Зов пустоты

– Идёшь один. Я перевозчик, меня сделка не касается. Задачу тебе обрисовали. – говорит Марко, заглушая мотор и откидываясь на сиденье.

Выхожу. Дверь хлопает с таким сухим, громким звуком, что аж передёргивает – не дай бог отвалится. Звук эхом раскатывается по пустырю, нарушая гнетущую тишину.

Мужик в черном пальто, солидно одетый, с аккуратно подправленной бородой и густыми вьющимися волосами, припорошенными сединой, подзывает меня рукой. Ускоряюсь, разматывая в голове задачу, как нитку, которую нужно не порвать, иначе в конце не найдёшь выхода. Ветер, свистящий в пустыре, словно нашёптывает: если что – земля тебя примет быстро.

– Вечер добрый, – гремит он первым. Голос глубокий, уверенный, будто привык командовать не людьми, а стихиями.

– Добрый! Груз в газели, можем начать выгружать. На ходу пересчитаем, – отвечаю я, стараясь держать тон ровным, как будто это обычная рутинная движуха, а не сделка посреди чёртовой пустоши.

Он чуть разворачивается, бросив беглый, оценивающий взгляд в сторону своих шестёрок, прилипших к теням машин. Почти неощутимый кивок – и тени оживают, шевелятся, приступают к делу с молчаливой, отработанной эффективностью.

– Петер Бергман, – представляется он, протягивая руку. Рукопожатие твёрдое, размеренное. Ладонь – ухоженная, мягкая, но костяшки под кожей выдают старую, закалённую силу. Это рука, которая таскала не кирпичи, а ломала судьбы.

– Пол Кестнер, – отзываюсь я, чувствуя шероховатость своих мозолей на его гладкой коже.

Пока его люди выдирают из газели заколоченные ящики, громоздя их у борта грузовика в зыбкие башенки, между нами тянется сдержанная, почти церемонная беседа. Пустые фразы, за которыми стоит взаимное прощупывание глубин.

– Пересчёт поштучный, – отрезаю я, когда подходит очередь. Взгляд мой прямой, поза – непоколебима. Я не на побегушках.

– Вопросов нет, – спокойно парирует Бергман, и ещё один его бесшумный сигнал отправляет шакалов пересчитывать товар.

Пересчёт единиц затянулся на пару часов, время растягивается так, что кажется – ночь уже пережёвывает нас по второму кругу. Я гоняю счёт в голове, сверяю с влажной от пота бумажкой, которую передал посыльный, чувствую, как цифры бьются о виски, как оглохшие птицы. Когда наконец состыковка завершается, я выдыхаю, подхожу к Бергману и говорю:

– Всё путём. Твои люди свидетели.

Он улыбается. Непринуждённо, и с ноткой гадливости. Не широко, но достаточно, чтобы меня передёрнуло.

– Вот и хорошо. Загружаем! – его голос громыхает по пустырю, командуя не людям, а самой ночи. Полуобернувшись ко мне, уже тише, добавляет: – Суммы такие с собой не возим. Поедешь с нами – там рассчитаемся.

Я поднимаю бровь, выпрямляю плечи, будто сбрасывая с них чужие наглые руки.

– Мы так не договаривались. Груз передан, сделка осуществляется на месте.

– Я с тобой вообще ни о чём не договаривался. Прислали шестёркой – так выполняй. Без бабок ты всё равно отсюда не уедешь. – тон его сменился, потерял бархатистость, обнажив ржавую, прожжённую сталь цинизма. Глаза засверкали, улыбка уже не искрит добродушием, а прорезает тьму между нами этой гадливой самоуверенностью. Он знает своё место, чувствует себя хозяином воздуха, которым я дышу.

– Отмена, – выдыхаю я ровно, без дрожи. – Загружай товар обратно. Мы на таких условиях не работаем.

Во мне кипит былая уверенность, стойкость, вымученная годами. Я никогда не шёл на поводу у тварей, возомнивших себя Христом. Что бы за моим решением не последовало, я за него отвечу.

Он хохочет беззвучно, и брызжет мне ядом в лицо:

– Что-то ты разошёлся, шавка. Пока ты на цепи у своего хозяина, твоя воля измеряется длиной его цепи. Не забывайся.

Марко, заметив нарастающее напряжение, выходит из машины, с немым вопросом на лице. Я киваю ему, мол “держу ситуацию”, но он не расслабляется, принимает свою бычью стойку – ноги чуть шире плеч, мощные руки переплетаются на груди, выставляя напоказ всю свою груду мышц. Это его немая, но красноречивая угроза, брошенная в лицо всей этой вооружённой до зубов ватаге. Храбрец, понимает ведь, что мы против них – как два таракана, которые решили спорить с ботинком.

Бергман делает шаг вперёд, будто хочет меня рассмотреть, но на деле проверяет, дрогну ли. У таких типчиков глаза всегда бегают – ищут слабину, как крысы ищут дырку в мешке с зерном. Его шестёрки начинают смыкаться вокруг, полукругом, как скобки, в которые меня собирались заключить.

Тишина, наступившая после его слов, густая, липкая, как смола. Она впитала в себя лязг закрывающихся замков на грузовике, далекий вой ветра и учащенное, громкое дыхание Марко. Бергман не двигается. Его люди замерли. Руки их висят вдоль тел, но каждая готова нырнуть под полы курток.

Я чувствую, как внутри поднимается холод. Не страх – именно холод, тот самый, который приходит, когда мозг вдруг становится прозрачным, а всё лишнее – обиды, принципы, договорённости – сгорает до одного голого вопроса: выживу или нет.

Марко чуть выдвигается вперёд, делая вид, что просто меня страхует.

– Цепь… – повторяю я медленно, растягивая слово, будто пробуя его на вкус. Внутри всё кричит, но голос выходит спокойным, почти задумчивым. – Это сильный образ. Но у всякой цепи есть слабое звено. И хозяин. Ты уверен, что твой… хозяин оценит, если его ценный груз, который ты уже принял, заляпают кровью и мозгами его же курьеров? Особенно – до того, как одна сторона исполнила свои обязательства полностью?

Я делаю микроскопическую паузу, позволяя ему представить картину. Я понятия не имею, кто этот «хозяин», но в иерархии всегда есть следующий уровень.

– Ты везешь товар. Я – гарантию его получения. Без меня – нет гарантии. Ты везешь проблему. Я предлагаю логистику. – Я чуть разворачиваю ладони, демонстрируя пустоту. Жест не угрозы, а деловой необходимости. – Мы едем на одной машине. Твоей. Твои люди – вокруг. Какая тебе разница, где платить? Здесь или через час? Разница лишь в том, что здесь – чистая сделка. Через час – уже похищение с непредсказуемыми последствиями. Ты же прагматик.

Бергман смотрит на меня. Его улыбка исчезла, гадливость сменилась холодным, аналитическим интересом. Он оценивает не мою дерзость, а расчёт. Он ищет в моих словах слабину, панику, блеф. Но я стою, как скала – не потому что не боюсь, а потому что научился превращать страх в топливо для ледяного спокойствия.

Марко издаёт низкий, предупреждающий гул, похожий на рычание собаки на привязи. Он понял мой ход.

– Интересная теория, – наконец оживает Бергман. Его голос снова сновится ровным, деловым. – Но практика такова: я устанавливаю правила. Ты хочешь своих денег – садись в машину. – Он кивает на чёрный минивэн. – Твой пёс остаётся здесь. Как гарантия твоего поведения. Если через полтора часа я не получу подтверждения, что ты взял своё и вышел на связь… – Он не договаривает, лишь скользнув взглядом по мощной фигуре Марко. Угроза была прозрачнее стёкол.

Сердце упало каменной глыбой в живот. Это худший из вариантов. Разделить нас. Сделать меня уязвимым, а его – заложником.

– Он не часть сделки, – бросаю я резко. – Он перевозчик. Его дело – машина.

– Теперь его дело – ждать, – невозмутимо парирует Бергман. – Решай, Кестнер. Или мы все остаёмся здесь и решаем вопрос… иначе. Или ты проявляешь гибкость. У тебя тридцать секунд. По истечении – мой человек выбьет колени твоему быку.

Один из «шакалов» у минивэна негромко щёлкнул затвором.

Время спрессовалось. Я вижу, как напряглись челюсти Марко, как его пальцы впиваются в собственные предплечья. Он готов на смертельный прыжок, обречённый и яростный. Я встречаюсь с ним взглядом. В его глазах нет страха – только бешеная решимость.

Иногда слабое звено – не в цепи врага. Иногда оно – в сердце твоего друга, который умрёт за тебя из гордости. Прагматика диктовала одно. Но была и другая логика – логика камеры, где предают только крысы.

– Хорошо, – соглашаюсь я, и это слово обжигает горло. – Я еду. Один. – Я не стал угрожать. Просто посмотрел на Бергмана так, как смотрел когда-то на самых отпетых сук в общем душе. Взглядом, который обещал не месть, а тотальное, медленное уничтожение, даже если это будет последним, что я сделаю в жизни.

Я поворачиваюсь к Марко.

– Стоять. Ждать. Ничего не предпринимать.

– Пол… – вырывается у него, голос хриплый от бессильной ярости.

– Стоять!

Я не оглядываясь иду к чёрному минивэну. Спиной чувствую тяжелый взгляд Марко – смесь ярости и немого вопроса. Дверь захлопывается, отрезав меня от мира. Бархатная темнота салона пахнет кожей, сигаретным дымом и чем-то химическим, сладковатым.

Через тонированное стекло слежу, как Бергман подходит к газели, непринужденной походкой хищника. Он что-то отрывисто говорит Марко, стоящему у открытой двери газели. Марко, верный своей натуре, отвечает резко, отчеканивая слова. Даже отсюда видно, как его плечи напряглись, а голова гордо откинулась назад. Он никогда не умел сгибаться.

Бергман отступает на шаг, сделав легкий, почти небрежный жест рукой. Тишину разрывает хлопок – негромкий, приглушенный, как лопнувший шарик. Марко дернулся, будто его ударило током, и беспомощно осел, сползая по открытой двери вниз, на пыльную землю. Его массивное тело рухнуло беззвучно, став еще одной темной неровностью на фоне пустыря.

Время остановилось. Во рту пересохло. Внутри что-то рвануло с гулким, глухим звуком, но тело уже действовало на автономном режиме. Бергман оборачивается к минивэну и покачивает пальцем. Его лицо спокойно. Это не гнев, не конфликт – просто устранение помехи. Как стереть пыль со стола.

Шофер, коренастый тип с пустым взглядом, уже крутит ключ в зажигании. Но его внимание на секунду отвлекает жест Бергмана.

Та самая секунда. Единственная.

Я не думаю. Дёргаю ручку двери – не поддается, сработала детская блокировка. Легким, отработанным движением скидываю с себя ветровку, накидываю на локоть, и собрав последние силы, плечом разбиваю стекло. Тонировка смягчает удар, стекло не разлетается, но с глухим треском проседает, образовав мутную паутину трещин. Второй удар – уже кулаком – и рука проваливается в холодную ночь. Я выдёргиваю её назад, исцарапанную, и, не чувствуя боли, вырываю дверную ручку снаружи.

Выкатываюсь на землю, как мешок с костями, и перекатываюсь под днище минивэна. Крики, топот. Пуля чиркает по борту, отбив осколок ржавого металла. Со стороны грузовика завывает двигатель, фары слепят пустырь. Я ползу, цепляясь за камни, к заднему колесу газели. Марко лежит в метре от меня. Его глаза открыты и смотрят в беззвездное небо. Ни боли, ни удивления – лишь пустота, пришедшая мгновенно.

Двигатель газели… Марко не заглушил его. Ключи торчат в замке зажигания. Моё тело, помнящее каждое движение, уже в действии. Я вскакиваю, рву на себя дверь водителя, оттолкнув ногой его безжизненную ногу, свисавшую на порог. Рычаг передачи – с хрустом в нейтраль. Поворот ключа – стартер взвывает, мотор, уже почти остывший, кашляет и срывается с места.

Я даю по газам, не думая о направлении, только вперед, от огней фар, которые уже разворачивались, чтобы отрезать путь. Газель, взревев, несётся по грунтовке, подпрыгивая на кочках так, что макушка бьется о потолок. В боковом зеркале мелькают огни, но я знаю эту разбитую дорогу – мы приехали по ней. Я сворачиваю в темноту, между кустов, туда, где, как мне померещилось днём, была просека. Ветки хлещут по лобовому стеклу, царапают краску.

Я еду, пока в баке не кончается топливо. Машина дернулась раз, другой и заглохла посреди молодого сосняка, в двадцати километрах от того ада. Тишина обрушилась, оглушительная. Только свист в ушах да стук собственного сердца в висках.

Ни денег. Ни груза. Марко – мёртв. Оставил его там, в грязи.

Я выхожу, ноги подкашиваются, и меня вырывает желчью на пожухлую траву. Потом просто сижу, прислонившись к холодному колесу, и смотрю на свои дрожащие руки. На ссадины, кровь, въевшуюся грязь. Я пуст. Не было даже горя – только ледяное, всепроникающее понимание. Я выжил. Снова. Ценой всего.

Снимаю с себя грязную футболку, вытираю ею лицо и руки, швыряю в кусты. Достаю из подклада ветровки забытую “про запас” сигарету. Курю долго, медленно втягивая горький дым, который обволакивает тело и мысли.

Оставляю ржавую газель, с пустым кузовом и чужой смертью, в чащобе, уткнувшейся бампером в гнилой валежник. Забираю ключи, стираю на руле самые очевидные отпечатки тряпкой, найденной в багажнике.

Выхожу на просёлочную дорогу и иду на восток, туда, где начинает сереть небо. Я шёл, и каждый шаг отдавался в пустоте под рёбрами. Я жив.

Дисциплина тела, вымуштрованная годами, работает без сбоев: идти в тени, не выходить на открытые участки, менять направление. Но внутри сплошная, звенящая пустота, как в вымороженной камере-одиночке.

Дохожу до знакомых окраин уже на рассвете, когда небо покрывается медной плёнкой. В убогом туалете заправки смываю с лица и рук дорожную грязь. В отражении мутного зеркала смотрит бледное, чуждое лицо с мёртвыми глазами. Тот, кто смотрит из-под краёв капюшона – пустой сосуд, в котором бурлит жгущая желчью тошнота при одном воспоминании: красная ветровка, чёрная кепка, и тело, безвольно сползающее на землю.

Последние километры до дома тащусь уже под дневным светом, но мир вокруг будто выдохся, обесцветился, потерял объём. Чистые улицы, аккуратные фасады – все они как декорации, застывшие за толстым стеклом, которое ни кулаком, ни мыслью не пробить. Тело движется на автопилоте, будто я – оболочка, которая возвращается туда, что зовётся «домом». На деле – просто нора. Временный угол, где можно переждать бурю.

Дверь снова не заперта. Внутри – знакомый бытовой кокон: шипение кофеварки, приглушённые голоса из телевизора в гостиной, запах моющего средства и зернового кофе. Воздух пахнет чужой, налаженной жизнью. На кухне наливаю воду. Стакан холодный, конденсат стекает по пальцам. Пью большими, размеренными глотками, глядя в окно на двор. В горле стоит ком, но глотательный рефлекс срабатывает чётко. Рука больше не дрожит – ту дрожь я оставил там, где земля всё ещё помнит моё дыхание.

Никаких истерик, никаких бегущих глаз – только ровная, скучная усталость. Маска, которую я довёл до автоматизма за многие годы. Ни мысли, ни эмоции сквозь неё не прорвутся. Она как спасательный круг из бетона – держит форму, но тянет на дно, если забыться.

На лестнице скрипит ступенька. За ней ещё. В проёме появляется Виола в халате – с виду спокойная, только чуть удивлённая, словно встречает соседа, который вернулся с рыбалки, а не человека, который ночью бродил там, где лучше не оставлять следов

– Доброе утро, – говорит она, поправляя пояс. Голос мягкий, но с той утренней сухостью, что появляется у людей, переживших ночь без лишних вопросов. – Мы уже начали волноваться.

– Прогулка подзатянулась. Наткнулся на старого приятеля. Потом пришлось ехать далеко. Не стал будить. Переночевал у него, – выдыхаю, и голос звучит немного простуженно, сипло – идеально для того, кто не выспался.

Прохожу мимо неё, не встречаясь глазами, но и не избегая взгляда. Шаг ровный, спина прямая – усталая, но не сломленная. Поднимаюсь в комнату, и только тогда позволяю себе остановиться. Стою посреди комнаты, слушая, как за дверью стихают её шаги. Потом медленно, будто разбирая по косточкам, снимаю ветровку, осматрию – чисто, пятен нет. Ложусь на кровать, не раздеваясь, уставившись в потолок. Всё в порядке. Я вернулся. Объяснение было простым, обыденным, без подробностей. У друзей задержался. Все бывает. Ничего не случилось. Теперь нужно поспать несколько часов, потом встать, побриться, надеть чистую одежду и выйти к ним – слегка помятым, слегка виноватым за беспокойство, но абсолютно нормальным. Я должен сделать вид, что ночь прошла так, как сказал. Что где-то далеко, на пустыре у старого элеватора, не осталось моих следов и пустой, окровавленной земли под звёздами. Я зажмуриваюсь. Сейчас – только тишина. И игра, которую нужно продолжать. До конца.

Глава 6

Тишина, переступившая порог вместе с ним в то утро, растекается в воздухе так, будто принесена в складках его одежды. Она не просто въедается в самую плоть пространства – она пропитала комнаты насквозь, просочилась сквозь поры штукатурки, осела на мебели невидимой пылью, обвила своими холодными щупальцами каждый предмет, каждый звук. приглушая привычную симфонию домашнего уклада: убаюкивающий скрип старых ступеней превратился в скрежет, мерное гудение холодильника – в назойливый стон, даже собачий лай за оградой резал по нервам, точно осколок стекла по коже. Дом перестал быть домом. Он стал резонатором чужой, принесённой извне тревоги.

Стою, застывшая соляным столпом у раковины, наблюдая, как струя воды смывает с его стакана мыльную пену. Мутные разводы – отпечатки его пальцев, след его прикосновения к этому утру – закручиваются воронкой и исчезают в сливном отверстии. Казалось, вместе с ними утекает и сама возможность спросить, докопаться до истины, распутать клубок недомолвок. Тихое бульканье канализации уносит за собой и мои первые, наивные предположения: «загулял с приятелем», «личные дела», «просто задержался». Эти объяснения слишком просты, слишком невинны для той тяжести, что он волочил за собой, как каторжник – свои кандалы.

То, что он принёс на подошвах своих стоптанных ботинок, было иной природы. Это не пахло табачным дымом и прохладой ночного воздуха – это несло в себе едкий запах застывшего металла и холодного пота испуганного смертью человека. Невидимый шлейф тянулся за ним по дому, словно траурный саван, и я различала его каждой клеточкой своего тела, каждым обострившимся инстинктом.

Я наблюдаю – не нарочно, не из праздного любопытства, а инстинктивно, как лесной зверёк замирает, уловив чужой шаг в чаще. Теперь этим шагом стало его присутствие. Внимание цепляется за мелочи с навязчивостью колючки, впившейся в шерсть.

Вот он спускается к завтраку. Движения отточены, выверены до аскетичной скупости, как у человека, привыкшего экономить даже на жестах. Ложка не звенит о край тарелки, чашка не оставляет влажных кругов на скатерти. Луч солнца, пробившийся сквозь кружевную паутину занавески, ложится на его руку, и я различаю – свежие, мелкие ссадины на суставах, вспухшие розовым. Не царапины от кошачьих когтей или колючих веток, а словно кожа содралась о что-то шершавое и безжалостное – о бетонную стену, о грубую мешковину, о землю или асфальт. И эта одежда. Толстовка помята, как после долгой носки или бессонной ночи. Но она чиста. Подозрительно, неестественно чиста ночёвки «у старого друга», после бессчётных километров дороги, после задушевных разговоров до рассвета в прокуренной комнате или в придорожной забегаловке. На ней нет ни соринки, ни запаха чужого дома – табака, еды, стирального порошка.

Он ловит мой изучающий взгляд. Ни единая мышца на его лице не дрогнет. Маска непроницаема, как у античной статуи. Он просто убирает руку под стол с той же невозмутимостью, с какой через минуту, всё той же рукой, размеренно намазывает масло на ломоть хлеба. Слишком демонстративно. Слишком старательно, как прилежный ученик, многократно повторяющий заученное движение, чтобы доказать свою безупречность перед строгим экзаменатором. Но взгляд… человека, который прошёл сквозь огонь и принёс на подошвах пепел.

Я не следователь, не сыщик и не судья. Я – женщина, годами, по крупице, выстраивавшая свой маленький, хрупкий мир на зыбком фундаменте из тишины, безупречной чистоты полов и тактичного невмешательства в чужие тайны. А он явился сюда – и развернул передо мной свёрток с собственным, чуждым хаосом. Не громким, не скандальным, не разрушительным в одночасье, а подспудным, медленным, неотвратимым, как плесень, расползающаяся под старыми обоями, как гниль, точащая балки изнутри.

Тревога грызла меня весь этот бесконечный день – острая и назойливая, как застарелая зубная боль. Каждая его отточенная, словно заранее отрепетированная фраза о «старом товарище» ложилась в сознании новым пластом лжи, наслаиваясь один на другой, как слои краски на полотне, под которыми погребена истинная картина. Царапины. Подозрительно чистая одежда. Мои мысли кружились, как осенние листья в воронке ветра, выстраивая самые мрачные версии случившегося. Я ловила себя на том, что изучаю его лицо за обедом, словно криптограф – зашифрованное послание, ищу в глазах те трещины, за которыми прячется правда. Я превращалась в тюремного надзирателя в стенах собственного дома, и это осознание ударило меня с новой, леденящей кровь силой.

Я не знаю его – вдруг с кристальной, пронзительной ясностью мелькает в моём сознании, пока я на кухне машинально разворачиваю пакет с продуктами. Я вижу лишь броню – потрёпанную, покрытую вмятинами от ударов судьбы, но всё ещё прочную, непробиваемую – и в своём иррациональном страхе, в своей параноидальной подозрительности дорисовываю к этой броне самые пугающие, самые чудовищные образы из тёмных, неисследованных углов собственного воображения. А что, если под этой бронёй – простой человек? Не монстр, не преступник, затаившийся в ожидании удобного момента, а всего лишь измотанный, загнанный в угол зверёк, который отчаянно ищет тихий, безопасный уголок, чтобы перевести дух, чтобы зализать кровоточащие раны, чтобы просто выжить? Он – брат моего мужа, кровная связь, семья, плоть от плоти. Он пришёл сюда, прося убежища, крыши над головой, элементарного человеческого тепла. А я встретила его не хлебом-солью, а немым, неотвязным допросом.

Ветер раскачивает занавеску на кухне, и полоса солнечного света скользнула по вазе с искусственными подсолнухами – яркими, но лишёнными жизни и аромата. Пластиковая имитация жизни. Мне вдруг опостылел до тошноты этот внутренний холод, поселившийся в доме, как злой дух. Ледяные паузы за ужином, это тягостное молчание, в котором невысказанные подозрения и обвинения висят в воздухе гуще, чем пар над тарелкой супа. Этот дом и без того слишком часто напоминал мне добротную, но выхолощенную казарму, где порядок важнее тепла. Теперь он превратился ещё и в поле необъявленной, изнуряющей войны, где каждый взгляд – это выстрел, каждое слово – мина.

Я решаюсь остановиться. Перестать выискивать невидимые улики в его глазах. Перестать прислушиваться к каждому шороху, к каждому звуку из-за его двери по ночам, напрягаясь всем телом, как натянутая струна. Эта тропа ведёт лишь в тупик, в трясину моих же собственных домыслов и разросшихся страхов.

Я решаюсь подойти ближе. Не из внезапной слепой веры, не из наивного, розового доверия, а из глухого, почти отчаянного желания разбить этот лёд. Узнать того, кто за ним. Понять. Возможно, протянуть руку помощи, стать опорой. Или хотя бы наконец, перестать вздрагивать, ощущая спазм в груди, каждый раз, проходя мимо комнаты, где он лежит без сна, глядя в потолок невысказанными измученными ночами.

Вечер затягивается, пропитанный запахом тушёной капусты и тихим гулом холодильника. Харди задерживается на работе – его отсутствие почти осязаемо, как разряжённый воздух. Пол встаёт, собирает свою тарелку и кружку. Он уже повернулся к лестнице, его спина – прямая, негибкая линия, готовая раствориться в полумраке второго этажа, но я, чувствуя внезапный рывок внутри – почти физический, как если бы меня кто-то остановил за локоть, – окликаю его:

– Погоди.

Он оборачивается, его глаза встречаются с моими, и в них нет ни вопроса, ни любопытства. В них вспыхивает та самая, знакомая теперь настороженность – мгновенная, острая, как щелчок предохранителя. Взгляд человека, привыкшего, что к нему обращаются только по делу, и это дело редко бывает приятным.

– Я… – Слова вдруг сбились, запутались, как испуганные птицы, бьющиеся о прутья клетки. – Тебе, наверное, скучно тут одному пока мы все в работе… – Я делаю паузу, собираясь с духом, как перед прыжком в холодную воду. – Может, ты бы куда-нибудь сходил? Я как раз думала… в новый парк на окраине. Там, говорят, пруд выкопали, утки, дорожки… – Я тараторю, чувствуя, как каждое слово звучит всё более натянуто и неестественно. Это не просто разговор. Это белый флаг, выброшенный из окопа моих подозрений.

Лёгкая, едва заметная складка пролегает между его бровями – не раздражение, не удивление, не презрение к моей неловкости, а какое-то тихое, сдержанное, почти детское недоумение. Он словно не понимает самого предложения, его сути – простой совместной прогулки без цели, без скрытого смысла.

– Парк?

– Просто пройтись. Могу быть твоим молчаливым спутником… Если ты не готов общаться. – Я почти извиняюсь за свою инициативу, за попытку сблизиться. Это кольнуло, но слова уже прозвучали.

Его взгляд, тяжёлый и аналитический, цепкий, как у следователя, медленно скользит по моему лицу, будто сканируя его на предмет скрытых мотивов, тайной ловушки, затаённой иронии или насмешки. Я чувствую себя обнажённой под этим взглядом. Затем, словно преодолевая сопротивление, ломая какой-то невидимый барьер, он почти незаметно для постороннего глаза, кивает. То было не согласие, а скорее осторожная уступка.