Мой родовой перстень заложен в ломбард

В моей теменной доле тут же восторженно зааплодировал старик Лао Пэн:

— О, мудрейшие слова для столь юного возраста! Ледяная закалка Инь-меридианов укрепляет костный мозг и приближает адепта к Алмазному Телу Бессмертного!

— Слышь, Конфуций хренов, — буркнул я в пустоту, растирая замёрзшие пальцы. — Если в эту трубу до выходных кипяток не пустят, твоё Алмазное Тело в понедельник ломом от дивана отдалбливать будут и прямо в простыне в морг свезут.

— Смерть физической оболочки есть лишь иллюзорный шаг к перерождению... — начал было культиватор.

— А слесари из ЖЭКа на том свете по выходным работают, или у них тоже лапки?

Китайский мудрец обиженно засопел и ушёл в глухую медитацию.

В четыре сорок семь Савелий отправился на кухню инспектировать водопровод, а я, гонимый звериным инстинктом самосохранения, поплёлся следом и распахнул дверцу древнего холодильника «Полюс-2», который при включении компрессора подпрыгивал на месте и пытался уйти в коридор.

Внутри, в слепящем свете тусклой лампочки, царил минимализм, достойный дзен-буддийского храма. На ржавой решётке стояли ровно три предмета:

Первое: засохшая банка горчицы урожая позапрошлого года, которой при желании можно было шпаклевать стены.

Второе: картонный пакет кефира «Омский Буренка», раздувшийся до состояния противотанковой мины.

Третье: пустая бархатная коробка с золотым тиснением из-под императорских перепелиных яиц. Сами яйца отец сожрал под водочку ещё два года назад, когда отмечал успешное взятие третьего микрозайма, но упаковку выбрасывать настрого запретил под страхом проклятия рода. На крышке витиеватой вязью было выведено: «ПРОДУКТ ЭКСКЛЮЗИВНЫЙ. ТОЛЬКО ДЛЯ ВЫСШЕЙ АРИСТОКРАТИИ И ЧЛЕНОВ ГОССОВЕТА».

С тех пор мы хранили в ней проросший чеснок и изоленту.

— Савелий, — я осторожно, как сапёр, указал взглядом на пузатый пакет кефира. — А это чья гуманитарная помощь?

— Не трогайте, он возвратный, — не оборачиваясь от раковины, бросил дворецкий. — Мне его вчера в «Пятёрочке» уже просроченным продали. Срок годности истёк двенадцать дней назад. Я сохранил чек. В семь утра магазин откроется, пойду устрою скандал администратору и верну наши сорок восемь рублей по закону о защите прав потребителей.

Я прищурился, разглядывая выбитую на шве дату: 12.10. Сегодня, чтоб мне провалиться, было двадцать четвёртое октября.

— Петрович, а у нас настенный календарь точно не пиздит?

— Увы, молодой господин. Календарь — единственное в этом доме, что работает без перебоев.

Я взял пакет в руки. Картон был тёплым, упругим и тихо вибрировал, словно внутри уже зародилась собственная цивилизация, построила феодальный строй и теперь готовилась к крестовому походу. Я легонько встряхнул упаковку. Внутри с глухим чавканьем перекатился какой-то тяжёлый, монолитный сгусток.

— Да ладно, нормальный кефир, — храбро заявил я. — С пенициллином.

— Поставьте на место.

— Савелий, мне сегодня исполнилось восемнадцать лет!

— Искренне рад за вас. Поставьте каку.

— Я совершеннолетний Глава Древнего Рода! — я гордо выпятил впалую грудь. — Я имею абсолютное, дарованное самим Императором право употреблять кисломолочную продукцию на территории собственной вотчины без письменного разрешения камердинера!

Савелий медленно повернулся, вытирая руки вафельным полотенцем, и посмотрел на меня с бесконечной, вселенской скорбью:

— Право вы, безусловно, имеете. Только учтите: активированный уголь закончился в августе, а туалетную бумагу я принесу только с вечерней смены. Оцените свои риски.

Но отступать было поздно — на кону стояла боярская честь. Я с вызовом сверкнул глазами и с треском сорвал пластиковую крышку.

Из горлышка с шипением вырвалось облачко зеленоватого газа, пахнущее так, будто в пакете две недели назад сдох и разложился маленький, но очень гордый скунс. У меня от этого букета мгновенно пробило гайморит и заслезились глаза.

— Ого, — крякнул я. — Выдержанный. Коллекционный.

— Это трупный яд, ваша светлость.

— Не наговаривай, просто кислинка благородная пошла.

И прежде чем здравый смысл, Лао Пэн или инстинкт самосохранения успели дать по тормозам, я запрокинул голову и влил в себя ровно половину пакета. Вторая половина не пролезла чисто физически — она застряла в горлышке в виде упругого творожного тромба.

Савелий молча положил на край стола кассовый чек и сделал два шага назад, в коридор, подальше от зоны поражения.

— Значит так, молодой господин, — деловито начал он. — Поскольку товар вы умышленно повредили, сорок восемь рублей я вычту из вашей...

Договорить он не успел.

У меня под ложечкой раздался отчётливый, сухой щелчок — точь-в-точь как взведённый курок дедовского обреза. А через полсекунды в желудке сдетонировала водородная бомба.

Первым в моей голове, разумеется, среагировал Патриарх Кровавой Бездны:

— А-ХА-ХА-ХА! ДА! Я ЧУВСТВУЮ ЭТО! — восторженно взревел древний демон, принимая бунт лактобактерий за нечто великое. — ДРЕВНИЕ ПЕЧАТИ ПАЛИ! ТВОИ СПЯЩИЕ МЕРИДИАНЫ НАКОНЕЦ-ТО ПРОБУЖДАЮТСЯ!

— Ой, бля-я-я... — тоненько простонал я, складываясь пополам и хватаясь за живот.

— НЕБЕСНАЯ ПРАНА ЯРОСТНЫМ ПОТОКОМ ПРОРЫВАЕТ ПЛОТИНЫ СМЕРТНОГО СОСУДА! — не унимался Патриарх. — НЕ СДЕРЖИВАЙ ЕЁ, ЮНЫЙ НАСЛЕДНИК! ОТКРОЙ ВРАТА И ПОЗНАЙ ИСТИННУЮ МОЩЬ БЕЗДНЫ!

— Савелий... — прохрипел я, покрываясь ледяной испариной. — Свали с фарватера.

— Простите, что?

— ОТ ДВЕРИ СЪЕБАЛСЯ БЫСТРО!

До совмещённого санузла по прямой было ровно пять метров. В масштабах Вселенной — ничто. В масштабах человека, выпившего двухнедельный омский кефир — марафонская дистанция через минное поле.

На первом метре я всеми фибрами души ощутил, как чуть ниже пупка с жалобным треском распахнулся Малый Небесный Круг.

На втором метре со свистом сорвало резьбу на Большом Круге, и Лао Пэн в моей голове радостно заверещал:

— Свершилось! Хвала Небесам! Нижние чакральные врата ученика сейчас начнут извергать накопленную за столетия чёрную мирскую скверну и ядовитые шлаки!

«Дед, какие, нахер, столетия, мне восемнадцать лет!» — хотел заорать я, но побоялся разжать зубы, чтобы не потерять герметичность сфинктера.

На третьем метре в процесс включился таксист Серёга:

— Шеф, тормоза отказали! Коробку передач заклинило нахер! Включай аварийку и рули в кювет, щас днище вышибет!

На четвёртом метре сгоревший чайник Xiaomi врубил в левом глазу мигающую красную лампочку:

— Внимание! Критическое давление пара в нижнем котле! Угроза разрыва прокладки! Срочно откройте сливной клапан!

На пятом метре я в прыжке ухватился за спасительную пластиковую ручку туалетной двери и дёрнул её на себя.

Ручка, прикрученная ещё при Брежневе на один ржавый саморез, с весёлым хрустом осталась у меня в кулаке.

— СУКА-А-А!

Дверь в санузел я вынес с ноги, по-штурмовому, вместе с куском шпингалета. Последнее, что донеслось до меня из внешнего мира перед тем, как за моей спиной сомкнулся ад, была полная трагизма реплика Савелия:

— Кажется, страховой залог за смокинг мы всё-таки потеряли...

Ни один придворный летописец Российской Магической Империи не нашёл бы цензурных слов, чтобы описать следующие четыре минуты моего духовного возвышения. В академических пособиях по Пробуждению Источника благородный наследник в этот момент красиво сидит в позе лотоса, а из его пор с лёгким шипением выходит немного вонючей чёрной жижи, после чего он становится красивым, мускулистым и начинает светиться.

Из меня выходило всё, включая воспоминания о детском саде и новогодний утренник за две тысячи четырнадцатый год.

Фаянсовый трон подо мной вибрировал, как первая ступень ракетоносителя «Протон» на старте. Патриарх Кровавой Бездны громогласно читал мантры разрушения, искренне полагая, что это он лично кастует заклинание Апокалипсиса. Лао Пэн требовал правильно дышать диафрагмой и направлять «поток грязной Ци» по спирали против часовой стрелки. Серёга материл дорожные службы, а чайник каждые пять секунд пищал, что кипячение успешно завершено и можно заваривать доширак.

Я просто висел на краю чугунной раковины, вцепившись в неё побелевшими пальцами, и молился всем богам, чтобы советская канализационная труба выдержала прорыв моего Древнего Источника.

К исходу третьей минуты буря в животе внезапно сменилась странным, густым жаром. И в этот же миг по швам облупившегося зелёного кафеля под моими босыми ступнями начала стремительно ползти какая-то мелкая изумрудная сетка — прямо из щели под дверью, со стороны мокрого ящика рассады.

Сначала я сослепу решил, что от моего духовного напряжения треснул бетон и мы сейчас вместе с унитазом провалимся на голову бабе Зине.

Но потом одна из «трещин» вдруг приподнялась над полом, выпустила колючие усики и со змеиным шорохом обвилась вокруг ржавого стояка холодной воды. От ящика в коридоре до стояка было метра два, и зелёная дрянь явно не собиралась ползти дальше. Вторая, потолще, деловито поползла к оцинкованному ведру с тряпкой. Третья, самая наглая, расплющилась и шустро просочилась в щель под выбитой дверью в коридор.

Я, забыв про спазмы, тупо уставился на шевелящуюся ботву между своих ног.

— Эт-то ещё что за гербарий, блядь?!

— УЗРИ ЖЕ! — торжествующе взревел Патриарх. — ТВОЯ ПЛОТЬ ПЕРЕРОЖДАЕТСЯ В СОСУД ВЕЛИКОГО МОГУЩЕСТВА!

— Отставить панику, начальник, — рассудительно заметил Серёга. — Щас разберёмся, откуда эта ботва прёт. Главное — руками не трогай, мало ли, борщевик какой мутантный.

Зелёный побег у порога замер, словно принюхиваясь к воздуху в коридоре. Секунд десять стояла мёртвая тишина, нарушаемая лишь журчанием сливного бачка.

А потом за дверью раздался чудовищный грохот падающего таза, звон стекла и совершенно неаристократичный вопль нашего дворецкого:

— Молодой господин! Ко мне, тут прорыв периметра!

— Савелий, какого хера там у тебя гремит?! — заорал я, лихорадочно натягивая трусы.

— Ваша рассада! Она взяла в заложники мусорное ведро и пытается уйти через прихожую!

— Какая, в жопу, моя рассада?! У меня отродясь ничего, кроме плесени, не росло!

— Значит, моя! Но делает она это по вашему приказу!

Чертыхаясь и путаясь в штанинах, я вывалился в узкий коридор.

Картина маслом достойна была кисти лучших баталистов Империи: Савелий Петрович, прижавшись спиной к обоям в цветочек, держал наперевес деревянную швабру, словно копьё против печенегов. У его ног, прямо посреди коридора, стоял рассохшийся деревянный ящик, который дворецкий на прошлой неделе притащил с руин заброшенной совхозной конторы. Он тогда наивно мечтал выращивать на подоконнике зелёный лук, чтобы мы не сдохли от цинги на одной пустой гречке.

Сейчас чёрная земля в ящике вздулась бугром, как свежая могила. Из этого бугра торчал жирный, с палец толщиной, узловатый корень, густо поросший колючей зелёной щетиной. Корень намертво обхватил дужку оцинкованного ведра и с противным скрежетом волочил его по линолеуму в сторону кухни.

— Оно на меня только что посмотрело, — мёртвым голосом доложил Савелий, не опуская швабры.

— Чем оно на тебя посмотрело, Петрович? Это же, сука, лук! У него глаз нет!

— Я не знаю чем, ваша светлость, но взгляд был крайне недобрый. Как у налогового инспектора. Убейте это немедленно.

Я осторожно присел на корточки. Воинственный корень тут же бросил ведро, развернулся в мою сторону и смешно пошевелил зелёным кончиком, словно слепой кутёнок.

Внутри, там, где ещё минуту назад бушевал кефирный Чернобыль, вдруг разлилось приятное, тягучее тепло. Я, сам не понимая зачем, вытянул вперёд указательный палец.

Шершавый отросток доверчиво ткнулся мне в подушечку и ласково обвился вокруг ногтя, приятно щекоча кожу слабыми разрядами статического электричества. Я мысленно приказал ему разжаться — корень послушно сполз. Я поманил его обратно — и из ящика с тихим шуршанием вылезло ещё три таких же зелёных щупальца, выстраиваясь в шеренгу по стойке «смирно».

— Эй, Лао, — позвал я в пустоту. — Ты тут у нас специалист по всякой антинаучной херне. Это чё сейчас было?

Даосский старец в моей голове долго и задумчиво хмыкал, словно пробовал мою чакру на зуб.

— Поразительно... — наконец протянул он. — Твой Изначальный Источник действительно проснулся от сильнейшего токсического шока. Вот только стихия у него весьма... специфическая.

— Не тяни кота за все подробности, дед! Огонь? Молния? Пространственный разлом? Чем я теперь врагов Империи выжигать буду?

— Хм. Основа — стихия Земли и низшей Древесной Жизни, — осторожно подбирая слова, начал культиватор. — И густо замешана на серой энергии распада и неупокоенной посмертной воле древних тружеников...

На кухне звонко и тоскливо капнула вода из ржавого гусака.

— А теперь для тупых и по-русски, — попросил я.

В левом полушарии смачно откашлялся Серёга:

— Короче, братан, не парься, я переведу. Ты теперь этот... Колхозный некромант.

Я посмотрел на послушно виляющий хвостиком луковый корень. Потом на помятое ведро. Потом на чек из «Пятёрочки».

— Охуенно, — шёпотом резюмировал я. — Просто, блядь, мечта поэта.

В нашей Великой Империи каждый благородный отпрыск в день совершеннолетия рассчитывал получить от предков что-нибудь пафосное и убойное. Княжичи из телевизора пачками пробуждали Плазменное Дыхание, Гравитационный Кулак, Абсолютный Ноль или, на худой конец, Призыв Теневых Убийц. Вон, на прошлой неделе сынок какого-то сенатора из Москвы открыл в себе «Драконье Сердце» — так ему прямо в прямом эфире вручили генеральские погоны и госконтракт на распил оборонного бюджета.

Глава великого рода Задунайских-Рюриковичей-Учиха после пол-литра тухлого кефира научился дрессировать репчатый лук.

— Если быть терминологически точным, сие искусство именуется Агро-Некромантией! — попытался подсластить пилюлю Лао Пэн. — В древних свитках династии Тан упоминались великие мастера, способные поднять в бой целые рисовые поля!

— Не пытайся припудрить говно, старый, — отмахнулся я и для проверки сжал кулак, вкладывая в жест каплю того самого тёплого давления из живота.

Корень в ящике мгновенно налился соком, вздулся до толщины велосипедной цепи и с хрустом вывернул из трухлявой доски ржавый гвоздь. Комья жирного чернозёма веером разлетелись по коридору.

Савелий посмотрел на грязь с выражением лица человека, у которого на глазах сожгли родную деревню:

— Подметать эту вакханалию будете лично, ваша светлость. У меня уборка магических полигонов в трудовом договоре не прописана.

— Савелий, ты слепой или где?! — возмутился я. — Я пробудился! Я теперь боевой маг! Одарённый!

— Я отчётливо вижу, что вы сломали казённую ручку в сортире, перевели продукт за сорок восемь рублей и научили овощ хулиганить в прихожей.

— Это древняя сила моих предков!

— Линолеум тоже помнит ваших предков, молодой господин. Пожалейте хоть его, он на ладан дышит.

Но во мне уже взыграл азарт первооткрывателя.

— НЕ СЛУШАЙ РАБА! — подлил масла в огонь Патриарх Кровавой Бездны. — ВЛЕЙ В ЭТОТ СОРНЯК ВСЮ СВОЮ ЯРОСТЬ! НАПИТАЙ ЕГО КРОВЬЮ И ПРЕВРАТИ В ПЛОТОЯДНОЕ ДРЕВО МИРОВОГО ПОЖИРАНИЯ, ЧТОБЫ ОНО ПОЖРАЛО НЕБЕСА!

— Щас, разбежался, — фыркнул я. — Из лука-севка у меня тут только Мировое Чиполлино вырастет.

Я всё-таки зажмурился, напряг пресс так, что в пояснице хрустнул позвонок, и вкачал в деревянный ящик весь остаток странной тёплой энергии, плескавшейся на дне желудка.

Корни в чернозёме бешено зашуршали, переплетаясь в тугой зелёный жгут. Они ушли на самое дно ящика, с лязгом ухватились за какой-то плоский металлический кругляш, погребённый в совхозной земле ещё со времён развитого социализма, и вытолкнули его на поверхность.

Раздался сухой щелчок, будто кто-то переломил сухую ветку. Из ящика в потолок ударил тощий столб серой, пахнущей силосом и махоркой пыли.

Пыль зависла над полом на уровне моей груди, закрутилась воронкой и за долю секунды слепилась в полупрозрачную, но пугающе детальную мужскую морду.

Морда была квадратной, небритой, с кустистыми бровями, тяжёлым волевым подбородком и роскошными тараканьими усами. На голове призрака красовалась мятая кепка-восьмиклинка, а во взгляде читалась такая лютая, вековая ненависть ко всему живому, какая бывает только у человека, которому за сутки до уборочной страды доложили, что механизаторы пропили все комбайны.

Савелий, стоявший в полуметре от аномалии, даже бровью не повёл — он как ни в чём не бывало отвернулся и принялся прилаживать на место оторванную туалетную ручку. Духовное зрение у моего дворецкого отсутствовало как класс.

Я медленно, по миллиметру, выпрямился. Призрачный мужик в кепке окинул мою тощую фигуру в трусах с якорями тяжёлым, уничтожающим взглядом, набрал в призрачную грудь воздуха и рявкнул так, что с потолка посыпалась побелка:

— КТО, ЕТИТЬ ВАШУ МАТЬ ЧЕРЕЗ КОРОМЫСЛО, ОПЯТЬ СОЛЯРКУ С БАЗЫ СПИСЫВАЕТ?!

Я икнул и на всякий случай спрятал руки за спину.

— Савелий, — тонким голосом позвал я, не сводя глаз с квадратной хари. — Ты это сейчас слышал?

— Что именно, ваша светлость? — дворецкий крутил отвёрткой в замке.

— Ну... голос. Про солярку.

Призрачный председатель тем временем побагровел (насколько вообще может побагроветь облако совхозной пыли) и ткнул в меня полупрозрачным, кривым от подагры кукишем:

— Ты мне тут дурочку не валяй, расхититель социалистической собственности! Триста сорок литров зимнего дизеля по ведомости за октябрь проведено! Триста сорок! Трактор столько физически не сожрёт, даже если его, падлу, в чистом поле облить и спичку кинуть!

— Какой ещё, нахрен, трактор?! — попятился я к кухне. — Мужик, ты кто вообще?!

— «Беларус» колёсный, модель МТЗ-восемьдесят, сука ты беспартийная! — взревел дух, и лук в ящике от его крика испуганно прижал перья к земле. — Я тебя, гада, насквозь вижу! Кто тебе путевые листы без моей гербовой печати подписывал?! Где запчасти от сеялки?!

— Молодой господин, — Савелий настороженно обернулся, глядя, как я ожесточённо спорю с пустым пространством над ящиком с рассадой. — С кем это вы сейчас дискутируете?

Я в отчаянии махнул рукой сквозь призрачную кепку:

— Да тут мужик усатый из лука вылез! Орёт, что я у него три бочки солярки спиздил!

— Руки свои грабливые от лица убери, паскуда! — возмутился дух, отмахиваясь от моей ладони. — Ты мне акт списания ГСМ по форме номер четыре предъяви, иначе я тебя щас через профком на Колыму отправлю!

И тут у меня в голове резко выключился свет. Точнее, свет на кухне остался, но ноги вдруг превратились в две переваренные макаронины, а в глазах поплыли цветные круги. Связь с ящиком оборвалась, как гнилая нитка.

— Я до тебя ещё доберусь, кулацкая морда... — злобно прошипел председатель на прощание и со вздохом рассыпался обратно в горсть сухой серой пыли, осев на зелёные перья лука.

Меня качнуло. Пытаясь поймать равновесие, я взмахнул руками, сгрёб со стола пластиковую кружку и вместе с ней мешком рухнул жопой на табуретку. Табуретка жалобно крякнула, но выстояла.

— Твою ж дивизию... — прошептал я, хватая ртом воздух, как выброшенный на берег карась.

В голове тут же включился режим душного лектора в исполнении Лао Пэна:

— Классическое духовное истощение первого ранга! Отрок, твои меридианы узки и забиты дешёвыми углеводами! Совершить пробуждение и следом призвать Неупокоенного Стража Полей без предварительной подготовки — безумие! Твой сосуд на грани коллапса!

— Спасибо, кэп, я заметил, — прохрипел я, чувствуя, как по спине течёт ледяной пот. — Делать-то чё?

— Немедленно принять пилюлю Кровавого Лотоса тысячелетней выдержки, испить росы с вершины горы Куньлунь и погрузиться в Девять Циклов Глубокой Медитации!

— Дед, у нас из Кровавого Лотоса только сухая горчица в холодильнике, а вместо росы — вода из-под крана с ржавчиной. Давай без духовных понтов, сбавляй тариф.

— Хм. Ну хотя бы шесть циклов...

— Ноль циклов. Мне завтра в восемь утра в МФЦ очередь занимать, там бабки страшнее любого твоего демона.

Савелий молча набрал из-под крана гранёный стакан мутноватой омской воды, в которой лениво плавала окалина, и со стуком поставил передо мной.

— Пейте, ваша светлость.

Я залпом осушил стакан. Вода отдавала хлоркой и трубами времён первой пятилетки, но в голове немного прояснилось.

— Петрович, — я поднял на него мутные глаза. — Клянусь честью рода, я не вру. Над ящиком реально висел усатый хрен в кепке и требовал путевые листы на трактор.

Дворецкий перевёл тяжёлый взгляд на ящик с луком. Затем посмотрел на стоящий в раковине раздутый пакет из-под просроченного кефира. Вздохнул.

— Я же вас предупреждал, молодой господин. Кисломолочные продукты после двенадцати дней ферментации открывают в человеке чакры, о которых официальная медицина предпочитает молчать. Посидите тихо, я сейчас ручку докручу.

Ровно в пять часов двадцать три минуты утра, воспользовавшись тем, что я сижу в прострации и не могу даже поднять руку, Патриарх Кровавой Бездны предпринял вторую попытку вооружённого государственного переворота.

Государство было, прямо скажем, так себе: территория — пятьдесят восемь килограммов костей и кожи в трусах с якорями, ВВП — шестьсот двадцать рублей мелочью, а население — один законный владелец и четыре нелегальных мигранта в чердачном помещении.

Камнем преткновения стал мой категорический отказ заниматься членовредительством.

— СЛУШАЙ МЕНЯ, ЖАЛКИЙ ЧЕРВЬ! — загремел Патриарх, пользуясь тем, что мой ментальный щит просел после общения с мёртвым председателем. — Раз уж ты пробудил свой ничтожный Источник, мы обязаны немедленно скрепить наш союз Кровавым Договором Десяти Тысяч Поколений!

— Иди лесом, я без юриста ничего не подписываю, — вяло отмахнулся я, глядя, как за окном начинает сереть унылое сибирское небо.

— ТЫ ДАЖЕ НЕ ВЫСЛУШАЛ УСЛОВИЯ ОФЕРТЫ, ГЛУПЕЦ! Всего одна капля твоей артериальной крови на алтаре — и я дарую тебе мощь, от которой императорские престолы разлетятся в щепки!

— Ага. А госпошлину за регистрацию договора кто платить будет? Ты?

— КАКАЯ ЕЩЁ, ВО ИМЯ БЕЗДНЫ, ГОСПОШЛИНА?!

— Обычная, по Налоговому кодексу Империи. Плюс нотариальный сбор, плюс страховка жизни сосуда, плюс НДС двадцать процентов. У тебя СНИЛС есть? ИНН оформлен?

— ИСТИННОЕ БЕССМЕРТИЕ ВЫШЕ БУМАЖНОЙ МЫШИНОЙ ВОЗНИ СМЕРТНЫХ! Я могу одним взмахом руки обратить реки вспять и стереть в пыль целую гору!

— О, круто, — оживился я. — А можешь одним взмахом руки нам батарею в комнате нагреть? Хотя бы градусов до пятидесяти?

В черепе повисла тяжёлая, оскорблённая тишина.

— СИЕ ЕСТЬ НИЗМЕННОЕ ЖЕЛАНИЕ ПЛОТИ, НЕДОСТОЙНОЕ МОЕГО РАНГА!

— Понятно. То есть горы ломать мы ДАртаньяны, а как стояк отопления развоздушить — так у нас лапки. Тогда сиди тихо и не отсвечивай.

Потом я разрешил ему на секунду поднять мою правую руку — ровно одно движение и без крови. Хотел посмотреть, на что он способен без договора.

Патриарх издал такой яростный рык, что у меня из правого уха вылетела серная пробка. И в ту же секунду моя правая рука, налившись чужой, свинцовой тяжестью, снова вышла из-под контроля. Ногти почернели, вокруг указательного пальца заплясала ядовито-алая искра демонической маны, и ладонь хищным крабом поползла по клеёнке к лежащему рядом тупому кухонному ножу, которым мы обычно ковыряли замёрзшее сало.

«Ах ты ж крыса тыловая!» — подумал я, из последних сил перехватывая собственное запястье левой рукой.

Началась безмолвная, идиотская борьба парня с самим собой. Правая рука с ножом медленно, миллиметр за миллиметром, шла к моему горлу, намереваясь пустить жертвенную кровь. Левая рука из последних сил давила её вниз. Со стороны это выглядело так, будто у молодого боярина на почве голода началась белая горячка.

В итоге я просто со всей дури припечатал собственную правую кисть лбом к кухонному столу и заорал во всю глотку:

— СТОЯТЬ, БЛЯДЬ, Я СКАЗАЛ!

Нож со звоном подпрыгнул и улетел под холодильник. Красная искра на пальце с шипением погасла.

Савелий, как раз затягивавший последний шуруп на двери, замер с отвёрткой на весу и медленно повернул ко мне своё землистое лицо:

— Молодой господин... У вас всё в порядке?

— Абсолютно, — тяжело дыша, сообщил я, продолжая прижимать бунтующую руку подбородком к липкой клеёнке.

— Вы только что ударились головой о мебель и приказали столу стоять.

— Я глава древнего рода, Савелий. Хочу — приказываю столу. Хочу — табуретке. Моя хата, мои правила.

Дворецкий критическиосмотрел кухонный гарнитур:

— Ну, стол вроде бы не возражает и побег не планирует.

Убедившись, что слуга вернулся к работе, я мысленно спустился в подвал своего сознания, взял Патриарха за грудки и процедил:

«Слушай сюда, дед. Ещё раз без спроса дёрнешь мой палец в сторону колюще-режущих предметов — я тебе устрою филиал ада прямо здесь. Я попрошу Серёгу включить его любимую историю. Без перерыва на обед».