Бог, который возненавидел мир

Дома Миша уже не спал. Сидел у Леры на коленях и ждал, пока откроется дверь.

— Ты пожарный был? — спросил он.

— Нет. За котом ходил.

— Кот испугался?

— Очень. Но мы его нашли.

Миша протянул Артёму игрушечный автобус с починенным колесом.

— На. Он тебя домой отвезёт.

Артём сел рядом с ними прямо на пол. Миша пустил автобус по его колену, и Артём остался сидеть, пока тот не сделал ещё три круга.

Глава 2. Один снаряд

Шесть дней спустя на шестой башне закрыли выбитые окна фанерой. Цветы у ограждения размокли, но их никто не убирал. Автобусы опять ходили по расписанию; только водитель сорок второго маршрута каждый раз сбрасывал скорость перед перекрёстком, где ещё стояла техника спасателей.

Вечером Артёму принесли проект приказа об увольнении Сергея Клюева. На последней странице лежал жёлтый стикер: «До 18:00. Директор ждёт». Два дня Артём обзванивал соседние склады, пытался выторговать хотя бы временную ставку, пересылал кадровикам резюме человека, с которым девять лет здоровался по утрам. На одном складе обещали подумать, на другом попросили больше не звонить. Третьему начальнику он предложил забрать Сергея с сохранением оклада — тот рассмеялся: «Ты свои вакансии видел?»

К пяти часам Артём знал, что перевода не будет. Он ещё мог отказаться ставить подпись, но приказ тогда подписал бы директор, а Сергей остался бы без человека, способного проверить расчёт компенсации. Артём попросил кадровика принести ведомость. Там не хватало выплаты за неиспользованный отпуск. Кадровик сказала, что программа считает автоматически. Артём достал календарь отпусков и показал две недели, которых программа не заметила.

— Вы же понимаете, что он всё равно уходит? — спросила кадровик.

— Понимаю. Исправьте расчёт.

В шесть двадцать он подписал приказ с исправленной суммой. Положил ручку на стол и ещё несколько секунд сидел перед листом, словно подпись могла исчезнуть, если на неё не смотреть.

На телефоне было сообщение Сергея: «Ты обещал позвонить в любом случае». Артём набрал номер, услышал длинные гудки и сбросил до ответа. Сказать «место не нашёл» оказалось труднее, чем спорить с директором. Уже в метро он снова открыл переписку. Курсор мигал в пустой строке.

В вагоне напротив него сидела женщина с пакетом лекарств. Подросток беззвучно отбивал ритм пальцами по колену. Рядом дремал мужчина в форме охранника. Артём открыл переписку с Сергеем. Последнее сообщение по-прежнему оставалось без ответа.

Поезд вошёл в тоннель. На стекле проступило отражение женщины с лекарствами: она поправляла воротник, стараясь не задеть пакетом соседа. Артём подумал, что нужно позвонить Сергею, пока не пропала связь, и снова набрал номер. На третьем гудке лампы мигнули.

Сначала исчез звук колёс. Артём успел удивиться: состав продолжал качаться, а привычного грохота не было. Потом он увидел, что отражение женщины осталось в окне, хотя самой женщины напротив уже нет. Он поднял голову. Сиденья были пусты. Поезд тянулся в обе стороны, и в каждом вагоне горел один и тот же холодный свет.

— Эй! — позвал Артём.

Его голос вернулся без эха. Он шагнул к двери, задел плечом поручень — металл был на месте — и в следующий миг перестал чувствовать пальцы. Поручень исчез вместе с вагоном. Артём попытался ухватиться за собственное пальто и не нашёл ни ткани, ни рук. Даже страх оказался странным: сердце должно было колотиться, но он не слышал ударов.

Он не падал. И не стоял. Перед глазами не было темноты — в темноте хотя бы можно различить закрытые веки. Здесь не за что было зацепиться взглядом.

— Что с поездом? — спросил Артём.

— С поездом ничего.

Ответ не прозвучал, но он услышал его отчётливее собственного голоса.

— Я умер?

— Нет.

— Тогда где я?

— Пока это не имеет значения.

— Для тебя, может, и нет. У меня дома жена и ребёнок.

Перед ним обозначилась фигура. Артём не мог определить ни её рост, ни расстояние до неё. Когда пытался разглядеть лицо, взгляд соскальзывал, будто на пустое место фотографии.

— Ты звал на помощь, — сказала фигура.

— Я никого не звал.

— В ночь удара. Ты хотел, чтобы это прекратилось.

Артём вспомнил коридор, одеяло на полу, Мишину ладонь в своей руке.

— Это не просьба к тебе. Я даже не знаю, кто ты.

— Назови меня Наблюдателем.

— Ты устроил взрыв?

— Нет.

— Можешь доказать?

— Нет способом, которому ты сейчас поверишь.

Артём попробовал отступить. Двигаться оказалось некуда.

— Верни меня в поезд.

— Верну. Но сначала предложу выбор.

— Предлагай быстро.

Вместо пустоты появилась кухня. Не их нынешняя, а старая, из квартиры матери: клеёнка с выцветшими грушами, трещина в плитке возле плиты. На столе стояла белая чашка с отколотой ручкой. Мать выбросила её много лет назад. Артём помнил, как она обожгла палец о горячий чай и выругалась — тихо, чтобы он не услышал.

Он взял чашку. Керамика была тёплой.

— Ты копаешься у меня в голове?

— Я использовал то, что ты помнишь. Чашка настоящая.

— Что значит «настоящая»?

— Ты сможешь унести её с собой.

Артём поставил чашку так резко, что чай расплескался на клеёнку. Он не заметил, откуда взялся чай.

— Чего ты хочешь?

— Узнать, что человек сделает с возможностью менять мир.

— Почему спрашиваешь меня? Найди президента. Или врача.

— Президент привык отдавать приказы. Врач привык видеть предел своих возможностей. Ты каждый день решаешь, кому достанется работа, а кому — нет. И каждый вечер возвращаешься к сыну.

— Если ты знаешь про Сергея, то знаешь и то, что я пытался ему помочь.

— Знаю.

— И всё равно подписал, — произнёс Артём, скорее себе, чем собеседнику.

— Да, — ответил Наблюдатель.

Артём вспомнил, как кадровик исправляла цифру в ведомости, а он следил за её ручкой, чтобы не думать о Сергее. Наблюдатель не осудил его. От этого стало хуже.

На клеёнке появилась фотография Миши в бумажной короне. Артём тут же перевернул её лицом вниз.

— Сына не трогай.

— Он сейчас спит дома. Я ничего с ним не сделал.

— Тогда зачем фотография?

— Ты сам о нём подумал.

Артём не помнил, чтобы думал о фотографии. Он думал о том, успеет ли забрать Мишу из сада в пятницу.

— Что именно ты предлагаешь?

— Ты сможешь остановить летящий снаряд. Восстановить дом. Убрать болезнь из тела человека. Изменить почти всё, что сумеешь представить достаточно ясно.

— И цена?

— Изменение не всегда ограничивается тем, что ты намеревался изменить.

— То есть за одну спасённую жизнь погибнет другая?

— Я этого не говорил. Связи между событиями не сводятся к обмену один на один.

— Тогда объясни правила.

— Полного перечня у меня нет. Я наблюдаю последствия, а не управляю каждым из них.

— Удобно. Ты даёшь мне силу, а отвечать буду я.

— Да.

Артём обошёл стол. За окном кухни висел тот же серый двор, что в детстве, но на месте песочницы стояла машина, которой тогда ещё не выпускали. Он почувствовал холод: даже воспоминание здесь было неточным.

— Ты можешь остановить войну сам?

— Могу вмешаться. Сейчас речь не обо мне.

— Значит, это опыт. На людях.

— Ты можешь отказаться.

— И что будет?

— Доедешь до следующей станции. Встретишь сына. Позвонишь Сергею — или не позвонишь.

Артём сжал кулаки. Он хотел возразить, но Наблюдатель назвал именно то, чего он избегал весь вечер.

— Если соглашусь, ты будешь говорить, что мне делать?

— Нет.

— А если я сделаю что-нибудь страшное?

— Это будет твоим поступком.

Никакого обещания исправить ошибку. Никакой страховки. Артём посмотрел на чашку: скол на ручке был острым, как прежде.

— Я смогу хотя бы попробовать спасти людей?

— Сможешь.

— Тогда верни меня.

Свет ударил в глаза. Колёса загрохотали на стыке рельсов. Женщина напротив всё ещё держала пакет лекарств. Подросток продолжал стучать пальцами по колену. Табло показывало следующую станцию.

В ладони Артёма стояла чашка. Горячая. Настоящая. Он сунул её в карман пальто и обжёг запястье.

Он мог сойти и поехать в больницу. Но что бы он там сказал? Что встретил существо без лица и вернулся с чашкой из детства? На станции объявили пересадку. Люди потянулись к дверям, задевая его локтями. Мир вёл себя так, будто ничего не произошло, и именно это мешало ему поверить самому себе.

Артём достал чашку. Скол на ручке был знакомый, с острым краем у основания. В детстве он однажды порезал об него палец; мать рассердилась и запретила брать чашку без спроса. Теперь Артём обвёл скол ногтем. Он не хотел менять мир. Хотел узнать, способен ли изменить хотя бы эту маленькую вещь, которую держит в руках.

«Пусть станет целой», — подумал он.

Керамика сомкнулась без звука. Артём не сразу убрал палец. Провёл им по гладкой поверхности, повернул чашку под лампой, снова проверил место скола. Поезд остановился. Он не вышел: боялся, что, стоит сделать шаг, всё исчезнет. Двери закрылись, и он проехал свою станцию.

В другом городе женщина пришла в больницу к матери и вдруг не смогла вспомнить её лицо. Она знала номер палаты, помнила запах духов, помнила, как мать поправляла ей шарф. Но когда открыла дверь, не узнала женщину на кровати. Она вышла в коридор, посмотрела на табличку с фамилией и вернулась. Медсестра решила, что посетительница перепутала этаж.

Ни Артём, ни эта женщина пока не знали, что между событиями есть связь.

⁂

На улице шёл дождь. Артём остановился под козырьком метро, достал телефон и набрал Сергея. Тот ответил не сразу.

— Я подписал приказ, — сказал Артём. — Прости, что не позвонил раньше.

В трубке зашуршало. Сергей, кажется, вышел из комнаты. Слышно было, как хлопнула дверь, потом чей-то голос позвал его по имени.

— Ты обещал до обеда, — сказал Сергей. — Я весь день телефон с собой носил.

— Знаю.

— Место нашёл?

— Нет.

Артём мог рассказать про директора и ведомость, но понимал, что Сергей спрашивал о работе, а не о его стараниях.

— Понял. С выплатой что?

— Полную сумму согласовали. Я проверил расчёт.

— Ладно. Спасибо, что позвонил.

Артём хотел сказать, что найдёт ему работу, но не стал обещать ещё раз. Вместо этого записал адрес склада, где через неделю открывалась вакансия. Сергей попросил прислать его сообщением.

В аптеке Артём купил воду и пакет. Чашку положил в пакет: ручка всё ещё была горячей. В зеркале за кассой он увидел усталое лицо и мокрый воротник пальто. Никакого сияния, никакого знака. Если бы он сейчас рассказал о случившемся, фармацевт, вероятно, предложила бы вызвать врача.

Лера прислала фотографию: Миша стоял на кухонном табурете с деревянной ложкой в руке. «Сегодня ужин готовит он. Я отвечаю только за пожарную безопасность». Артём улыбнулся и набрал: «Скоро буду».

У перехода мужчина уронил папку. Листы поплыли по лужам. Артём присел, прижал один ботинком, поймал второй у бордюра. На третьем расплылась синяя печать.

— Спасибо. Всё сегодня валится из рук, — сказал мужчина.

Артём почувствовал, как легко мог бы вернуть бумагу сухой. Достаточно представить. Он посмотрел на мокрые пальцы незнакомца.

— Этот лист, наверное, лучше сразу сфотографировать, — сказал Артём и протянул телефон, чтобы подсветить документ.

Мужчина вытащил свой телефон, сделал снимок и поблагодарил ещё раз. Артём ушёл, оставив лужи лужами. Ему было одновременно легче и досадно: ведь он действительно мог помочь больше.

Дома Миша показал ему динозавра без передней лапы. На спине у игрушки была наклейка с крестом.

— Он из больницы. Ему печенье надо.

— А лапа где?

— Потерялась. Ты починишь?

— Поищем сначала.

Они заглянули под диван и за батарею. Лапа нашлась в коробке с кубиками. Артём приклеил её обычным клеем; Миша стоял рядом и следил, чтобы отец не перепутал стороны.

Лера наблюдала из дверей кухни.

— Ты Сергею позвонил? — спросила она, когда Миша ушёл мыть руки.

— Да. Подписал увольнение. Выплату отстоял.

— Он как?

— Не стал ругаться. Мне от этого не лучше.

— А должно быть лучше?

Артём пожал плечами. Лера поставила перед ним тарелку остывших макарон. Он хотел рассказать про метро, но представил её взгляд, вопросы, больницу. Положил пакет с чашкой под стул.

— Что у тебя там? — спросила она.

— Чашка. Нашёл по дороге.

— Ты теперь чашки с улицы собираешь?

— Похожа на мамину.

Лера заглянула в пакет, но не стала смеяться. Она помнила, как тяжело он переживал смерть матери.

— Вымой хотя бы, прежде чем ставить на полку.

Позже они разобрали квитанции. Лера заметила, что в платёжке за отопление опять неправильно указали площадь квартиры. Артём по привычке начал считать разницу на калькуляторе. Мир снова сузился до цифр, которые можно было проверить.

— Завтра позвоню в управляющую, — сказал он.

— Только не забудь, как в прошлый раз.

— Поставлю напоминание.

Лера коснулась его плеча и ушла укладывать Мишу. Артём остался один на кухне. За стеной сын просил прочитать ему про динозавров; Лера отвечала, что сначала нужно почистить зубы. Артём выждал, пока зашумит вода, и достал чашку из пакета.

Ручка снова была отколота.

Он повернул её под лампой. Скол проходил по тому же месту, где минуту назад — он был уверен — оставалась гладкая керамика. Артём достал телефон и открыл камеру. Навёл объектив на ручку, увеличил изображение. Пальцем проверил острый край и порезался.

Кровь выступила сразу. Он положил чашку на стол, промыл палец и вернулся с бумажным полотенцем. Скол никуда не делся. Ему хотелось немедленно сделать ручку целой ещё раз, теперь под запись. Но мысль о том, что произошло с первым исправлением, останавливала сильнее страха показаться сумасшедшим.

Он завернул чашку в полотенце и убрал на верхнюю полку, куда Миша не мог дотянуться. Телефон с открытой камерой остался лежать на столе.

Ночью он читал новости о Северии и Рутении. На границе погибла семья. Ведомства спорили, чей был снаряд; под фотографией разбитой кухни люди требовали ответа, хотя никто из них не знал погибших.

Артём сидел на краю Мишиной кровати. Сын спал, обняв динозавра. Артём вспомнил белую пыль на фотографии разрушенной башни, сирену, соседа с лестничной клетки. Он подумал о снаряде, который сейчас летит в чей-нибудь дом. Не о приказе и не о солдатах. Только о металле в воздухе.

Пусть исчезнет один снаряд, подумал он. Только один.

Далеко от него часовой увидел, как над траншеей распустилось белое облако. Снаряд рассыпался в мелкий снег. Солдаты по обе стороны линии на несколько секунд перестали стрелять. Один протянул ладонь вверх; снежинки таяли на коже.

В архиве приграничного города погасли мониторы. После перезагрузки исчезла запись о девочке, пропавшей десять лет назад. Её мать утром принесла фотографию, но сотрудница архива не нашла ни дела, ни свидетельства о рождении. Мать потребовала позвать начальника. Тот вышел, посмотрел на фотографию и сказал, что без документов ничем помочь не может. Женщина не ушла: она села на пластиковый стул напротив окна приёма и стала ждать.

Артём не знал ни о ней, ни о больнице. Он поправил одеяло на сыне и впервые за шесть дней уснул без страха перед сиреной.

В три часа ночи телефон засветился. Неизвестный номер. Четыре слова: «Один снаряд. Одна девочка».

Артём перечитал сообщение. Набрал номер — сеть сообщила, что абонент не существует. Он встал, подошёл к окну. В стекле отражались детские рисунки, шкаф и его собственное лицо. Он моргнул. Отражение моргнуло на долю секунды позже.

Глава 3. Девочка без документов

Утром Артём обнаружил, что сообщение о девочке сохранилось только на скриншоте. В переписке его не было. Номер отправителя не существовал; телефонная компания предложила перезагрузить аппарат.

«Один снаряд. Одна девочка».

Он увеличивал буквы, пока изображение не распалось на квадраты. Ночью он спас людей, которых никогда не видел. Теперь хотел найти ребёнка, которого, возможно, не существовало. От этой мысли его тошнило сильнее, чем от бессонницы.

Миша за завтраком строил мост из хлебных корок. Короткую ставил поперёк двух длинных; она падала, и он начинал сначала. Лера рассказывала о школьном спектакле: ученица отказалась играть принцессу, потому что в конце ей полагалось ждать спасения. Артём не расслышал, чем закончился спор.

— Ты заболел? — спросила Лера.

— Не спал.

— Третью ночь. Вчера ты обещал лечь раньше.

Он потянулся за чашкой и вспомнил, как восстановил отколотую ручку. Теперь на кухне любая вещь казалась вопросом: прежняя она или новая, похожая до последней трещины?

— На работе что-то? — спросила Лера.

— И там тоже.

Она убрала со стола Мишину тарелку. Не стала расспрашивать при сыне. Уже у двери, когда мальчик ушёл за ботинками, сказала тихо:

— Я могу выдержать плохие новости. Не могу — когда ты заставляешь меня угадывать.

Артём пообещал поговорить вечером. Обещание прозвучало легко, и оттого стало стыдно.

В метро он проехал свою станцию. Вышел, сел на скамью и достал из кармана домашнюю чайную ложку — с царапиной, которую Миша оставил, раскапывая цветочный горшок. Артём не помнил, как положил её в карман. На мгновение ему захотелось проверить: можно ли сделать вторую, точно такую же? Он спрятал ложку. После истории с девочкой даже опыт с металлом казался непозволительным.

В сети уже спорили о снеге над Заречным. Восьмисекундное видео показывало солдата в грязной куртке и белое облако, оседавшее на окоп. Одни называли его фосфором, другие — монтажом. Под роликом кто-то написал: «Я там был. Оно было холодным».

Соседний с Заречным Тихобор попал в новости по другой причине. Женщина по имени Инна Белова утверждала, что у неё пропала дочь. Вчера утром она пришла в школу за справкой и узнала, что ребёнок там никогда не учился. В роддоме не нашли записи о рождении. Соседи помнили Инну, но не помнили девочку. Журналистка опубликовала фотографию детского ботинка и отказалась повторять чиновничье слово «бред».

Артём открыл снимок. На подкладке ботинка синими чернилами было выведено «Лиза». Он представил, как Инна держит его в руках. На секунду чужая кухня проступила перед глазами: зелёная клеёнка, сушилка с чашками, узкое окно. Женщина сидела за столом, прижимая ботинок к груди. Потом видение исчезло, и Артём ударился затылком о стекло остановочного павильона. Мимо прошли двое пассажиров. Никто не обернулся.

В блокноте он написал: «Не менять того, чего не понимаешь». Посмотрел на строчку и дописал ниже: «Найти Инну. Проверить самому».

Протокол 01. Отдел регистрации Тихобора

ВЫПИСКА ИЗ ОБРАЩЕНИЯ ГРАЖДАНКИ И. БЕЛОВОЙ. ДОСТУП ОГРАНИЧЕН.

Заявительница утверждает, что её дочь Елизавета Белова, десяти лет, проживала с ней до вчерашнего дня. Представлены детская обувь, школьная тетрадь с именем «Лиза», аудиозапись голоса. Запись о рождении не обнаружена. Соседи факт проживания ребёнка не подтверждают.

На вопрос о почерке в тетради заявительница ответила: «Она училась писать. Сначала печатными, потом как в школе».

На вопрос, когда сделана аудиозапись, заявительница ответила: «На её дне рождения. Весной».

Установлено: дата создания файла соответствует следующему календарному году. Причина расхождения не определена.

Примечание сотрудника: на записи ребёнок спрашивает: «Мама, а если меня никто не помнит, я всё равно была?» Заявительница утверждает, что никогда не слышала от дочери этих слов.

Распоряжением начальника отдела воспроизведение файла приостановлено до проверки его происхождения.

⁂

В столице Северии министр безопасности Павел Ратников потребовал убрать из доклада слово «аномалия». Он терпеть не мог слов, после которых невозможно назначить ответственного.

Полковник Седов принёс папку без грифа. На первом листе — шесть кадров белого облака над Заречным. На втором — анализ снега. На третьем — фотографии металлических фрагментов, превратившихся в прозрачные кристаллы.

— Откуда это? — спросил Ратников.

— С трёх участков фронта. Независимые записи. Взрыва не было.

— Потери?

— По этим позициям — ноль. Соседний расчёт попал под обычный обстрел.

Ратников задержал взгляд на последней строке. Доклад не давал ему права произнести слово «спасение»: на карте рядом всё ещё лежали погибшие.

— Кто первым выложил видео?

— Не установили. Копии уже у всех. Рутения называет это знамением. Наши каналы — испытанием защиты.

— Пусть пока говорят об испытании. Но выясните, кто и чем управлял.

Седов достал фотографию Инны Беловой.

— Есть ещё Тихобор. Женщина потеряла дочь. Документы исчезли в ту же ночь, когда появился снег.

— Связь?

— Не доказана. На аудиозаписи ребёнок произносит слово «снаряд». Файл датирован будущим годом.

Ратников положил фотографию лицом вниз.

— Кто проверял запись?

— Два специалиста. Они не нашли склейки. Я запросил третьего.

— Хорошо. И не тащите женщину на допрос. Пришлите человека, который умеет разговаривать с матерью, а не составлять протокол задержания.

Седов впервые за утро посмотрел на министра прямо.

— Вы считаете, она говорит правду?

— Я считаю, что её ребёнка нет. Остальное пока не знаю.

Когда полковник вышел, Ратников набрал дочь. Пять месяцев они не разговаривали после ссоры о войне. Вызов оборвался. Он написал: «Ты как?» — и оставил телефон экраном вверх, хотя каждая новая вибрация заставляла его вздрагивать.

⁂

К старому депо Артём пришёл после полуночи. На воротах висела табличка «Посторонним вход запрещён». За оградой тянулись мокрые рельсы; у сторожки горела лампа. Он убедился, что охранник внутри, и прошёл вдоль забора до тупика.

— Я знаю, что ты меня слышишь.

Ответа не было. Вдалеке лаяла собака.

— Кто написал про девочку?

— Не я.

На рельсе сидел Наблюдатель в сером пальто. Артём не видел, как тот появился. Когда пытался разглядеть лицо, запоминал только складку у воротника.

— Ты говорил, что дал мне силу. Почему не предупредил, что после неё исчезают дети?

— Я не говорил, что это плата.

— Но это случилось после моего вмешательства.

— Да.

— Ты знаешь, что с Лизой?

— Знаю, что её мать помнит дочь. И что мир вокруг неё — нет.

— Тогда верни девочку.

— Ты обращаешься не к тому.

Артём шагнул ближе. Под ботинком рельс на миг стал рыхлым песком. Он отдёрнул ногу. Восстанавливать металл не стал.

— Значит, это я сделал?

— Ты остановил снаряд. Не приписывай себе то, чего ещё не установил. Но и не отводи глаза от последствий.

— Ты мог дать мне правила.

— Правила не заменят того, чего ты не знаешь.

— Как мне узнать?

Наблюдатель посмотрел на телефон в его руке.

— Ты уже нашёл имя матери.

Артём сжал телефон. Он уже нашёл имя Инны, но до сих пор не решился ей позвонить.

— А если я найду Лизу? Я смогу её вернуть?

— Какую Лизу? Ту, которую помнит Инна? Ту, которой нет в документах? Или ребёнка, которого ты сейчас создашь по фотографии ботинка?

— Ты нарочно всё усложняешь.

— Нет. Ты хочешь пропустить сложное.

Артём посмотрел на сторожку. Охранник вышел покурить, прикрыл огонёк ладонью и снова скрылся за дверью. Человек прожил обычную минуту, не подозревая, что за забором решают, можно ли переписать чужую жизнь.

— Зачем именно я? — спросил Артём.

— Ты хотел, чтобы мир стал другим.

— Этого хотят миллионы.

— Да.

— Тогда почему я?

Наблюдатель не ответил сразу.

— Не подменяй этот вопрос удобным ответом.

Артём хотел спросить ещё, но рельс опустел. На нём лежала газета с датой девятилетней давности — хотя бумага была новой. Он поднял её. На первой полосе стояло слово «ТИШИНА», под ним — фотография Артёма, которой никто ещё не делал. Он успел заметить седину у виска. Газета рассыпалась сухими клочками; на мокром щебне не осталось ни одного.

На обратном пути он позвонил по номеру, указанному под заметкой о Тихоборе. Редакция не ответила. Тогда Артём записал сообщение: «Я видел вашу публикацию. Мне нужно поговорить с Инной Беловой. Я, возможно, знаю что-то о ночи, когда исчезла её дочь».

Он перечитал сообщение перед отправкой и стёр слова «Я могу помочь вернуть вашу дочь». После этого нажал «отправить».

Глава 4. Антоновка

В понедельник Артём пришёл на работу раньше уборщицы. В коридоре пахло краской: за выходные перекрасили стену напротив кабинета директора, а табличку «Отдел персонала» так и не прикрутили. Сергей Клюев ждал звонка по поводу перевода. Артём обещал ему ответ, но у кадровиков не было вакансии, а у директора — желания её искать.