Бог, который возненавидел мир

Артём не понял.

— Я могу вернуть всё как было. Даже трещину на кружке.

— Там была детская комната, — сказал мужчина. — Мы её не закончили. Жена потеряла ребёнка зимой. Вы вернули комнату такой, какой она была до ремонта. Теперь она не может туда зайти.

Артём хотел объяснить, что восстановил здание по наиболее вероятному состоянию. Что он спас женщину. Что пустая комната не стоит человеческой жизни. Все объяснения были верны и ни одно не подходило человеку перед ним.

— Я могу исправить комнату, — сказал он.

— Не надо.

— Мне нужно только посмотреть, какой она была после ремонта.

— Вы опять меня не слышите. Не трогайте её.

Артём отступил. Позже он увидел в новостях только спасение. Мужчина в зелёной куртке в репортаж не попал. Артём мог бы назвать это справедливостью: журналисты показывали главное. Вместо этого он поймал себя на облегчении. Его раздражало, что человек, получивший жену живой, оставил за собой право быть недовольным.

Дома Миша попросил построить гараж. Артём выстроил его из кубиков за одну секунду — ровный, прочный, с дверцами, которых в наборе не было. Миша посмотрел на сооружение и расплакался.

— Я сам хотел, — сказал он.

Артём разобрал гараж. Но вечером снова подумал о мужчине в зелёной куртке, а не о сыне. Ему хотелось, чтобы кто-нибудь однажды сказал: «Да, ты сделал правильно», — и на этом разговор закончился.

Интерлюдия. Сводка без победителей

Из внутреннего отчёта гуманитарной миссии, сутки третьи: «Количество прямых боевых потерь снизилось до минимальных значений за период наблюдения. При этом число обращений за психологической помощью выросло.

Люди, потерявшие близких, сообщают об ощущении несправедливости: прекращение войны не возвращает погибших и не отвечает на вопрос о виновных».

Из рекламного ролика фонда «Рассвет мира»: «Он остановил пули. Теперь ваша очередь остановить ненависть. Поддержите наш фонд ежемесячным пожертвованием». В нижнем углу ролика мелким шрифтом было указано, что фонд создан сорок восемь часов назад.

Из записки аналитика президенту Северии: «При отсутствии внешнего противника общественное недовольство может переключиться на внутренние институты. Рекомендуется сохранить риторику угрозы, избегая прямого обещания возобновления боевых действий».

Из личного дневника Инны Беловой: «Они говорят, что мир спасён. Почему тогда мне всё ещё снится дочь? И почему я боюсь проснуться в день, когда забуду её голос?»

Из записи школьного урока в столице Рутении:

— Если война закончилась, — спросил мальчик у учительницы, — почему нам нельзя домой?

Учительница посмотрела на окно, заклеенное крест-накрест прозрачной лентой, и не нашла ответа.

⁂

Ника Орлова сбросила звонок редактора. Раньше она такого себе не позволяла. Она сидела напротив Артёма в пустой столовой железнодорожного депо, где кофе пах горелой крупой, и ждала, когда он закончит фразу.

— У меня нет доказательств, что это сделал я, — говорил Артём. — Но я могу показать, как это работает.

— Только не ломайте здание, — попросила Ника.

Он посмотрел на ложку. Та лежала рядом с чашкой, слегка погнутая у ручки. Металл распрямился без движения, как будто никогда не был повреждён. Ника наклонилась ближе, взяла ложку, проверила пальцами.

— Фокус?

— Хотел бы я, чтобы фокус.

— Вы остановили оружие?

— Да.

— Что случилось с людьми, когда оружие исчезло?

— Они перестали стрелять.

— Я спрашиваю не про оружие. У нас есть сообщения о пропавших. Вы проверяли их?

Вопрос оказался точнее всех прежних. Он вспомнил Лизу, её красную шапку, рисунки на стене. Он не знал, как объяснить женщине напротив, что мир отвечает на чудеса изменениями, которых никто не заказывал.

— Не все, — сказал он.

Ника нажала кнопку на диктофоне, лежавшем рядом с чашкой.

— Я не выпущу материал без проверки пропавших, — сказала Ника. — И не стану писать, что вы всех спасли, если мы этого не знаем.

— Я не прошу меня хвалить.

— Посмотрим, что вы скажете, когда я попрошу документы.

Артём не обиделся. В этом и была беда: она задавала вопросы, на которые он сам боялся отвечать.

— Я могу вернуть Лизу, — произнёс он наконец. — Возможно. Но я не знаю, кого верну. Ту девочку, которую помнит её мать, или ту, которую я сам себе представлю.

Ника опустила глаза.

— Пока вы не знаете, кого сможете вернуть, даже не предлагайте это Инне, — сказала Ника.

— А если она сама попросит?

— Тогда вы расскажете ей всё, что знаете. Включая то, чего не знаете.

Она достала из сумки конверт. Внутри лежала распечатка письма. «Мне предлагают деньги за интервью, — писала Инна. — Они обещают найти Лизу, если я назову виновного. А я не знаю даже, кого ненавидеть».

— Кто-то продаёт обещание вернуть ей дочь, — сказала Ника. — Я проверю отправителя. А вы пока не выходите с этим к ней.

Артём хотел возразить, но телефон завибрировал.

Сообщение от Леры: «Миша заболел. Температура. Ты можешь приехать?»

Он поднялся так резко, что стул ударился о пол.

— Мне надо домой.

— Артём. — Ника придержала конверт ладонью. — Я пришлю вам вопросы. Ответьте на них, даже если решите, что я пишу против вас.

По дороге домой он видел на рекламных щитах новый символ: белая снежинка над раскрытыми ладонями. Под ней стояли слова «МЫ ЖДАЛИ ТЕБЯ». Символ появился одновременно в трёх городах, принадлежавших разным странам.

Кто-то уже продавал надежду от его имени.

Он мог стереть эти плакаты одним движением мысли.

Не стал. Ему показалось, что люди имеют право радоваться. Он продолжил идти. На следующем щите белая снежинка уже была напечатана рядом с номером счёта для пожертвований.

Дома Миша лежал под одеялом, красный от жара.

Лера сидела рядом и держала градусник. Артём увидел воспаление в теле сына так ясно, будто перед ним раскрыли карту.

Он мог исправить всё мгновенно.

— Вызвала врача? — спросил он.

— Да. Сказали наблюдать.

Он положил ладонь на лоб Миши. Жар ушёл. Слишком быстро. Мальчик открыл глаза.

— Пап, ты холодный.

Лера взяла градусник. Тридцать шесть и шесть.

— Минуту назад было тридцать девять, — сказала она.

Артём не ответил. В соседней квартире за стеной заплакал ребёнок. Потом закашлялся, надсадно и долго.

Артём слышал это так отчётливо, будто стены исчезли.

Он только что спас сына. Почему не спасти соседского мальчика? Почему не всех детей в доме? Почему не в городе?

Лера положила градусник на тумбочку.

— Ты сделал это без спроса, — сказала она.

— У него было тридцать девять.

— Я вижу, что ему лучше. Но ты даже не сказал мне, что собираешься.

Артём потянулся поправить одеяло Миши. Лера удержала край ткани рукой. На секунду их пальцы оказались рядом, не касаясь друг друга.

⁂

Утром у подъезда его ждали трое. Женщина держала фотографию брата, мужчина — выписку из больницы, подросток — телефон с записью разрушенного дома. Артём попросил их говорить по очереди. Женщина начала первой, но он уже смотрел на выписку мужчины: там была задача, которую можно было решить немедленно.

Глава 8. Буквы на дереве

К утру колесо пластмассового автобуса Миши снова отвалилось: старый шов не выдержал вчерашней игры. Артём нашёл его под шкафом и долго не мог достать: пальцы не проходили в щель. Шкаф можно было отодвинуть одним усилием мысли. Артём всё же лёг на пол, нашарил линейку и подцепил колесо за ось.

— Пап, ты грязный, — сообщил Миша.

На рукаве у Артёма действительно было серое пятно. Мальчик захихикал, забрал колесо и принялся примерять его не той стороной.

Лера стояла в дверях с телефоном. На экране — письмо секретариата международного саммита. Артёму предлагали выступить по видеосвязи. В письме не указали ни времени выступления, ни способа подключения. Зато требовали заранее принять условия — без самого текста условий.

— Они не пригласили тех, кто воевал, — сказала Лера. — Посмотри список.

Он просмотрел фамилии. Ни одного человека из городов, над которыми он останавливал снаряды. Зато три министра, чьи фотографии ещё недавно висели на рекламных щитах с обещаниями победы.

— Я могу оказаться там раньше, чем они успеют выключить микрофоны.

— И что тогда? Они выслушают тебя, потому что боятся. А людей из тех городов опять не спросят.

Миша постучал колесом по полу.

— Пап, держи автобус.

Артём присел рядом. Колесо наконец встало на место, но клей на старом шве разошёлся. Мальчик расстроился, и отец пообещал починить после завтрака.

Саммит начался без него. Ратников смотрел трансляцию в служебном кабинете. На столе лежала карта двух гуманитарных коридоров; оба были закрыты, потому что делегации спорили о том, чьи печати признавать на пропусках.

— Отправьте в секретариат видео с западного поста, — сказал Ратников помощнику.

— Его не включили в повестку.

— Значит, передайте корреспондентам. Пусть хотя бы спросят, почему колонна стоит.

Через двадцать минут сюжет появился в прямом эфире. Камера показала колонну машин на обочине. В одной из них женщина держала ребёнка на коленях и грела ему руки своим дыханием. Над колонной висел дорожный знак, изрешечённый пулями.

К полудню в сеть попал проект резолюции: любое вмешательство Артёма предлагалось разрешать только после международного согласования. В то же время на западном посту у водителя автобуса отобрали документы: новая форма пропуска ещё не была утверждена.

Артём прочёл текст в метро. Мужчина напротив смотрел на тот же экран.

— Теперь и чудеса по бумажке, — сказал он.

Артём не ответил. На стекле двери проступило его отражение; серый след на запястье казался темнее обычного.

Когда свет в вагоне мигнул, рядом с отражением проступило лицо Наблюдателя. Женщина у двери поправила наушник; мужчина напротив продолжал читать новости. Артём не знал, видят ли они что-нибудь ещё.

— Ты видел, что случится с Лизой? — спросил Артём без приветствия.

— Я видел, что возможна потеря.

— И промолчал.

— Я не знал, кто исчезнет.

— Но ты знал больше меня.

Артём не дождался ответа.

— Там были дети. Я не мог ждать.

Наблюдатель смотрел на колесо, которое Артём машинально вертел в пальцах: Миша незаметно сунул ему запасное перед выходом.

— Почему ты не починил его одним желанием?

— Потому что сын хотел сделать это со мной.

Свет в вагоне восстановился. Отражение исчезло. Мужчина напротив всё ещё ждал ответа на свою реплику.

На следующей станции Артём вышел, хотя ему нужно было ехать дальше. Набрал номер западного поста, указанный в сообщении волонтёров. Начальник потребовал назвать основание для пропуска и сбросил вызов, услышав фамилию.

Через мгновение Артём стоял у его стола. На стене висел приказ о временном запрете проезда, а под ним — пустая графа для подписи ответственного за гуманитарные исключения.

— Здесь лекарства и дети, — сказал Артём. — Откройте.

— У меня приказ.

— Я вижу. Откройте.

Начальник поднял шлагбаум. Водители тронулись не сразу: один вышел проверить, не начнут ли стрелять вслед. Артём остался у поста, пока не прошла последняя машина. Приказ на стене никуда не делся.

Вечером Ника получила файл с именами людей, погибших уже после прекращения артобстрелов: от голода, самосудов, чисток. Она сверила первые десять фамилий с больничными журналами. Две совпали. По третьей никто не ответил.

На последней странице файла стояла завтрашняя дата. Ника отметила её карандашом: возможно, ошибка выгрузки, возможно, документ ещё только собирались составить.

Ника распечатала последнюю страницу отдельно и прикрепила к стене над столом. Затем снова набрала номер больницы.

⁂

Интерлюдия. Проект резолюции № 0

Секретный проект международной резолюции, редакция третья: «Статья 1. Ни одно лицо, организация или неидентифицированный субъект не вправе осуществлять вмешательство в физическую реальность, способное повлиять на суверенитет государств, без предварительного согласия уполномоченного органа».

На полях красным карандашом: «Как вручить уведомление?»

«Статья 2. Уполномоченный орган вправе требовать раскрытия личности субъекта и полного перечня его возможностей».

На полях синим: «Если субъект может изменять память, что считать раскрытием?»

«Статья 3. В случае отказа субъекта выполнять решения органа государства-участники обязуются принять совместные меры».

На полях чёрным: «Какие?»

Последний вопрос остался без ответа. В официальную версию он не вошёл.

В это же время в маленькой квартире Инна Белова поставила на стол две чашки чая. Вторую она не тронула. На подоконнике лежал жёлтый карандаш, которого утром ещё не было.

Она взяла его осторожно, словно он мог обжечь пальцы. На деревянном боку были выцарапаны две буквы: «Л. Б.».

Инна не позвонила ни Нике, ни в полицию. Села на пол, прижимая карандаш к ладони. Ещё вчера она боялась, что забудет голос Лизы. Теперь боялась поверить вещи, которая могла оказаться чужой.

⁂

В международном дворце согласия не открывались окна. Кондиционер шумел так громко, что посол Северии трижды попросил повторить вопрос, хотя прекрасно его расслышал.

В проекте резолюции снова исправили одно слово. Сначала Артёма называли «неподконтрольным субъектом», потом «неидентифицированным благодетелем», затем «источником аномальной угрозы». Помощник посла сохранил все версии на флешке и подписал её «Бог_окончательная_7».