Ниже есть небо

Дегтярёв вскинул автомат.

Существо не отреагировало.

Полковник прищурился и заметил.

Глаза твари были абсолютно белыми, будто затянутыми молочной плёнкой.

— Слепая, — тихо прошептал про себя Дегтярев.

На месте ушей висели неровные куски кожи.

Возможно, ещё и глухая — уже в голове констатировал факт полковник.

У ног существа лежало серое нечто. Оно медленно расползалось по полу и методично покрывало ступни твари, поднимаясь выше, к голеням. Существо не пыталось отойти. Не сопротивлялось. Даже не замечало.

Или уже не могло.

Дегтярёв решил не выяснять.

Он прижался к стене и начал обходить монстра.

Медленно, очень медленно.

Тишина в коридоре стала ощущаемой. Каждый вдох в противогазе звучал слишком громко. Каждый шаг отдавался в висках. Палец лежал рядом со спуском, но Владимир понимал: если тварь бросится, выстрел может и не помочь.

Шаг, затем ещё один.

Существо стояло неподвижно.

Серая масса у его ног тихо чавкала.

Дегтярёв прошёл мимо.

Ещё шаг.

Ещё.

И когда монстр остался за спиной, полковник сорвался на бег.

До аварийной лестницы оставалось несколько метров. Он дёрнул ручку.

Дверь не поддалась.

Он дёрнул ещё раз.

Заперто.

— Твою мать… — прошептал Владимир.

Перед ним была обычная металлическая дверь. Не гермодверь. Не бронированный шлюз. Простая служебная дверь с замком.

Он посмотрел на автомат.

Потом — на замочную скважину.

Такой трюк он много раз видел в фильмах. В реальности — ни разу не пробовал.

Но времени выбирать способ не было.

Дегтярёв направил ствол в замок и выстрелил.

Грохот ударил по коридору так, что в ушах зазвенело даже сквозь противогаз. Металл лязгнул. Где-то позади дрогнуло существо.

Полковник толкнул дверь плечом.

Та послушно открылась.

— Ха, — коротко выдохнул он. — Сработало.

За дверью вниз уходила тёмная лестничная клетка. Сырая, узкая, пахнущая плесенью и холодным бетоном.

Дегтярёв оглянулся.

Чёрная слизь продолжала пузыриться у гермодвери. Серая масса всё выше поднималась по ногам слепой твари. Красные аварийные лампы мигали всё реже.

Где-то далеко, за стенами, начал нарастать низкий гул лифта.

Дегтярев начал спуск по лестнице вниз.

Он спускался, спускался и спускался — но конца лестницы так и не увидел.

Ни нижнего этажа. Ни технического выхода.

Ни хотя бы таблички, которая могла бы объяснить, где он находится.

Только бетонные пролёты, ржавые перила, редкие тусклые лампы и одинаковые площадки, повторяющиеся с такой издевательской точностью, будто кто-то намеренно копировал один и тот же фрагмент старой хрущевки.

Неужели здание и правда бесконечно?

Ноги гудели. Плечи ломило от оружия. Горло пересохло. Он давно уже перестал считать этажи, потому что цифры начали путаться, возвращаться назад и иногда повторяться.

Но останавливаться он не собирался.

Дегтярёв медленно шел, опираясь рукой о стену.

— Вниз, значит вниз, — хрипло сказал он сам себе.

Минут через двадцать он замер.

Тишина вокруг стала другой.

Не просто отсутствие звука — а плотное, настороженное молчание, будто вся лестничная клетка вдруг задержала дыхание вместе с ним.

Стены были студёные и влажные. На них блестели тонкие дорожки конденсата. Трещины в бетоне тянулись вниз, словно чёрные жилы. Каждый шаг отдавался глухим эхом, и эхо это возвращалось слишком поздно, будто проходило через огромное пустое пространство.

Дегтярёв прищурился, всматриваясь в тени.

Словно там мог скрываться ответ.

Но был только бетон.

Каждая трещина в нём казалась следом чужой жизни. Чужого страха. Чужого ожидания. Он вдруг поймал себя на мысли, что начинает различать в этих трещинах лица. Его передёрнуло.

Каждый шаг давался всё тяжелее.

Не из-за усталости, а из-за ощущения, что он не просто спускается по лестнице, а то, что он добровольно спускается в ад.

Но потом лестница изменилась.

На очередной площадке было окно — настоящее окно!

Не вентиляционная решётка. Не мутное стеклоблоковое отверстие. А обычное старое окно с облупившейся рамой, слегка приоткрытое наружу.

Рядом с ним стоял мужчина примерно его возраста, спиной к Дегтярёву, — было видно, что он курил.

Дым тонкой струёй уходил в щель окна и растворялся в белёсой мгле за стеклом.

Полковник замер. Мужчина не обернулся.

Дегтярёв медленно подошёл ближе.

— Сигаретки не найдётся?

Незнакомец будто только этого и ждал. Не говоря ни слова, он достал из кармана картонную пачку. Внутри оставалось пять папирос с бумажным фильтром.

Дегтярёв приподнял бровь, но промолчал.

Взял одну и одним привычным движением достал из кармана старую зажигалку «Zippo» и прикурил.

Первая затяжка обожгла горло. Горько.

Сигаретный дым лениво завился в воздухе. Дегтярёв выпустил его медленно, почти с наслаждением, и посмотрел на незнакомца.

Силуэт казался безликим, чужим. И в то же время до странного знакомым.

Будто они не встретились случайно.

Будто эта лестничная клетка, это окно, этот холодный дым — всё уже было когда-то. Или должно было быть.

Мужчина повернул голову. И Владимир обомлел.

Он смотрел в своё собственное лицо.

Не точно такое же — нет. Чуть другое. Усталое. Постаревшее. С другими морщинами, другим взглядом, другой прожитой жизнью, но это был он.

Тот самый Владимир Сергеевич Дегтярёв, который родился не под открытым небом, а здесь, в Гигахруще. Который с детства знал звук сирен, запах Самосбора, тяжесть гермодверей и правила, которые не обсуждаются.

И стоило встретиться с ним глазами, как голову полковника будто начало разрывать изнутри.

Воспоминания хлынули сразу.

Детство в тесной квартире.

Мать, закрывающая гермодверь на штурвал. Очереди за пищевым концентратом. Первые сирены. Первый Самосбор. Сосед, не успевший добежать до двери. Школа с портретами партийных героев. Обязательные построения. Страх нижних этажей. Ненависть к лифтам, которые иногда приезжали не туда.

Работа. Обыденность, ставшая тюрьмой.

Целая жизнь пронеслась за секунду.

Дегтярёв пошатнулся и ухватился за подоконник.

Незнакомец смотрел на него спокойно.

— Ты здесь не один такой, — сказал он наконец. — Мы все связаны этим местом.

Голос был его собственным, но звучал чужим.

— Оно забирает, — продолжил двойник. — Но не отпускает.

Холод прошёл по спине.

— Кто ты? — выдавил Дегтярёв.

Незнакомец слабо усмехнулся.

— Ты уже знаешь.

После этих слов он начал исчезать.

Не вспыхнул. Не рассыпался. Не растворился эффектно, как в бреду. Просто стал менее плотным. Как дым. Как отражение в грязном стекле. Ещё мгновение — и Дегтярёв остался один.

Перед окном, с папиросой в руке, он посмотрел вниз. За окном не было ни двора, ни улицы, ни неба.

Только густой белый туман.

Он докурил папиросу до фильтра, сидя на подоконнике.

Значит, был настоящий — папироса ведь осталась.

Дегтярёв снова посмотрел в туман. Тот поглощал все звуки вокруг, делая лестницу ещё более мёртвой.

И только теперь Владимир по-настоящему испугался.

Не Самосбора, не тварей.

Себя.

Потому что больше не понимал, кто он.

Полковник Владимир Дегтярёв, который волей случая отучился на военной кафедре, потом долгие годы служил, выполнял приказы, воевал и выжил там, где выживать было нельзя?

Или другой Владимир Дегтярёв, родившийся в Гигахруще, проживший всю жизнь среди гермодверей, сирен, пайков и страха перед фиолетовым туманом?

Докурив, Дегтярёв раздавил окурок о подоконник и поднялся.

Спускаться дальше он не стал.

Он вошёл в жилой блок.

Коридор был длинным, низким и тускло освещённым. По обе стороны тянулись квартиры с тяжёлыми гермодверями. Краска на стенах облупилась, таблички с номерами потемнели, на полу лежала старая дорожка, протёртая до основы.

И всё же Дегтярёв шёл уверенно — он знал, куда идти.

У третьей двери слева на него уставились соседские дети. Худые, бледные, с осторожными глазами тех, кто слишком рано понял, что громкий смех в коридоре может быть опасен.

— Дядя Вова, — спросила девчонка лет пятнадцати, — а вы что, в ликвидаторы подались?

Дегтярёв посмотрел на неё — имя всплыло само.

Оля.

Соседская девчонка, курит с подружками в технической кладовке и думает, что взрослые не знают.

— Да, Оль, — сказал он. — Завтра ухожу. Только никому не говори. А то матери скажу, что вы в техничке курите.

Девчонка тут же побледнела, кивнула и быстро скрылась за дверью. Владимир знал, что боится она мать как огня.

Дегтярёв проводил её взглядом.

Память продолжала подсовывать детали.

Слишком точно.

Слишком живо.

Он подошёл к нужной двери. Тяжёлой, с ржавым налётом вокруг штурвала. Повернул замок.

Дверь открылась.

В квартире царила полутьма.

Единственная слабая лампочка на столе едва разгоняла мрак. В воздухе стоял запах затхлости, пыли, старой ткани и чего-то жареного, въевшегося в стены за много лет.

Телевизор был включён.

На экране мелькали серые лица дикторов, плакаты, производственные хроники и лозунги.

«Сделаем норму пяти циклов за один! Только общим трудом мы сможем противостоять заразе Самосбора!»

Дегтярёв подошёл ближе.

Зернистое изображение дрожало. Голос диктора звучал бодро, фальшиво и до боли знакомо.

И снова вспыхнуло воспоминание.

Он маленький, сидит на полу, смотрит на такой же экран. Мать говорит: не подходить близко — глаза испортишь. Отец молчит у стола, курит и слушает новости о новых достижениях ликвидационного корпуса.

Дегтярёв резко отвернулся.

Снял китель.

Аккуратно сложил вещи.

Движения были машинальными, будто тело делало это сотни раз.

С верхней полки он достал два брикета белого пищевого концентрата. Нарезал кубиками. Бросил на сковороду. Включил плиту.

Концентрат начал поджариваться, выделяя слабый, чуть сладковатый запах.

Квартира постепенно наполнялась теплом.

Дегтярёв стоял у плиты и вдруг осознал, что знает, как именно нужно обжаривать этот концентрат. Сколько ждать. Когда перевернуть. Когда снять, чтобы не стал резиновым.

Он выключил плиту, переложил кубики в тарелку и пошёл к дивану.

Под ногами скрипнул выцветший ковёр.

На столике лежали старые газеты. Заголовки были привычными и бессмысленными:

«Герои, что пожертвовали жизнями в борьбе с последствиями, всегда в нашей памяти»

«Нижние этажи под контролем партии»

«Слухи о наружности — вражеская провокация»

Он сел на потёртый диван и закрыл глаза.

На короткое мгновение квартира стала убежищем.

Местом, где можно не бежать. Не стрелять. Не принимать решений. Просто сидеть в полутьме, слушать бубнёж телевизора и делать вид, что мир снаружи не существует.

Но мысль всё равно вернулась.

— И что теперь делать? — выдохнул Владимир.

Квартира молчала.

Она была не домом.

Скорее зеркалом.

Пыльным, треснувшим, но всё ещё отражающим его самого.

Или того, кто был им до него.

Эта квартира теперь его?

Или всегда была его?

Голова гудела от воспоминаний. Своих. Чужих. Общих. Они переплелись в один ком — тяжёлый, вязкий, чёрный, как слизь после Самосбора.

Дегтярёв чертыхнулся, поднялся и пошёл в душевую.

Вода была едва тёплая и пахла железом.

Он быстро ополоснулся, вернулся в комнату и лёг на диван.

Сон накрыл почти сразу.

Но это был не отдых.

Это был провал.

* * *

Колонна шла на запад.

Замыкающим шёл БТР капитана Дегтярёва.

Впереди визжали гусеницы. В воздухе висел чад солярки. Солдаты сидели на броне, уставшие, измазанные грязью, злые от бессонницы.

Капитан Дегтярёв хмуро оглядывал колонну.

Каждый километр отступления отзывался свинцовой тяжестью в груди. Приказ был прост: держаться до последнего. Но этот приказ отдали давно, когда слова ещё имели вес.

Теперь остались только безнадёга и долг.

Довести живых до линии обороны.

В шлемофоне зазвучал голос старшины:

— Товарищ капитан, привал нужен. У МТЛБ такими темпами скоро гуслю вырвет.

Дегтярёв поморщился.

Он тоже хотел привал. Хотел лечь прямо на броню и провалиться хотя бы в десять минут сна. Хотел, чтобы всё это закончилось.

Но каждый миг приближал врага, что догонял.

Он посмотрел на солдат на броне впереди идущей машины. Молодые лица. Испуганные глаза. У кого-то ещё даже щетина толком не росла.

Он не имел права их подвести.

— Старшина, пятнадцать минут на перекур и ремонт гусли. Не успеешь — пересаживай людей, распределяй по остальной технике, МТЛБ бросаем. Дальше двигаемся без задерж…

Он не договорил.

Взрыв разорвал тишину.

Земля ушла из-под ног. Осколки брызнули во все стороны. Где-то сразу закричали.

— К бою! — успел скомандовать Дегтярёв.

Но было поздно.

Артиллерия накрыла колонну.

Мир превратился в огонь, грязь, металл и крики. Взрывы били один за другим. Техника горела. Людей сбрасывало с брони. Кто-то полз без руки. Кто-то звал мать. Кто-то молча испускал последнее дыхание.

Капитан Дегтярёв видел, как гибнут его солдаты.

И понимал: это конец.

Осколок неожиданно ударил в грудь.

Боль была такой сильной, что на мгновение исчезли все звуки.

Он упал с брони на землю.

В глазах темнело. Жизнь уходила быстро, рывками, вместе с горячей кровью под бронежилетом.

Последнее, что он увидел, было небо.

Серое.

Свинцовое.

«Вот-вот пойдёт дождь», — пронеслось у него в голове перед тем как вырубиться.

А потом пришла тишина.

Та самая, которой он так долго ждал.

Но самые страшные мгновения были не там, не на поле боя.

Самое страшное началось позже.

В белой тишине госпиталей.

Там, где раны заживали слишком медленно, а время текло слишком быстро. Где врачи в белых халатах терпеливо и хладнокровно собирали его по кускам. Где каждый вдох был победой, а каждый сон возвращал обратно в колонну.

* * *

Дегтярёв проснулся резко.

Подскочил с дивана, хватая воздух ртом.

Весь в холодном поту.

Несколько секунд он не понимал, где находится. Потом увидел телевизор. Стол. Тарелку с недоеденным концентратом. Тяжёлую гермодверь.

Гигахрущ…

Но теперь в голове стало яснее.

Он понял, кто он.

Не тот Владимир, что всю жизнь прожил в бесконечном доме и боялся каждой сирены.

Не тот, кто был замкнут в круговороте обыденности, пайков, приказов и гермодверей, и контрафакта.

Он — полковник Дегтярёв.

Тот, кто выжил в аду не меньшем, чем Самосбор.

Но и второй Владимир не исчез.

Он остался внутри.

Его страхи. Его знания. Его маршруты. Его память.

И это было не проклятие.

Это был ресурс.

Информация.

Спасибо тому Владимиру, который исчез неизвестно как и неизвестно куда. Его воспоминания могли помочь найти выход.

Дегтярёв сел на край дивана и провёл ладонью по лицу.

— Нужно сваливать на нижние этажи, — пробормотал он.

Кабинет члена Чрезвычайной комиссии КПГХ Беляева С. В.

Сергей Васильевич Беляев сидел за столом и изучал старые документы.

Третья чашка дефицитного кофейного порошка остывала рядом. В пепельнице дымилась вторая папироса. Кабинет был погружён в полумрак, и только настольная лампа выхватывала из темноты стопку пожелтевших папок с красными печатями:

«СОВЕРШЕННО СЕКРЕТНО»

Беляев был в строгом костюме, воротник тщательно выглажен, галстук затянут чуть сильнее, чем нужно. Он выглядел собранным, но усталость уже выдавала себя в глазах.

Доступ к этим документам дался нелегко.

Пришлось несколько раз звонить наверх. Долго объяснять. Ждать. Снова объяснять. И каждый раз рисковать разозлить людей, чьи имена лучше не произносить даже в пустом кабинете.

Но оно того стоило.

Происшествие с Рокашовым оказалось не единственным.

Около пятидесяти циклов назад уже был похожий случай.

Того человека тогда признали последователем секты бога Самосбора. В деле отмечалось: «внешний вид не соответствует социальной норме». Беляев достал из папки фотокарточку.

Мужчина в роскошной рясе с золотыми выкройками. На груди — крест. Взгляд спокойный, почти счастливый.

Под фотографией была прикреплена выписка из протокола:

«Такова воля Божия».

Беляев медленно выдохнул дым.

— Замечательно, — пробормотал он. — Просто замечательно.

Стук в дверь отвлёк его от размышлений.

— Войдите.

В кабинет вошёл дежурный ликвидатор.

— Сергей Васильевич, к вам ещё один посыльный из картотеки. И ещё… прапорщик третьей группы нашего гигаблока сообщает, что подполковник ЧК-КПГХ Георгий Кондрашов погиб.

Беляев поднял глаза.

— Посыльного пусти, а… стой. Что ты сказал?

— Подполковник Кондрашов погиб, — повторил дежурный. Теперь уже тише, с растерянностью и плохо скрытой тревогой. — Во время проверки одного из жилых этажей. Причины проверки уточняются. По предварительным данным, там произошёл Самосбор, а подполковник и его подчинённые оказались вне гермодверей. Также у жителей одной из квартир был найден один «Ералаш» базовой комплектации. Без обоймы.

Беляев почувствовал, как кровь отхлынула от лица.

Гибель высокопоставленного офицера ЧК-КПГХ не сулила ничего хорошего никому.

Особенно тому, кто окажется достаточно близко к расследованию.

Кондрашов был человеком неприятным. Брал взятки, скрывал информацию, давил свидетелей, подчищал отчёты. Из-за его действий уже погиб человек, проходивший объектом расследования.

Но наверху его ценили.

А это значило, что разбираться придётся очень аккуратно.

Беляев опустил взгляд на документы Рокашова и вспомнил строку из старого протокола.

— Тебя проглотит Самосбор, и страдать ты будешь вечно, — тихо процитировал он.

Дежурный не понял, к чему это, и промолчал.

Беляев поднялся.

— Попросите посыльного подождать в приёмной.

Он надел пиджак.

— У нас много работы. Встретьте меня у выхода в казармы через двадцать минут.

Дежурный кивнул.

Беляев быстро набросал порядок действий — у себя в голове.

Если жильцы сознательно не впустили ликвидаторов и сотрудника комиссии…

Беляев на секунду задержал взгляд на двери.

«Залить этаж бетоном?»

Мысль была дикой.

Но в этом мире дикие решения слишком часто становились служебной практикой.

Он вышел из кабинета.

В коридоре сотрудники кивали ему, не задавая вопросов. Напряжение, исходившее от Беляева, чувствовалось сразу.

Разобравшись с посыльным, он направился на этаж, где располагались казармы ликвидаторов.

Ликвидаторы построились перед ним быстро, почти без шума.

Люди в тяжёлых костюмах, с усталыми лицами и привычкой не смотреть начальству в глаза дольше положенного. Беляев прошёл вдоль строя, внимательно оценивая каждого.

Ему нужно было понять, кто был на месте событий.

Кто видел последствия Самосбора.

Кто нашёл оружие.

Взгляд остановился на прапорщике.

— Вы докладывали о найденном «Ералаше»?

— Так точно.

— Номер квартиры.

Прапорщик назвал.

— Жильцы?

— Старуха и её сын. Сын сейчас, по словам соседей, работает на заводе. Старуха была дома.

— Оружие где обнаружено?

— В квартире. Без обоймы. Если бы не диспетчер, что сообщил о том, что с этого этажа пришла информация о ликвидаторе без сознания, то и не подумали бы заходить в ячейку. Затем выяснилось, что в эту же ячейку отбыл Кондрашев с лейтенантом Мирзоевым и ефрейтором Цепляевым. На самом Ералаше следов применения нами не выявлено, но требуется экспертиза.

Беляев коротко кивнул.

— Вы и сержант — со мной.

Через несколько минут они уже ехали в лифте.

Сергей молчал, глядя на тусклые цифры этажей. Если всё это связано с Рокашовым, значит, проблема шире, чем он думал. Если появился ещё один человек, такой же?

Беляев остановился перед гермодверью нужной квартиры и постучал ровно два раза.

Крепко.

Уверенно.

За дверью послышались медленные шаги. Щёлкнул замок. Дверь приоткрылась, и в щель выглянул ликвидатор, которого оставили наблюдать за квартирой. За столом на кухне сидела бледная старушка.

Беляев предъявил удостоверение, и ликвидатор вытянулся в струнку. Сергей прошёл к старушке.

— Извините за беспокойство. Нам нужно задать несколько вопросов. Это связано с тем, что было найдено в вашей жил-ячейке.

Старушка привстала, прижимая руки к груди.

— Где ваш сын?

Она заметно поёжилась.

— На работе он. У них на заводе тоже не всё гладко. Вызвали срочно на дополнительную смену, с ним один из ваших отправился.

— Понятно.

Беляев осмотрел комнату.

Бедно. Тесно. Чисто, насколько возможно. Запах лекарств, старой ткани и дешёвого концентрата. Ничего необычного — если не считать найденного автомата и гибели подполковника за дверью.

— А теперь расскажите, как у вас в квартире оказался автомат Ералашникова?

Старушка нервно всплеснула руками.

— Я не знаю, как так получилось. Может, ещё покойный дед нашёл где-то и принёс домой. Мы честные люди. Ни в чём плохом не участвуем.

Она опустила взгляд.

Беляев посмотрел на неё несколько секунд.

Потом сказал:

— Обыскать.

Ликвидаторы сразу принялись за дело. Методично. Без лишней жестокости, но и без деликатности. Открывали шкафы, вытряхивали бельё, заглядывали под матрас, в ящики, за трубы.

Один из них заглянул под кровать в спальне и замер.

— Товарищ Беляев.

Он вытащил из-под кровати документы.

— Военный билет. Паспорт.

Беляев протянул руку.

— Что тут у нас?

Он раскрыл паспорт.

Дегтярёв Владимир Сергеевич.

Сергей перелистнул страницы.

«Место регистрации: город Санкт-Петербург»

Беляев нахмурился, потом открыл военный билет.

Приписка заставила его задержать взгляд:

Должность: «Командир Батальона Охраны и Разведки», части № ******

Звание: Полковник ВС РФ

Старушка тяжело вздохнула и села на край кровати. Лицо её постарело сразу на несколько лет. Она поняла, что тайна раскрыта и сопротивляться бессмысленно.

— Сын мой нашёл человека, — сказала она дрожащим голосом. — По виду из ваших. Форма со звёздами. Не знаю, что с ним случилось. Сразу после Самосбора, как только ликвидаторы ушли, он лежал перед нашей дверью. Лёшенька проверил его на последствия, затащил, раздел, перебинтовал…

— Где он сейчас? — перебил Беляев.

Голос его оставался спокойным, но внутри уже нарастало тревожное возбуждение.

— Я не знаю. Ушёл он.

— Когда?

— После того как сын мой доложил, что найден ликвидатор со звёздами. Потом пришёл человек в плаще и с ним двое ваших. Они угрожали сыну. Даже пристрелить хотели. А этот найденыш… он всех повалил. Одного пристрелил. Остальных заставил вместе с трупом выйти в Самосбор.

В комнате стало тихо.

Беляев смотрел на старушку и понимал: ситуация гораздо хуже, чем ожидалось.

Рокашов — это одно.

Рокашов казался учёным. Растерянным, напуганным, в целом безобидным — насколько вообще может быть безобиден человек, появившийся вопреки всем законам Гигахруща.

Но Дегтярёв…

Если документы настоящие, если старуха не лжёт, если он действительно справился с двумя бойцами и сотрудником ЧК-КПГХ, то это уже не объект наблюдения.

Это угроза.

Обученная.

Вооружённая.

Мотивированная.

И не понимающая местных правил.

— Куда он ушёл? — спросил Беляев.

— Не знаю я. Говорю же, не знаю. Он такие глупые вопросы задавал, что его за ребёнка принять можно было. А как Самосбор за дверью затих — сразу вылетел в коридор.

Беляев задумался.

Если рассуждать логически, человек вроде Рокашева мог принять только одно решение.

Спускаться.

— Значит, вниз, — пробормотал Сергей.

Его взгляд снова остановился на паспорте.

Дегтярёв Владимир Сергеевич.

Полковник.

Беляев вышел из квартиры, оставив ликвидаторов продолжать обыск. В коридоре он дал короткие распоряжения сержанту:

— Установить наблюдение за квартирой. Сына доставить на допрос. Без шума. Старуху пока не трогать. Все находки — в протокол. Документы Дегтярёва — ко мне. И ещё: пройдитесь по личным делам всех, я повторяю, ВСЕХ зарегистрированных жильцов Гигаблока с фамилией Дегтярев.

— Есть.

Сергей направился к лифту.

Внутри кабины, пока двери закрывались, он думал о том, как мало времени у него осталось.