Ниже есть небо

Данил Бонет

Ниже есть небо

Глава 1

НИЖЕ ЕСТЬ НЕБО

Глава 1

Гигахрущёвка, также известная как Гигахрущ, — огромный, вероятно бесконечный комплекс, состоящий из жилых блоков, заводов, НИИ и иных объектов инфраструктуры. По своей структуре он напоминает старые советские панельные хрущёвки, многократно соединённые, надстроенные, вросшие друг в друга и превратившиеся в единый неподдающийся описанию организм.

Никому из жителей неизвестно, что такое Гигахрущёвка. Никто не знает, когда, кем и зачем она была построена. Её этажность неизвестна. Ширина, высота и длина не поддаются измерению. Комплекс простирается не только вверх, но и вниз, уходя в подземные уровни, технические зоны и этажи, о которых большинство жильцов предпочитает не говорить.

Гигахрущёвка существует автономно. Она функционирует без внешнего снабжения, без понятного центра управления и без доступного жителям входа или выхода. Если где-то и есть окна, они выходят не наружу, а на другие такие же скопления жилых массивов: облупленные фасады, ржавые балконы, глухие стены, заводские корпуса и бесконечные шахты дворов-колодцев.

Для обитателей Гигахрущёвки этот комплекс — не временное убежище, а единственная возможная реальность. Поколения сменяют друг друга, дети вырастают, старики умирают, но жизнь внутри почти не меняется. По некоторым неподтверждённым данным, так продолжается уже не менее трёх поколений.

Периодически Гигахрущёвка страдает от явления, известного как Самосбор.

Самосбор — явление неустановленной природы, время от времени возникающее в Гигахрущёвке и затрагивающее большие группы этажей.

Доподлинно неизвестно, что именно представляет собой Самосбор, почему он начинается и при каких условиях возникает. Также неизвестно, каким образом он воздействует на организм человека. Известно только одно: его влияние всегда пагубно для любого живого существа.

Самосбор не может начаться внутри жилого помещения. Он возникает только в коридорах, лестничных клетках, переходах и иных общих пространствах.

На время явления поражёнными оказываются коридоры и лестничные пролёты. При исправной и запертой гермодвери существует шанс, что Самосбор не проникнет в жилище. Однако гермодверь не является абсолютной гарантией безопасности.

Те, кто оказывается во время Самосбора на поражённых этажах вне закрытого помещения, не выживают.

Непосредственно перед началом явления на затрагиваемых этажах срабатывает аварийная сигнализация — если она ещё исправна. Обычно сирены включаются за три-пять минут до начала. За это время жители должны бросить всё и успеть добежать до своих жилых блоков.

Все жилые помещения снабжены прочными гермодверями. Именно они считаются главным средством защиты.

После окончания Самосбора на поражённые этажи прибывают члены специальной организации — ликвидаторы. Обычно от одного до шести человек на этаж. Их задача — зачистить территорию от последствий явления.

Что именно они там находят, жильцам знать не положено…

Леонид

Глухой удар пришёлся в челюсть.

Во рту тут же появился солоноватый привкус крови. Голова дёрнулась в сторону, перед глазами вспыхнули мутные белые пятна. Я попытался пошевелиться, но руки были туго связаны за спинкой стула. Верёвка или ремень впивались в запястья так сильно, что пальцы уже начинали неметь.

Я не понимал, где нахожусь.

Комната была тесной, низкой, с облупившимися стенами и тяжёлым запахом пыли, старой бумаги и сырости. Где-то над головой тихо жужжала лампа. Свет от неё был жёлтым, больным, будто в помещении давно не было настоящего дня.

Передо мной стоял мужчина лет сорока. Гладко выбритый, в старом светло-коричневом костюме, который выглядел так, словно пережил не одно десятилетие. На лице — глубокие морщины, на носу — маленькие очки в тонкой оправе. Но больше всего я запомнил его глаза.

В них не было ни любопытства, ни сомнения.

Только раздражение.

— Говори, мать твою! — рявкнул он.

Он ходил из стороны в сторону, нервно потирая руки. Его шаги глухо отдавались от стен. Каждый раз, когда он приближался, я невольно напрягался, ожидая нового удара.

— Я не понимаю, — с трудом выдавил я. Голос прозвучал хрипло и чуждо. — Кто вы? Что вообще происходит?

Мужчина остановился.

Несколько секунд он смотрел на меня молча, а потом усмехнулся. Эта усмешка была хуже крика.

Сердце забилось быстрее.

Он отошёл к столу в дальнем углу комнаты. На столе стоял старый дисковый телефон — такой, какие я видел только в музеях, фильмах и у бабушки на даче. Мужчина снял трубку, набрал номер и коротко переговорил с кем-то. Слов я почти не разобрал, но по его лицу понял: ответ его удовлетворил.

Он аккуратно повесил трубку и снова повернулся ко мне.

— Время истекло, — сказал он тихо. — Ты мне всё расскажешь. Теперь тобой займутся сотрудники Чрезвычайной комиссии.

Я моргнул.

— Кто? Чекисты, что ли?

Ситуация была абсурдной. До боли знакомой, будто выдернутой из старого фильма про тридцатые годы. Только боль в челюсти была настоящей. Кровь во рту — тоже.

Мужчина медленно расплылся в улыбке.

— О-о-о, мальчик мой… — протянул он. — Да я, похоже, отбил тебе все мозги.

12 часов назад

Пронзительный вой автомобильных сигналов давил на уши.

Пробка тянулась вдоль проспекта плотной неподвижной массой. Кто-то ехал на работу, кто-то — по делам, кто-то просто стоял посреди города, медленно теряя терпение и время.

Я был одним из них.

Меня звать Рокашов Леонид Леонидович. Я работаю младшим научным сотрудником в НИИ геологии и геофизики. Наша лаборатория занимается геолого-геофизическими исследованиями, поиском подземных пустот, изучением структуры грунтов и оценкой перспективных площадок для разработки полезных ископаемых.

Работа, если честно, не самая романтичная. Много отчётов, выездов, грязи, тяжёлого оборудования и бесконечных согласований с проектантами. Но в тот день мне обещали хорошую премию, а потому я был настроен почти оптимистично.

Когда я наконец добрался до площадки, меня уже ждали.

Рядом с уже развёрнутым оборудованием стоял мой научный руководитель, профессор Можайцев. С ним был незнакомый мужчина в военной форме. С прямой спиной и тяжёлым взглядом.

— Леонид Леонидович, — сказал профессор, — познакомьтесь. Полковник Дегтярев.

Полковник коротко кивнул.

Можайцев объяснил, что Дегтярев представляет военный отряд, отвечающий за безопасность и конфиденциальность работ на этой территории. Местность, как оказалось, считалась стратегически важной и находилась под постоянным контролем.

Я только успел удивлённо поднять брови, как мне уже протянули соглашение о неразглашении.

Спорить было бессмысленно. Премия тоже внезапно стала выглядеть весомее.

Я подписал.

Через несколько минут мы приступили к работе. Первые результаты выглядели вполне нормально: неоднородные грунты, несколько подозрительных участков, возможные пустоты на глубине.

Ничего необычного.

Пока прибор не запищал.

Не просто подал сигнал — истерично, надрывно завыл, будто пытался предупредить нас о чём-то живом?

Я приблизился к экрану.

На изображении под нами проявилась огромная пустота. Неправильной формы, с рыхлыми краями. Карстовый провал. Но хуже было другое: датчики фиксировали движение грунта.

Обвал уже начался.

— Быстро! Бегом отсюда! — крикнул я.

Дальше земля исчезла.

Не треснула, не просела — именно исчезла под ногами, будто кто-то выдернул из реальности целый кусок поверхности.

Я успел увидеть, как полковник Дегтярев рванулся ко мне, схватил за руку и попытался вытащить. На мгновение мне показалось, что у него получится.

Потом край осыпался и под ним.

Мы рухнули вниз вместе.

Во время падения в нос ударил густой запах сырого мяса.

А потом всё поглотила темнота. Я отрубился буквально на секунду.

Пыль оседала медленно.

Сначала я не видел ничего. Только чувствовал холод под щекой, боль в боку и тяжесть в груди. Я закашлялся, попытался вдохнуть и тут же пожалел об этом: воздух был сырым, затхлым, с примесью плесени и чего-то железистого.

Я открыл глаза.

Вместо провала, камней и земли вокруг был коридор.

Старый советский коридор, похожий на подъезд хрущёвки. Облупленные стены, тусклая лампочка под потолком, грязный бетонный пол. Где-то отваливалась краска. Где-то виднелись тёмные пятна, похожие на копоть или засохшую грязь.

Но это не могло быть подъездом.

Мы ведь провалились под землю.

Я медленно сел, пытаясь понять, где Дегтярев. Голова гудела, мысли расползались. Вопросы наслаивались один на другой: где я, как сюда попал, почему сверху нет дыры, почему вокруг стены, почему так тихо?

Ответить я не успел.

В конце коридора раздались выстрелы.

Близкие, оглушительные.

Первая пуля ударила в стену рядом со мной, выбив из неё бетонную ерошку. Инстинкт сработал раньше разума: я рухнул на пол и пополз к ближайшему укрытию. Им оказался большой металлический ящик у одной из квартир.

Вторая пуля прошла совсем рядом, зацепив рукав куртки. Ткань порвалась.

Я вжался в грязный пол за ящиком и задержал дыхание.

Кто-то пытался меня убить.

Почему — я не знал.

Сколько их — тоже.

В коридоре звенело эхо выстрелов. От каждого хлопка стены будто сжимались вокруг меня. Я лежал неподвижно, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле.

Потом стрельба стихла.

— Выходи! Стрелять не будем! — донёсся голос.

Глупо было верить. Но ещё глупее — оставаться лежать, когда тебя могли обойти с другой стороны.

Я медленно поднял руки над головой и выглянул из-за ящика.

— Н-не стреляйте…

Мне в лицо ударил луч фонаря. Я зажмурился. Свет был таким ярким, что я не видел ничего, кроме белого пятна перед глазами.

— Кто такой?! — рявкнул голос. — Почему нарушаешь регламент? У тебя тридцать секунд!

Я открыл рот, но ответить не успел.

С противоположного конца коридора, из-за угла, в стену ударила струя огня.

Пламя расплескалось по бетону, осветив коридор рыжим, живым светом. Внутри огня что-то завизжало, не по-человечески.

Существо выскочило из полутьмы, уже охваченное пламенем.

Оно было размером с дворнягу, но напоминало одновременно лягушку и крысу. Шесть лап скребли по полу, оставляя чёрные следы. Голова — круглая, гипертрофированная, почти без шеи. Выпученные глаза блестели, огромная пасть раскрывалась слишком широко, а внутри торчали ряды тонких зубов, похожих на иглы.

Люди с оружием развернулись к нему.

Хлопки выстрелов слились в один грохочущий поток. Меня оглушило. В голове возник серый шум. Существо дёргалось, визжало, пыталось ползти вперёд, но пули рвали его тело, а пламя пожирало остатки.

Через несколько секунд всё закончилось.

В воздухе запахло горелой плесенью.

Человек, который говорил со мной, снова повернулся.

— Товарищ, — произнёс он уже спокойнее, — объясните, кто вы и почему нарушаете регламент.

Я наконец смог рассмотреть их.

Пятеро. В плащах химзащиты. На лицах — чёрные противогазы ГП-7. В руках — автоматы, похожие на Калашниковы, но с какими-то странными доработками.

Я поднял взгляд к потолку.

Дыры не было.

Только старая лампочка, тускло мигающая над головой.

Как объяснить им, что я провалился сюда с поверхности? Как сказать это так, чтобы меня не пристрелили на месте?

Я сглотнул.

— Я… младший научный сотрудник НИИ геологии и геофизики. Рокашов Леонид Леонидович.

В коридоре повисла тишина.

Где-то далеко, за несколькими поворотами, послышались тяжёлые шаги. К нам приближался человек в большом чёрном термокостюме. Все вокруг заметно напряглись.

— Я не знаю такого НИИ в нашем гигаблоке, — сказал человек в противогазе. — На каком этаже он находится?

— Оно не в вашем… здан—

Договорить мне не дали.

Удар пришёлся в лицо — то ли прикладом, то ли локтем. Мир резко качнулся, пол ушёл в сторону, и я снова оказался на бетоне. В ушах звенело. Тело обмякло, сознание поплыло.

Кто-то навалился сверху, заломил руки и надел на запястья что-то вроде металлического хомута. Боль была резкой, от неё я невольно вскрикнул.

— Молчать! Встал!

Меня рывком подняли на ноги.

Повели по коридору.

Я успел заметить лестничную клетку, лифт и глухую стену там, где в обычном доме должно было быть окно.

Окна не было.

Вообще нигде.

Двери грузового лифта открылись со скрежетом.

Меня втолкнули внутрь. Кабина была большая, металлическая, пахла маслом, ржавчиной и старой гарью. На панели управления было всего десять кнопок — от нуля до девяти. Человек с огнемётом нажал какую-то комбинацию, которую я не успел рассмотреть.

Лифт дёрнулся.

Где-то над нами загудели моторы. Кабина пошла вверх, но двигалась неравномерно: то ускоряясь, то проваливаясь на полметра, то замирая с таким скрипом, будто тросы вот-вот лопнут.

Я пытался удержаться на ногах и одновременно собрать мысли.

Кто эти люди?

Что это за место?

Что за тварь мы только что убили?

И почему они говорят так, будто я нарушил какие-то правила, о которых обязан был знать?

Шум моторов внезапно оборвался.

Лифт остановился.

Двери медленно разъехались, открывая вид на просторный зал. Свет здесь был таким же тусклым, как в коридорах. Стены покрывал чёрный налёт, похожий на застывшую копоть. По залу ходили люди в защитных костюмах и противогазах. В воздухе стоял химический запах, от которого першило в горле.

Меня подтолкнули вперёд.

В дальнем углу была дверь с решеткой. Внутри — несколько стальных лавочек. Над входом висела табличка:

ИЗОЛЯТОР

Я замер на пороге.

— Внутрь, — коротко приказали мне.

Я сделал шаг.

За спиной лязгнула дверь.

Первые часы в изоляторе растянулись в бесконечность. Я сидел, не зная, сколько прошло времени. Лампа над головой мерцала. Где-то за стеной иногда проходили люди, слышались шаги, приглушённые голоса, металлические удары.

Потом был допрос.

Меня били. Снова и снова задавали одни и те же вопросы. Кто я. Откуда. Как попал на этаж. С кем связан. Кто меня прислал.

Мои ответы их не устраивали.

В конце они снова упомянули Чрезвычайную комиссию.

А потом меня бросили обратно.

Я потерял счёт времени после пятого или шестого часа.

Когда дверь изолятора вновь открылась, я уже почти не реагировал.

Внутрь вошёл человек без противогаза. Это почему-то показалось страннее, чем всё остальное. Он остановился напротив меня и внимательно посмотрел. В его глазах не было злости. Не было и сочувствия. Только усталость.

— Леонид, — произнёс он.

На пол передо мной упала моя барсетка.

Паспорт. Удостоверение. Смартфон.

— Объясните, что это?

Я осторожно посмотрел на вещи. Потом на него.

— Это мои вещи, — сказал я. Голос дрожал, хотя я пытался говорить спокойно. — Паспорт подтверждает, кто я. Удостоверение — где работаю. А смартфон… средство связи.

Он чуть прищурился.

— Средство связи с кем?

Вопрос застал меня врасплох.

Он что, правда никогда не видел телефона?

— С семьёй. Коллегами. Друзьями. Там контакты, сообщения, фотографии. В этом нет ничего опасного.

Мужчина молча изучал меня. Потом на его лице появилась слабая усмешка.

— Ваши слова звучат искренне, — сказал он. — Но в наше время искренность — роскошь. Не каждый может позволить себе её даже на мгновение.

Он наклонился, забрал барсетку и направился к двери.

Перед выходом остановился.

— Подумайте, Леонид Леонидович. Иногда незнание не спасает. Иногда оно только продлевает допрос.

Дверь закрылась.

И я снова остался один…

Глава 2

Через некоторое время дверь изолятора распахнулась снова.

На пороге стояли двое мужчин в белых халатах. Лица бесстрастные, движения точные, почти механические. Один молча указал на выход.

Я поднялся. Протестовать не имело смысла.

Мы шли по длинным коридорам, где тусклые лампы сменялись провалами тени. Стены были обшарпаны, местами покрыты пятнами сырости. На них висели старые советские плакаты: «Соблюдайте чистоту», «Экономьте ресурсы», «Бдительность — залог выживания».

Один плакат заставил меня замедлить шаг.

На нём был изображён человек в противогазе. Под рисунком крупными буквами:

ПРОВЕРЬ ГЕРМОДВЕРЬ!

Плакат был новым и сильно отличался от остальных, которые были уже изрядно потерты.

Гермодверь.

Я уже видел их. Массивные металлические двери, похожие на входы в бункер.

Но от чего они защищали?

Мой путь закончился в просторной комнате с круглым столом. Мужчины в белых халатах сели по одну сторону, мне указали на стул напротив.

Я опустился на него, чувствуя усталость во всём теле.

Несколько секунд никто не говорил.

Потом один из них произнёс:

— Мы находимся в ситуации, требующей особого внимания и осторожности. Ваше сотрудничество будет зачтено. Отвечайте предельно правдиво.

На стол положили мой смартфон.

— Итак, товарищ. Расскажите подробнее об этом устройстве.

Я посмотрел на телефон.

Странно было видеть такую обычную вещь здесь — среди противогазов, гермодверей, изоляторов и людей, которые называли меня нарушителем регламента.

— Это смартфон, — сказал я. — Устройство для связи и доступа к информации. Через него можно звонить, отправлять сообщения, искать данные в интернете, пользоваться приложениями. Такие есть у миллионов людей.

Мужчины переглянулись.

— Продемонстрируйте, — сказал один из них. — Но предупреждаю: если вы попытаетесь сделать что-либо необдуманное, сюда немедленно прибудут ликвидаторы.

Я невольно усмехнулся.

— У меня складывается впечатление, что вы не знаете, что это такое. Будто вы люди из прошлого века.

Они не улыбнулись.

Один из них лишь чуть поднял брови.

— А вы, молодой человек, из какого гигаблока? И с какого этажа?

— Чего? — я нахмурился. — Я из Питера. Как я здесь оказался — сам не понимаю. Был на работе, земля провалилась, и я очнулся у вас в коридоре.

Мужчина в халате устало вздохнул.

— Нам доложили, что последствия Самосбора повредили вам разум. Ваши слова напоминают бред искателей выхода. Ничего. Мы и это вылечим. А пока будьте добры, продемонстрируйте работу вашего… сартона.

— Смартфона, — поправил я автоматически.

Он сделал вид, что не услышал.

Я взял телефон. Нажал кнопку включения. Экран засветился, и мужчины в белых халатах одновременно подались вперёд.

Я разблокировал устройство.

На дисплее появился привычный рабочий стол.

— Здесь приложения, — сказал я, стараясь говорить как можно проще. — Вот сообщения.

Я открыл пустой чат и набрал:

«Хочу домой»

— Обычно сообщение отправляется другому человеку почти мгновенно. Но здесь, похоже, нет сети.

— А что ещё может делать этот… смартфон? — осторожно спросил один.

Я открыл галерею.

Фотографии с последней поездки. Улица. Небо. Залив. Люди. Машины. Обычные кадры, которые ещё вчера казались мне бессмысленным цифровым мусором.

Теперь мужчины смотрели на них так, будто видели доказательство невозможного.

Один из них осторожно потянулся к телефону.

— Можно?

Я кивнул.

Он взял устройство почти благоговейно и начал листать фотографии. Его лицо менялось. Сначала недоверие. Потом удивление. Потом что-то более глубокое — почти боль.

— Это… места, где вы бывали? — спросил он.

— Да.

Он долго молчал. Потом тихо сказал:

— Они напоминают рассказы моей матери.

Второй мужчина резко посмотрел на него.

Но тот уже не остановился.

— В детстве она говорила, что за пределами Гигахруща есть мир. Небо. Вода. Города, не соединённые коридорами. Её считали сумасшедшей.

Он поднял на меня глаза.

— А теперь я понимаю, что она не лгала.

Комната словно стала холоднее.

Я почувствовал, что сказал и показал нечто, чего не должен был показывать. Не этим людям. Не здесь.

Мужчина выпрямился.

— Меня зовут Александр Григорьевич Можейцев. Профессор НИИ слизи блока ГБК-147.

Я застыл.

Можейцев.

Так звали моего научного руководителя.

Полный тёзка. Даже черты лица были смутно знакомыми, будто передо мной сидела искажённая, постаревшая версия человека из моей жизни.

— Очень приятно, Александр Григорьевич, — сказал я, хотя голос прозвучал неуверенно.

В комнату вернулся второй мужчина в белом халате. В руках он держал толстую папку с красной печатью:

«СОВЕРШЕННО СЕКРЕТНО»

Он бросил её на стол так, что пыль взметнулась в воздух.

Профессор Можейцев осторожно положил смартфон рядом с папкой и открыл её. Бумаги внутри были пожелтевшими, местами затёртыми. На некоторых страницах виднелись схемы, странные чертежи, таблицы и непонятные обозначения. Я попытался заглянуть, но профессор сразу прикрыл документы ладонью.

Этот жест сказал больше, чем любые слова.

Там было что-то, что мне видеть не полагалось.

Можейцев несколько минут перелистывал страницы. Чем дальше он читал, тем сильнее менялось его лицо. Исчезло любопытство. Исчез тот почти детский восторг, с которым он рассматривал фотографии. На его месте появилось выражение человека, который внезапно понял, что стоит не перед научной загадкой, а перед угрозой.

Наконец он закрыл папку.

— Что ж, молодой человек, — произнёс он медленно, — в свете информации, открывшейся благодаря вам, мы на этом закончим наш диалог.

Он посмотрел на второго сотрудника.

— Его проводят в отдельную комнату. С надёжной гермодверью. И накормят розовым пищ-концентратом. Я распоряжусь.

Я насторожился.

— Подождите. Что значит «закончили»? Что вы нашли в этой папке?

Ответа не последовало.

Мужчины в белых халатах поднялись. Один жестом приказал мне встать. В его движении не было агрессии, но и выбора мне не оставляли.

Я поднялся.

Краем глаза заметил, как Можейцев убирает папку в ящик стола и запирает его маленьким ключом. Потом он задержал руку на замке чуть дольше, чем требовалось. Словно сам не был уверен, что поступает правильно.

Мы снова вышли в коридор.

Здесь было ещё темнее. Лампы горели через одну, и от этого пространство казалось рваным: шаг — свет, шаг — тень, шаг — снова свет. Стены были обшарпаны, местами покрыты чёрными разводами. Из вентиляции тянуло холодом и слабым запахом химии.

Я пытался запомнить повороты.

Левый коридор. Два пролёта. Красная табличка «Сектор санитарной обработки». Потом дверь с облезлой надписью «ГБК-147. Посторонним вход воспрещён».

Но всё сливалось.

Этот комплекс словно специально был устроен так, чтобы человек терял направление уже через несколько минут.

Мой сопровождающий шёл рядом молча. Когда мы остались одни, он чуть повернул голову и тихо сказал:

— Увидимся позже. Возможно, у нас будет ещё один шанс поговорить.

Я хотел спросить, что это значит, но впереди уже открывали дверь.

Меня привели в небольшую комнату.

Первое, что бросилось в глаза, — массивная герметичная дверь. Толстая, металлическая, с круглым запорным механизмом. Такая дверь могла бы выдержать пожар, взрыв или штурм. На внутренней стороне виднелась потёртая инструкция:

ПРИ СИГНАЛЕ САМОСБОРА ЗАКРЫТЬ ДО УПОРА.

НЕ ОТКРЫВАТЬ ДО РАСПОРЯЖЕНИЯ ЛИКВИДАЦИОННОГО КОРПУСА.

НЕ ПРИСЛУШИВАТЬСЯ.

НЕ ОТВЕЧАТЬ НА СТУК.

Последняя строка заставила меня замереть.

— Почему «не отвечать на стук»? — спросил я.

Сопровождающий промолчал.

Он втолкнул меня внутрь. Дверь закрылась с тяжёлым металлическим звуком.

Комната была скромной: узкое ложе, стол, несколько прикрученных к стене металлических полок. На полках лежали непонятные предметы: фильтры, обмотанные проволокой цилиндры, баночки с мутной жидкостью, старая аптечка. Обои — бумажные, однотонные, выцветшие. Потолок — с облупившейся штукатуркой. Из него свисала лампочка на голом проводе.

Окон не было.

Я уже и не надеялся их увидеть.

Через небольшой люк в двери мне передали упаковку розового пищевого концентрата. Внешне он напоминал плотную пасту, завёрнутую в вощёную бумагу. На упаковке было напечатано:

ПИЩ-КОНЦЕНТРАТ РОЗОВЫЙ.

СОДЕРЖАНИЕ ПИЩЕВЫХ ВЕЩЕСТВ — 60%.