и написал: «Скоро. И хлеб куплю».

А через секунду пришло другое сообщение, без номера отправителя:

«Ты обезоружил солдат. Ты не обезоружил причины».

Артём смотрел на экран, пока буквы не исчезли сами собой. Потом поднял голову. На площади люди уже собирались у новостного табло. Одни обнимались. Другие кричали, что это ловушка. Третьи требовали немедленного возмездия.

Он стоял среди них с телефоном в руке. Люди требовали объяснений, а он уже прикидывал, что придётся сделать завтра.

⁂

Интерлюдия. Первые сорок восемь часов

Из оперативной сводки международной наблюдательной миссии: «Прямые артиллерийские столкновения на основных участках фронта прекратились. Подтверждены случаи отказа вооружения у всех сторон. Причина не установлена».

Из выступления президента Рутении: «Мы приветствуем прекращение огня, но не согласимся на мир, навязанный неизвестной силой без гарантий безопасности и восстановления справедливости».

Из заявления правительства Северии: «Внешнее вмешательство в оборонный потенциал государства является актом агрессии независимо от отсутствия непосредственных жертв».

Из пресс-релиза Союза Атлантических Республик: «События требуют создания международного механизма контроля над технологиями, способными нарушать фундаментальные принципы стратегического сдерживания».

Из дневника медсестры в Тихоборе: «Сегодня не привезли ни одного раненого с передовой. Мы не знали, что делать с освободившимися койками. Потом я поняла: впервые за два года у нас есть время вымыть окна».

Из анонимного комментария под видеозаписью остановившегося танка: «Если кто-то умеет так делать, почему он ждал столько лет?».

Ника Орлова распечатала все шесть документов и положила рядом. Её редактор требовал заголовок «Чудо мира». Ника написала другой: «Кто отвечает за чудо?».

В первые двое суток Павел Ратников распорядился собрать сведения о мужчинах, недавно бравших отпуск без объяснения причин, и о людях, замеченных рядом с необъяснимыми спасениями. Он не верил, что сила находится в руках государства. Он уже видел, как ведомства делили между собой даже чужую информацию. Теперь им предстояло делить то, чего ни одно из них не понимало.

В квартире Ведениных Миша выкатил из-под стола автобус, который они с отцом чинили в день сирены. Колесо всё ещё держалось, но машина застревала на стыке ковра и паркета.

— Пап, он не может через гору, — сказал Миша.

Артём мог одним движением выровнять пол во всей квартире. Вместо этого сложил из журнала пологий съезд.

— Теперь попробуй.

Миша толкнул автобус. Тот проехал через бумажный мост, зацепился за край и остановился.

— Ты придержи, — попросил сын.

Артём потянулся к игрушке, но Миша уже поправил журнал сам.

— Не надо. Я сам.

Автобус пересёк стык. Артём не стал говорить сыну, что мог бы убрать эту преграду навсегда.

Часть II. Спаситель

Глава 7. Чужие аплодисменты

Поначалу благодарности помещались в почтовый ящик: письма, фотографии, неумелые детские рисунки. Артём открывал их вечером, сидя на кухне рядом с Лерой. Один мальчик прислал фотографию восстановленного школьного окна. На обороте его мать написала: «Теперь он снова спит у стены, а не под столом».

Артём показал письмо жене. Лера долго смотрела на снимок, потом спросила, сколько ещё школ осталось без стёкол. Он назвал число. Число было точным. Такие вещи он теперь узнавал без труда.

— Вчера в школе заклеивали окна скотчем, — сказала Лера. — В соседнем корпусе до сих пор нет стекла.

— Я видел.

— И что ты собираешься делать?

Он уже составил мысленный список причин ничего не менять: непредсказуемые последствия, ответственность властей, необходимость выбирать. Лера перевернула фотографию. На обороте рядом с подписью матери остался след от детского пальца, испачканного краской.

На следующий день он восстановил окна в ста сорока школах. В одной из них директор отменил заявку на стекло, а поставщик потребовал оплатить уже изготовленные рамы. Артём увидел письмо с претензией и отложил его: после спасённых детей оно казалось мелочью. А затем в одном из городов увидел, как губернатор открывает отремонтированную им больницу, благодарит собственную администрацию и обещает продолжить программу. Артём не вмешался. Но вечером пересмотрел запись три раза. На четвёртый раз он остановил запись на аплодисментах. Губернатор улыбался в камеру. Артём представил себя рядом с губернатором — так отчётливо, что перемотал запись назад. Он открыл сообщение матери школьника и перечитал благодарность, пока не убедился, что в ней достаточно ясно названо, кому обязаны спасением. Он закрыл сообщение. Через минуту открыл снова.

Когда Лера спросила, почему он не идёт спать, он ответил: «Они опять врут». Он не уточнил, что имел в виду человека на экране, а не саму ложь. Лера не стала уточнять, о ком он говорит.

В первый день мира хлеб в магазине возле дома Ведениных подорожал на двенадцать процентов.

Артём заметил новую цену не сразу. Он стоял перед полкой, держал в руках батон и слушал, как две женщины спорили о случившемся на фронте. Одна говорила, что солдаты теперь вернутся домой. Другая отвечала, что домой вернутся только те, кому разрешат.

Одна из женщин пересчитала монеты в ладони и вернула хлеб на полку. Артём посмотрел на ценник ещё раз.

Кассирша пробила хлеб и спросила, не желает ли он пожертвовать мелочь пострадавшим. Вчера он остановил тысячи орудий. Сегодня положил в пластиковый ящик сорок рублей и почувствовал себя мошенником.

На улице шёл мелкий дождь. Машины ползли вдоль домов, фары дробились в лужах. На рекламном экране выступал президент Северии: «Мы не позволим никому лишить страну права на защиту». Артём остановился.

Ему хотелось спросить у экрана, от кого именно тот собирался защищаться теперь, когда пушки не стреляли.

Но человек на экране говорил с выражением лица, которое не предполагало вопросов.

Дома Лера встретила его у порога.

— Ты видел, что творится?

— Видел.

— В школе половина родителей обсуждает, когда начнётся новая мобилизация. Другая половина записалась на молебен в честь неизвестного спасителя.

— Директор запретил обсуждать это с детьми, — продолжила Лера. — А завтра велел провести урок о мире. Я спросила, что отвечать, если дети спросят о погибших. Он сказал: «По утверждённой программе».

Артём засмеялся. Смех вышел слишком громким.

Лера присмотрелась к нему.

— Ты рад?

— Люди перестали умирать на фронте.

— На два дня, — сказала она. — Два дня, Тём. Мы ещё не знаем, что будет завтра.

Миша выбежал из комнаты с картонной короной на голове. На короне неровными буквами было написано «МИР». Лера объяснила, что дети делали поделки на занятии, и воспитательница не решилась убрать слово, хотя никто не понимал, разрешено ли оно теперь.

— Папа, — спросил Миша, — а мир большой?

— Очень.

— Больше нашего дома?

— Намного.

— А до самого края можно доехать?

Артём сел перед сыном на корточки. Вопрос был детским и беспощадным. Он хотел ответить, что мир помещается в сердце. Ещё неделю назад ответил бы именно так. Теперь он знал, как легко сердце подменяет карту.

— Не знаю, — сказал он. — Далеко очень.

— А ты там был?

Лера улыбнулась. Артём — нет.

Позже он мыл посуду и заметил, что на запястье появился тонкий серый след. Будто кожу слегка испачкали графитом. Он потёр его губкой, затем мылом.

След остался. На секунду перед глазами возникли тысячи неподвижных стволов, разомкнутые цепи поставок, склады, где теперь лежали бесполезные куски металла. И ещё — пустой стул на чужой кухне.

Он опёрся о раковину. Силой можно было видеть последствия, но не все сразу. Мир не выдавал квитанцию за каждое исправление.

Ночью ему приснилось, что он входит в бесконечную библиотеку. Книги стоят корешками внутрь, названий нет. В конце прохода девочка в красной шапке держит в руках жёлтый карандаш.

— Я не просила тебя, — говорит она.

Он проснулся прежде, чем успел спросить, о чём именно.

⁂

Министр безопасности Павел Ратников ненавидел слово «чудо». В нём не было ни ведомственной принадлежности, ни срока исполнения, ни ответственного за провал. Чудо нельзя было поставить на баланс, а значит, рано или поздно оно становилось угрозой.

В подземном зале совещаний пахло кофе и нагретым пластиком. На стене висела карта континента. Линия фронта была отмечена красным, но красные точки постепенно исчезали: аналитики выключали значки работающих артиллерийских систем.

— Противник потерял вооружение в той же пропорции, — доложила полковник Крылова. — Это подтверждают независимые снимки. У нас нет оснований считать операцию односторонней.

— У вас нет оснований считать её операцией, — поправил Ратников. — А мне необходимо назвать это чем-то в докладе.

— Тогда напишите «необъяснимое событие».

— Президент не любит необъяснимых событий.

— Президенту придётся привыкнуть.

Ратников медленно снял очки. Крылова была одним из немногих людей в здании, кто позволял себе говорить с ним так. За это он ей доверял.

На экране появилось видео: ребёнок тянул за рычаг неподвижной боевой машины, солдаты смеялись. Затем другое: толпа сжигала флаг соседней страны перед закрытым посольством. Третье: на центральной площади Рутении тысячи людей требовали немедленного возвращения оккупированных территорий, а некоторые выкрикивали, что остановка оружия — лишь новая форма капитуляции.

— Мы получили шанс, — сказала Крылова.

— Нет. Мы получили паузу. Шанс требует решения, а решения пока никто не принял.

На стол легла папка с фотографией Артёма. Снимок был некачественным: человек в пальто на речном вокзале, рядом журналистка Ника Орлова.

— Совпадения? — спросил министр.

— Он попал на камеры рядом с двумя подтверждёнными аномалиями. В остальных случаях совпадений нет. Мы пока не можем доказать связь.

— Профессия?

— Руководитель отдела в торговой компании. Женат, сыну четыре года. Сведения о необычных связях или поездках не подтверждены.

— Необычные способности не отражаются в анкете, — сказал Ратников. — Есть основания для наблюдения?

Крылова помолчала.

— Вы хотите задержать его?

— Я хочу понять, есть ли у него намерение. Если намерение есть, с ним можно разговаривать. Если нет, то мы имеем дело с погодой. Только погодой, способной выбирать жертвы.

Он перелистнул страницу. На фотографии Артём держал сына на плечах на городском празднике. Ребёнок смеялся, широко раскинув руки.

— Семью в оперативную разработку не включать, — произнёс Ратников. — И никаких визитов домой.

— А если руководство потребует иного?

— Пусть потребует письменно.

За тысячи километров, в кабинете президента Рутении, похожая фотография лежала на другом столе.

Там никто не говорил о семье. Там обсуждали, как убедить неизвестного человека вернуть то, что невозможно вернуть военным путём.

А в штаб-квартире Союза Атлантических Республик юристы уже составляли проект документа о международной ответственности за вмешательство в причинность. Никто из них не понимал, как предъявить обвинение человеку, который мог отменить сам факт существования суда.

Первый пункт проекта всё равно начинался словами: «Любое лицо обязано…»

⁂

Первым, кто не захотел благодарить Артёма, оказался мужчина в зелёной куртке. Его жена выжила после обрушения дома: Артём поднял бетонные плиты, восстановил лестничный пролёт и вернул воздух в лёгкие тех, кого врачи уже записали погибшими. Телекамеры приехали раньше пожарных.

Мужчина стоял у ограждения и сжимал в руке связку ключей.

— Спасибо, — произнёс он без выражения. — Но вы можете больше не трогать нашу квартиру?