Зов пустоты

К вечеру он направляется к Мадлен. В то самое бистро у центральной станции. Я вижу её через витринное стекло, она улыбается посетителям, светлые волосы аккуратно собраны в пучок на затылке, руки ловко наливают кофе в чашки. Вижу, как лицо Луиса размягчается, расплывается, когда он смотрит на неё. Весь страх уходит, остаётся только нежность, слабость, привязанность. На мгновение мне почти жаль его становится. Почти.

Потом всплывает в памяти ровный, бесцветный голос Рэнни: «Проблемы имеют свойство растворяться. Люди — тоже». И вся жалость испаряется, как плевок на раскалённой печке.

Я поджидаю его. Стою в темноте, скрытый тенями, и наблюдаю. Он направляется к своей потрёпанной иномарке, видавшей виды развалюхе с облупившейся краской и помятым крылом. Копается в карманах куртки, ищет ключи, нервно шарит руками то в одном кармане, то в другом.

— Луис, — произношу я тихо, едва слышно, выходя из густой тени подворотни.

Он вздрагивает всем телом, будто его током ударили. Резко оборачивается ко мне. Глаза выпучены, расширены от ужаса, в них читается неприкрытый страх — тот самый, что заставляет загнанного зверя метаться в клетке.

— Ты?! Чёрт возьми… Как ты… — голос его вибрирует, срывается на хрип.

— Поговорить надо, — говорю я спокойно, без лишних эмоций.

— Я ни при чём! Клянусь тебе, я всего лишь передал инфу! Просто передал! — он почти визжит, голос срывается на фальцет, и он бросает тревожный взгляд через плечо, проверяя, не идёт ли кто-то ещё.

— Как с ним связаться? — спрашиваю я, делая паузу, чтобы слова улеглись в его сознании. — Или на кого выйти. Рэнни перевернет город, ты сам это знаешь. Я под раздачу не подпишусь. А ты, — я делаю медленный шаг вперёд, и он отступает, прижимаясь спиной к холодному металлу автомобильной двери, — Ты хочешь, чтобы твоя Мадлен и дальше улыбалась по утрам. — выжидаю короткую паузу. — Она сегодня до восьми? Красивый пучок на затылке. Мне бы не хотелось снова туда возвращаться. Давай номер.

Я не повышаю голос. Не угрожаю открыто. Говорю ровно, тихо, почти беззвучно, глядя ему прямо в глаза, не отводя взгляда ни на секунду. Взгляд ломает человека быстрее любого крика, любых угроз. Я это знаю. Я видел, как ломаются люди — видел за решёткой, в камерах, на этапах. Видел, как крепкие с виду мужики превращались в дрожащих от страха детей.

Луис пахнет теперь не просто страхом, от него исходит животная паника, почти осязаемая, которая сочится из каждой поры вместе с холодным потом, несмотря на ночной пронизывающий ветер. Я прижимаю его к грубой кирпичной стене возле ржавых мусорных контейнеров, от которых несёт гнилью и помоями, и он съеживается, инстинктивно пытается втянуть голову в плечи, как побитая дворовая собака, которая уже привыкла ждать очередного удара.

— Прямого номера нет! — бормочет он сбивчиво, задыхаясь. — Нет его, понимаешь? — Его голос срывается. Глаза бегают из стороны в сторону, как загнанные в угол мыши, ищущие спасения. — Клянусь. Есть только связные. Я знаю одного… Виктор. Он как почтовый ящик. Просто передаточное звено. Сам ничего не решает.

Виктор. Почтовый ящик. Промежуточное звено в длинной, запутанной цепи. Это даже хуже, чем полное ничего. Обращаться к такому посреднику, всё равно что кричать в глухую, забетонированную шахту, уходящую вглубь на сотни метров. Ответа можно особо не ждать, а вот шума, внимания ненужных людей наделаешь предостаточно. Но выбора у меня не было.

— Мне дали контакт, я передал его тебе! Ты сам понимаешь, я ничтожное звено… Я никто! — он почти умоляет, хватает меня за рукав трясущимися пальцами.

— Понимаю. Из-за этого твоего «звена» мой друг сейчас гниёт в земле с пулей в затылке. А я должен отвечать за товар, которого у меня нет, и за деньги, которых я в глаза не видел.

Я не злюсь на него. Злость — горячая, обжигающая — выгорела дотла в ту самую ночь, когда всё полетело к чертям, сменившись леденящим до костей осознанием той полной, абсолютной ямы, в которую я провалился по самое горло. Луис был просто такой же крысой в этой грязной городской канализации, как и я сам. Только ему повезло больше — он успел юркнуть и спрятаться в свою тёмную норку, а я оказался на виду, под прожекторами, на открытом пространстве без укрытия.

— Кто твой контакт? — спрашиваю я, не отпуская его взгляда.

— Виктор… — выдавливает он из себя. — Он как… диспетчер какой-то. Я его даже в глаза не видел! — Луис залпом выпаливает информацию, словно надеясь, что сам объём выданных сведений каким-то чудом спасёт его шкуру, отведёт от него беду.

— Номер давай, — коротко бросаю я.

Он непослушными пальцами лезет во внутренний карман куртки, вытаскивает потёртый телефон, начинает судорожно листать контакты. Жмурится при этом, словно от острой физической боли, будто каждая цифра причиняет ему мучения. Наконец диктует номер, медленно, по одной цифре, голос срывается. Я повторяю их про себя, раз за разом, вбивая в память каждую комбинацию. Попытка найти здесь выход оборачивается лишь дверью в следующую, ещё более тёмную и опасную комнату этого бесконечного лабиринта, из которого, кажется, нет пути назад.

— Что ему сказать? — спрашиваю я, глядя на Луиса. Загнанный вид сменился полным оцепенением, словно из него высосали все жизненные соки.

— Скажи правду… — он медленно выдыхает воздух из лёгких, и в его покрасневших, влажных глазах мелькает что-то вроде жалости, сочувствия. — Только правду. Это всё, что ты можешь сделать в такой ситуации.

В его словах была своя жалкая, извращённая, но железная логика. Ложь в их мире раскусывали мгновенно — эти люди чуяли фальшь за версту, как акулы кровь в море. А правда… правда могла вызвать ярость, жажду мести, но она же могла и обозначить тебя как проблему особого рода — проблему, которую нужно не просто устранить одним выстрелом в затылок, а разобрать по косточкам.

Я неспешно отхожу от него, оставляя его прислонённым к шершавой кирпичной стене, среди вони помоек и гниющих отбросов. Он не сказал мне «удачи» на прощание. Не пожелал ничего. Мы оба прекрасно знали, что удача здесь абсолютно ни при чём. Здесь работали совсем другие законы — жестокие и беспощадные.

Я сижу не на своём привычном подоконнике, не в своей комнате, а в гулком, пропахшем едкой хлоркой и безысходной тоской зале ожидания автовокзала. Кто-то на соседней скамье размешивает сахар в стакане пластиковой ложкой, и этот мерзкий, противный звук царапает уши. Я не могу от него избавиться. Ложка стучит о край стакана — дзынь, дзынь, дзынь.

Место идеальное для таких дел: вокруг снуют люди-призраки, проходные тени без лиц и имён, никаких лишних любопытных глаз, вечный серый полумрак и монотонный фон из механических объявлений о рейсах и задержках. В моих руках дешёвая одноразовая мобила, купленная в мутной лавке у вокзала.