Ниже есть небо

ПРИГОДЕН ДЛЯ ПОДДЕРЖАНИЯ ЖИЗНЕДЕЯТЕЛЬНОСТИ В ТЕЧЕНИЕ НЕОПРЕДЕЛЁННОГО ПЕРИОДА.

На вкус он оказался пресным, чуть сладковатым и химическим. Похожим на смесь муки, жира и лекарств. Есть можно было, но насыщения он почти не давал. После нескольких кусков во рту остался липкий привкус пластика.

Я сел на кровать.

За стеной слышались голоса. Иногда — шаги. Иногда — далёкий металлический удар, будто где-то закрывали тяжёлую дверь. Разобрать слова не удавалось.

Я пытался думать.

Профессор Можейцев. Чрезвычайная комиссия. Ликвидаторы. Самосбор. Гигахрущ. Герметичные двери. Плакаты с противогазами. Существо в коридоре. Их реакция на фотографии…

Прошли, наверное, сутки. Или меньше. Или больше.

Здесь время теряло форму.

Сон на этой кровати был мучительным. Матрас напоминал мешок, набитый тряпками. Спина болела, шея затекла. Проснувшись, я какое-то время просто лежал, глядя в потолок, и слушал, как лампочка едва слышно гудит над головой.

В комнате был отдельный туалет с раковиной. Вода текла мутная, с ржавым запахом. Я умылся и посмотрел в зеркало.

Лицо было чужим.

Под глазами — тёмные круги. Губа разбита. На скуле синяк. Один зуб раскрошился после допроса, и каждый раз, когда язык касался острого края, меня передёргивало.

Я ещё не успел вытереть лицо, когда в дверь тихо постучали.

Не громко.

И именно поэтому стук показался страшнее.

Я замер.

Вспомнил надпись на двери:

НЕ ОТВЕЧАТЬ НА СТУК.

Дверь аккуратно открыли снаружи.

На пороге стоял тот самый сопровождающий. Лицо серьёзное. В глазах — напряжение.

Он молча жестом пригласил меня выйти.

Я шагнул за порог.

Меня снова привели в знакомый кабинет.

Но теперь за столом сидел не профессор. Там был офицер — тот самый человек, который приходил в изолятор и рассматривал мои вещи. Без противогаза, в аккуратной форме, с усталым лицом и холодным взглядом.

Он указал на стул напротив.

— Садитесь.

Несколько секунд он молчал. Потом сцепил пальцы на столе и сказал:

— Сейчас я попрошу вас ответить настолько честно, насколько вы можете.

Он сделал паузу.

— Вы действительно пришли из-за пределов Гигахруща?

Я кивнул. Уверенности во мне было мало, но я понимал: если начну путаться, это меня убьёт быстрее любого признания.

— Да.

Офицер замер.

Казалось, он ждал этого ответа, но всё равно не был к нему готов.

— Тогда вам стоит знать, — произнёс он, понизив голос, — по официальным данным, внешние территории — миф. Сказки старших поколений. Бред искателей выхода. Все исследования Гигахруща дают один и тот же результат: он бесконечен. В длину. В ширину. В высоту. Вниз — тоже.

Он наклонился ближе.

— Ваше существование бросает вызов всему, на чём держится наш порядок.

Я почувствовал, как пересохло во рту.

— И что теперь?

Офицер посмотрел прямо на меня.

— Сейчас ТАМ — он поднял указательный палец вверх — решается, что с вами делать.

Он говорил ровно, почти буднично.

— Первый вариант — устранить. Второй — передать на эксперименты. Третий — попытаться выудить из вас способ выбраться наружу, ежели таковой есть.

Он постучал пальцем по столу.

— У вас, конечно, есть выбор. Но небольшой. Я ведь вижу: вы рациональный человек. Учёный, если вам верить…

Договорить он не успел.

Дверь резко открылась. В кабинет вошёл вооружённый ликвидатор.

— Товарищ капитан, вас срочно требуют на связь. И посыльный из картотеки пришёл. Посылка лично вам в руки. Под роспись.

Офицер нахмурился.

— Это уже интересно.

Он поднялся и направился к выходу. Перед дверью остановился и посмотрел на меня.

— А вы, Леонид Леонидович, пока подумайте над своим ответом.

Дверь закрылась.

Я остался один.

Минут двадцать я сидел неподвижно, слушая, как где-то за стеной гудит вентиляция. Мысли путались. Что я мог им сказать? Что не знаю выхода? Что сам оказался здесь случайно? Что падал в провал и очнулся в коридоре?

Они не поверят — я повторял это сотни раз в допросной.

А если поверят — это не спасёт.

Дверь снова открылась.

Капитан вошёл уже с папкой в руках. На обложке каллиграфическим почерком было выведено:

ДЕЛО № ГП-743/ЛН-162

Он встал рядом со мной и начал читать.

— Рокашов Леонид Леонидович. Двадцать семь циклов от роду. Около шести циклов назад призван в отряд ликвидаторов для прохождения обязательной службы по устранению последствий Самосбора. Успешно пережил пять зачисток. Через цикл службы подписал контракт.

Он бросил на стол чёрно-белую фотографию.

Я посмотрел и похолодел.

На снимке был я.

Или человек, выглядевший точно как я.

Коротко стриженный. В рабочем комбинезоне. В одной руке — грабли. В другой — противогаз. Лицо чуть моложе, жёстче, уставшее. Но это было моё лицо.

— Через три семисменки, — продолжил капитан, — был уличён в пособничестве искателям выхода. По данным расследования, передавал документы и чертежи исследованных незаселённых этажей.

Он взглянул на мои руки.

Его взгляд стал внимательнее.

— Умер при проведении допроса.

На стол легла вторая фотография.

Я не сразу понял, что на ней изображено, а как дошло — меня замутило.

Человек, похожий на меня, был привязан к металлическому стулу. Руки изуродованы. Ногтей нет. Лицо разбито так, что черты едва угадывались. Но всё равно это был я.

— Последние слова, — сказал капитан, — были угрозой офицеру Чрезвычайной комиссии Кондрашову Георгию Николаевичу.

В комнату вошёл Можейцев.

В руке у него был пустой шприц.

Он не сказал ни слова. Просто подошёл, задрал мне рукав, перетянул руку жгутом и начал брать кровь из вены.

Я не сопротивлялся.

Не потому, что не хотел.

А потому, что не мог отвести взгляд от фотографии.

Капитан продолжал:

— После подтверждения смерти тело было выставлено в коридоре родного этажа для показательной позорной утилизации предателя. Утилизация произошла через одну семисменку в результате Самосбора.

Папка с хлопком закрылась.

— Знаете, Леонид Леонидович, — капитан сел напротив, — а я ведь почти поверил, что вы действительно из мира за стенами Гигахруща.

Он устало потёр переносицу.

— А теперь выходит, что вы последствие. Ранее нами не встречаемое. Вас будут исследовать.

Я сидел в оцепенении.

В голове проносились невозможные объяснения. Клон. Близнец. Подделка. Галлюцинация. Последствие Самосбора. Безумие.

И одна мысль, за которую сознание зацепилось как за край пропасти.

Я поднял глаза.

— Теория параллельных вселенных? — вырвалось у меня.

В комнате стало тихо.

Очень тихо.

Даже Можейцев замер со шприцем в руке.

Капитан медленно поднял на меня взгляд.

— Повторите, — сказал он. — Дословно.

Глава 3

Глава 3

Дегтярев

Полковник Дегтярев очнулся от боли.

Болело всё: рёбра, позвоночник, плечи, голова. Особенно голова. В висках стучало так, будто кто-то изнутри бил по черепу молотком.

Он лежал на сетчатой кровати — такие раньше ставили в старых казармах. Под ним скрипели пружины. Над ним висел пожелтевший потолок с трещиной, уходящей от угла к центру комнаты.

Дегтярев открыл глаза шире.

Обшарпанная комнатушка. Светло-коричневые бумажные обои. Старый ковёр на стене. Шкаф с облупленной лакировкой. Табурет. На спинке стула аккуратно сложена его форма.

Первой мыслью было: их вытащили из провала.

Второй: это не медсанчасть.

Слишком тесно. Слишком старо. Слишком жилое.

Он попытался подняться. Мир тут же качнулся, в глазах потемнело, а рёбра отозвались резкой болью. Полковник стиснул зубы и опустился обратно.

Дверь скрипнула.

В комнату вошла престарелая женщина. Маленькая, сухая, в старом халате. На лице — усталость человека, который давно перестал удивляться чужим бедам.

— О, очнулся наш ликвидатор, — сказала она. — А я уж думала, всё. Службу очистки придётся звать. Две смены провалялся.

Дегтярев медленно повернул голову.

— Где я?

Голос прозвучал хрипло.

Старушка пододвинула к нему стакан с водой.

— В безопасном месте. Видать, самосбор сильный был. Тебя бросили, наверное, за мёртвого приняли.

— Само… что?

Женщина нахмурилась.

— Самосбор, милок. Совсем память отшибло?

Дегтярев осторожно сел.

— Никакой я не ликвидатор. Я полковник. Дегтярев Владимир Сергеевич.

— Ой, — старушка махнула рукой. — Я-то откуда знаю, как вы там себя кличете. Для нас вы все ликвидаторы.

Она вышла, оставив дверь приоткрытой.

Дегтярев заставил себя подняться. Каждое движение отдавалось болью, но сознание постепенно прояснялось. Он вспомнил площадку. Георадар. Крик Рокашова. Провал. Падение. Запах сырого мяса.

И то, как зачем-то рванулся спасать парня.

Форма лежала на стуле. Дегтярев оделся медленно, аккуратно, привычным движением застегнул китель. В зеркале на дверце шкафа отразился бледный мужчина с повязкой на лбу, всклокоченными волосами и тёмными кругами под глазами.

Вид был паршивый.

Но живой.

Старушка вернулась с тарелкой супа. Жижа была мутной, белёсой, с жирными кругами на поверхности.

— Надо поесть, силы восстановить.

— Спасибо.

Желудок напомнил о себе, и Дегтярев взял ложку.

Суп оказался почти безвкусным. Жирным, тяжёлым, как вода, в которую бросили кусок сала и размешали муку. Он проглотил несколько ложек и отодвинул тарелку.

— Не лезет, мать. Ты лучше расскажи, как я тут оказался.

Старушка села напротив.

— Сын мой зашёл на этаж после того, как ваши его зачистили. Увидел тебя у двери. Побежал к лифту, хотел ваших остановить, да не успел. Проверил тебя на последствия, потом затащил в хату.

— На последствия чего?

Женщина тяжело вздохнула.

— Ох и сильно же тебе досталось… На заражение слизью. Чёрной или серой. Но слюна у тебя чистая, как у дитёнка. Не переживай.

Дальше она рассказывала. Дегтярев слушал молча.

О Гигахруще. О жилых блоках. О Самосборе. О гермодверях. О ликвидаторах. О пищ-концентрате. О том, что выхода нет. Никогда не было. А кто говорит обратное — тот либо безумец, либо искатель выхода, либо уже покойник.

Сначала всё казалось бредом. Потом — чужой мифологией. Потом он понял: женщина не пытается его убедить. Для неё это была обычная жизнь. Такая же естественная, как для него город, небо и дорога до части.

Через четверть часа в комнату вошёл мужчина лет тридцати. Потный, запыхавшийся.

— Всё, мам. Сообщил. Пришлось аж на сотый этаж спуститься. Только там аппарат работал. После сто тридцатого лифт оборвало, назад по лестнице поднимался.

Дегтярев посмотрел на него.

— Кому сообщил?

Мужчина замялся.

— Вашим. В ликвидационный корпус. Они сначала индивидуальный номер спросили, я сказал, что не знаю. Потом описал вас и форму. Уточнили, есть ли погоны, что на них. Я сказал: три металлические звезды. Они ответили, что прибудет ближайший член Чрезвычайной комиссии для разбирательства.

Дегтярев медленно выдохнул.

Чрезвычайная комиссия.

Чекисты.

Слово всплыло из музейных экскурсий и учебников. Из прошлого века. Из истории, которая давно должна была остаться историей.

Но здесь прошлое, похоже, не закончилось.

В дверь постучали.

— Откройте! Ликвидационный корпус!

Мужчина побледнел и бросился к входу.

Дегтярев вышел следом. Кухня была крошечной: старая плита на две конфорки, шкаф с металлическими кружками, круглый столик, две табуретки. В углу — ещё одна сетчатая кровать. Окон не было.

У входа стояла массивная гермодверь с круглым запорным воротом.

Мужчина начал её открывать.

Как только дверь сдвинулась, его сразу уложили на пол.

В квартиру ворвались двое вооружённых людей в чёрных плащах. Один направил автомат на Дегтярева. Второй принялся обыскивать хозяина.

Следом вошёл высокий мужчина в форме, похожей на советскую форму сороковых годов. Он оглядел комнату, затем остановил взгляд на Дегтяреве. Особенно долго смотрел на погоны.

— Итак, — произнёс он, — это вы у нас ликвидатором притворяетесь?

— Я никем не притворяюсь, — ответил Дегтярев. — Эти люди сами сделали выводы.

— Значит, отношения к ликвидационному корпусу не имеете?

Голос был низким, ровным, неприятно спокойным.

— Нет.

Чекист шагнул ближе.

— Тогда объясните, как вы оказались здесь. И почему на вас это подобие офицерской формы.

Дегтярев промолчал.

Он уже понял из рассказа старушки: говорить о внешнем мире нельзя. Здесь таких людей называли искателями выхода. А искателей не лечили и не отпускали, их уничтожали.

Автоматчик подошёл ближе и поднял ствол ему в лицо.

— Я бы не советовал так делать, — тихо сказал Дегтярев.

Чекист усмехнулся.

— У вас десять секунд.

Старушка тихо всхлипнула у стены.

— Один.

Дегтярев оценил расстояние.

Автомат. Ремень. Карабин крепления. Положение пальца на спуске. Второй ликвидатор у хозяина квартиры. Чекист тянется к кобуре, но пока не достаёт.

— Два.

Дыхание стало ровным.

— Три.

Время сузилось до нескольких мгновений.

— Четы—

Дегтярев сделал ход первым.

Он схватил ствол автомата, резко дёрнул в сторону и на себя. Выстрел оглушил кухню. Выхлопные газы из дула обожгли руку, пуля ушла в стену. Ликвидатор потерял равновесие, ремень сорвался с карабина, и оружие оказалось у Дегтярева.

Чекист начал выхватывать наган, но не смог вовремя расстегнуть кобуру.

Полковник ударил его ногой в грудь.

Тот отлетел назад, ударился о дверь и рухнул на пол.

Дегтярев перехватил автомат, большим пальцем перевёл огонь на одиночный. Третий ликвидатор, прижимавший к полу хозяина, не успел даже поднять голову.

Выстрел.

Пуля вошла в грудь.

Человек в чёрном плаще рухнул замертво.

На кухне стало тяжело дышать от порохового дыма, страха и чужого хриплого дыхания.

Дегтярев шагнул к чекисту.

За гермодверью уже слышались крики и быстрые шаги.

Подмога?

Но в этот момент в коридоре завыла сирена.

Сначала тихо, потом громче, потом так, что стены задрожали.

Старушка побледнела.

— Самосбор…

Дегтярев посмотрел на неё.

— Сколько времени?

— Обычно три минуты. Иногда меньше.

Он перевёл взгляд на чекиста.

Тот тоже понял.

Впервые за всё время на его лице появилась не злость, не презрение, а страх.

— Вставай, — кинул Дегтярев чекисту.

Чекист медленно поднялся на ноги, держась за рёбра и хмуро глядя на Дегтярева. Он понял, что сопротивляться было бесполезно, и сейчас перед ним стояла задача — как-то спастись. Впервые в его жизни кто-то оказал ему сопротивление.

— Ты и он. Труп с собой. За дверь.

Ликвидатор, оставшийся живым, смотрел на него с ужасом. Чекист открыл рот, но Дегтярев лишь чуть поднял ствол.

— Быстро.

* * *

Как только гермодверь захлопнулась, сотрудник Чрезвычайной комиссии и ликвидатор сорвались с места и принялись судорожно колотить кулаками в соседние двери.

— Откройте! Откройте ликвидационному корпусу!

Голос чекиста сорвался на визг. В нём уже не было ни приказа, ни власти, ни привычной уверенности. Только страх. Голый, животный, липкий страх.

С минуты на минуту должен был начаться Самосбор.

Уйти с этажа они уже не успевали. Да и куда уходить? Обычно Самосбор захватывал не только коридоры, но и лестничные пролёты. Иногда — лифтовые шахты. Иногда — всё, до чего мог дотянуться.

— Пожалуйста… откройте!

Он ударил по двери снова. Потом ещё. Кулаки уже болели, но он продолжал стучать.

Тот, кто привык стоять выше остальных. Тот, кто решал чужие судьбы одним словом. Тот, кто вместо долгих разбирательств предпочитал просто устранять проблему, теперь захлёбывался в собственном крике и молил о помощи тех, кого ещё час назад мог бы без колебаний отправить на допрос и к стенке.

Слёзы выступили сами собой.

И в этот момент в нос ударил запах сырого мяса.

Тяжёлый, густой — такой сильный, что чекист невольно зажал нос рукой и поморщился.

В красном свете аварийных ламп коридор казался ненастоящим. Стены будто стали ближе. Тени дрожали, словно живые. А с дальнего конца этажа полз фиолетовый туман.

Он двигался слишком ровно, будто был живым.

Чекист рванул в противоположную сторону.

И остановился.

Оттуда тоже надвигалась фиолетовая дымка.

Тонкая, почти прозрачная. Но с каждой секундой она становилась гуще и темнее.

— Нет… — прошептал он. — Нет, нет, нет…

Туман добрался до тела ликвидатора, которого они бросили у гермодвери.

Сначала ничего не произошло.

Потом форма на теле зашевелилась, будто под ней вспухала вода. Ткань потемнела. Кожа на открытой шее пошла пузырями. Лицо, до этого неподвижное, исказилось.

И ликвидатор закричал.

Живой.

Он всё это время был жив.

Крик ударил по коридору так, что чекист вжался спиной в дверь. Ликвидатор дёргался, пытался отползти, но туман уже накрыл его ноги. Ботинки размякали. Штанины оседали. Тело медленно проседало, будто его опускали в кислоту.

Фиолетовая мгла поднималась выше. Сначала до пояса. Потом к груди. Ликвидатор захрипел, захлебнулся собственным воплем, забился слабее.

Его крик становился всё тише. Сначала это был вой. Потом хрип. Потом тонкий, влажный писк. Потом — ничего.

Чекист не мог отвести взгляд.

Он стоял, парализованный ужасом, и смотрел, как исчезает человек, которого он сам только что бросил умирать.

Сердце колотилось так сильно, что боль отдавала в горло. Воздуха не хватало. Ноги дрожали.

И вдруг память услужливо вытащила из глубины совсем другое лицо.

Искатель.

Тот самый, которого они когда-то выловили среди ликвидаторов. Худой, избитый, связанный. Он тогда ещё пытался что-то говорить про выход, про нижние этажи.

Чекист тогда смеялся, а его подчинённый вырывал искателю ногти.

А тот, захлёбываясь болью, всё равно кричал одно и то же:

«Тебя проглотит Самосбор. И страдать ты будешь вечно».

Чекист сглотнул.

Фиолетовый туман уже касался его сапог.

Он медленно опустил взгляд.

— Тебя проглотит Самосбор… — прошептал он чужими словами. — И страдать ты будешь вечно.

Туман поднялся к его ногам, и он наконец закричал.

Дегтярев

Полковник стоял по другую сторону гермодвери и слушал. Сначала истошные крики, мольбы и проклятия.

Потом только тишину, в которой всё ещё будто продолжали звучать чужие голоса.

Дегтярёв не двигался, он смотрел на массивную дверь, за которой только что умерли люди, и впервые по-настоящему понял: всё это реально — Самосбор, Ликвидаторы, Партия.

До этого момента в нём ещё оставались сомнения. Упрямая часть сознания пыталась объяснить происходящее бредом, контузией, галлюцинацией, экспериментом, чем угодно.

Но после того, что он услышал за дверью, сомнения исчезли — этот мир был настоящим.

Щелчок затвора за спиной заставил его мгновенно обернуться: у стены стоял сын старушки.

Тот самый, что ещё недавно лежал лицом в пол, не смея поднять головы. Теперь он держал автомат, направив ствол на Дегтярёва.

Держал неумело, пальцы дрожали, плечи были подняты, лицо перекошено страхом.

— Т-тебя зря спасли, — выдавил он. — Теперь нас… теперь нас всех прибьют. За пособничество тебе.

Дегтярёв внимательно посмотрел на него.

Не на лицо: на руки, на стойку, на палец у спускового крючка, на флажок предохранителя.

Автомат был на предохранителе.

Полковник сделал один спокойный шаг вперёд.

— Не подходи! — сорвался тот.

Дегтярёв шагнул ещё раз.

И в следующую секунду резко выбил ствол в сторону, перехватил цевьё, выкрутил оружие из дрожащих рук и оттолкнул мужчину плечом к стене.

Всё заняло меньше секунды.

Сын старушки охнул и замер.

Дегтярёв держал уже два автомата.

— А теперь успокойся, — сказал он тихо, но так, что спорить не хотелось. — Быстро.

Мужчина молчал.

— Если всё, что вы рассказали про Самосбор, правда, от них там и следа не останется. Никто ничего не узнает. Нет тела — нет дела.

Он снял магазин с одного автомата и убрал его в глубокий карман брюк. Затем подобрал ремень с кобурой. Внутри лежал чистый, почти новый наган. Слишком ухоженный для этого места.

Дегтярёв повесил ремень себе на пояс.

На полу рядом валялись подсумок с противогазом и сумка с плащом химзащиты. Он забрал и их.

Старуха всё это время сидела в углу, прижимая к груди ладони. В её глазах не было ненависти. Только страх и усталость.

Дегтярёв посмотрел на неё и неожиданно почувствовал короткий укол жалости.

Добрая. Чуткая. Напуганная до смерти, но всё равно не выгнала его.

На какой-то миг, в самом начале, ему даже показалось, что он снова приехал к своей бабушке…

И всё же от неё на лице появилась слабая, почти незаметная улыбка.

По рассказам старухи и её сына, Самосбор заканчивался тогда, когда стихали сирены. Примерно через полчаса после этого приходили ликвидаторы — зачищать последствия.

Именно в этот промежуток Дегтярёв должен был уйти.

Сначала — через лестничную клетку.

Потом — к первому работающему лифту.

Риск был огромный. Можно было наткнуться на жильцов, постовых, ликвидаторов, кого угодно.

Самосбор длился долго, час, может, больше.

Сирены выли так, что зубы начинали болеть. Потом звук стал ниже. Глуше. Словно сам гигахрущь устал кричать.

И наконец всё стихло.

Дегтярёв надел противогаз, на всякий случай. После Самосбора, как ему сказали, мог оставаться газ. Какой именно — никто не знал, так как обычно он смертелен.

Он подошёл к двери.

— Когда выйду, заприте за мной, — приказал он.

Сын старушки кивнул.

— И не открывайте никому.

— Мы и не собирались…

Дегтярёв посмотрел на старуху.

— Спасибо.

Она ничего не ответила. Только перекрестилась странным местным жестом — двумя пальцами по горлу и ладонью по груди.

Полковник повернул штурвал гермодвери. Металл скрипнул.

Дверь открылась…

* * *

Смена бывает суточной (24 часа) и рабочей (8 часов). Суточная делится на первую рабочую (с 6:00 до 14:00), вторую рабочую (с 14:00 до 22:00) и ночную (с 22:00 до 06:00).

Семисменка. Включает семь суточных смен.

Квартал. Делится на бытовой (30–31 суточная смена) и отчётный (90 суточных смен). Бытовые кварталы официально исчисляются порядковыми номерами от 1 до 12, но в разговорной речи их нередко именуют по праздникам, которые в них проводятся (например: «Октябрьский квартал» (07/11) или «квартал Краснознаменский» (06/09)).

Цикл. Включает 360 суточных и 5 празднично-выходных смен.

* * *

Коммунистическая Партия Гигахруща (КПГХ) — полумифическая структура, которая якобы руководствует всеми аспектами жизни в Гигастроении. По слухам, во главе Партии стоит некий Центральный Комитет (ЦК), принимающий решения о судьбах бесконечного множества людей. Однако достоверной информации, позволяющей подтвердить или опровергнуть существование ЦК, не существует.

Никто не знает, как и откуда появилась КПГХ, кто был её основателем. Предполагается, что Партия существовала ещё в дохрущёвские времена или же с первых смен существования Гигахрущёвки. Партия надзирает над работой заводов пищевых концентратов, снабжающих жителей Гигахруща этими концентратами, а также для защиты граждан отправляет в секторы и на этажи отряды Ликвидаторов, борющихся с последствиями Самосбора.

Глава 4

Глава 4

Первый шаг за гермодверь, и взгляд сразу зацепился за чёрную бурлящую массу посреди коридора.

Она пульсировала, будто живая. Внутри лениво вздувались пузыри, лопались с влажным чавканьем и выпускали тонкие струйки пара. В вязкой жиже ещё угадывались остатки формы, размякший ремень, кусок бронепластины.

Видимо, это всё, что осталось от ликвидатора.

Дегтярёв не стал задерживаться.

Рывок вправо — к аварийной лестнице.

Он двигался быстро, но осторожно, обходя сгустки слизи, пятна на полу и подозрительные лужи, в которых отражался красный аварийный свет. После Самосбора коридор выглядел так, будто его разобрали, перемололи и собрали обратно с чужими деталями.

Стены блестели от влаги.

Лампы мигали.

Воздух за фильтрами противогаза был тяжёлым, с привкусом ржавчины и сырого мяса.

Ближе к концу коридора он увидел существо.

Высокое. Почти до потолка.

Оно стояло посреди прохода, слегка покачиваясь. Огромное брюхо свисало бесформенным мешком. Длинные руки почти касались пола. Вытянутое лицо заканчивалось пастью, полной узких длинных зубов.