Женщина-автор. Писательские стратегии и практики в эпоху модерна

Несмотря на скрупулезность в подборе материала и серьезность подхода редактора, в переводе было множество недочетов:

<…> много шероховатостей, связанных в большей степени с невниманием к русскому языку, чем с непониманием оригинала (излишние указательные местоимения, тавтология <…>, синтаксические и лексические кальки). <…> авторитетное имя Брюсова не обеспечило «точность и художественность перевода», на которые делало ставку издательство13.

При этом Рунт отменно знала французский язык. В 1925 году она писала сестре из Братиславы о том, что благодаря рекомендации французского профессора она смогла найти уроки: «Когда я у него сдавала экзамен, он мне сказал, что не встречал иностранца, который так знал бы другой язык, как я французский…»14 Проблемы с русским языком были вполне объяснимы: Брониславе, чешке по рождению, русский язык был не родной, перевод на него требовал немало работы с ее стороны, но, что парадоксально, и чешским она не владела. Уже в эмиграции, обращаясь за помощью в Комитет по улучшению быта русских писателей в Чехословакии, она писала:

Будучи по документам гражданкой Чехо-Словацкой республики, я – по месту своего рождения, по языку, по образованию и роду занятий – являюсь рядовой русской труженицей пера и, при незнании своего родного языка, нахожусь в крайнем затруднении в смысле подыскания каких-либо занятий15.

Однако, несмотря на неровности языка, рассказы Вилье де Лиль-Адана именно в переводе Рунт многократно переиздавались. Столь же высоко был оценен выполненный ею в 1911 году перевод романа французского поэта Анри де Ренье «Первая страсть» («La flambée», 1909): Брюсов предложил включить его в собрание сочинений писателя (19-томник был издан в 1926–1927 годах в ленинградском издательстве «Academia»).

Часть переводов была опубликована Рунт в журнале «Русская мысль». Здесь, например, печатался изданный посмертно, оставшийся неоконченным роман Ипполита Тэна «Этьен Мэран» (Étienne Mayran. Русская мысль. 1911. № 1–2). В одном из номеров 1911 года был помещен рассказ «Вечерние огни» (№ 9) французского прозаика Анри Бордо в переводе Рунт, тогда же был опубликован рассказ Теодора Ласкариса (T. Lascaris) «Встреча», – оба впоследствии вошли в составленный Брюсовым сборник маленьких рассказов французских авторов «Разноцветные каменья» (1914).

В дальнейшем не только практический опыт редакторской работы в «Весах», но и вкус к модернистской литературе, сформировавшийся в этот период в том числе под влиянием переводческой деятельности, окажет влияние на Рунт как редактора женского журнала и как писательницы, погружающейся в исследование психологических сторон жизни и человеческих отношений.

Необходимо отметить разнообразие литературных стилей и направлений, из которых Брюсов и Рунт выбирали книги для перевода. Часть книг можно отнести к биографическим исследованиям. Это уже упомянутое жизнеописание врача, алхимика, оккультиста и астролога Агриппы Неттесгеймского работы Орсье (1913). Издание было крайне важно для Брюсова, с его помощью он пытался реабилитировать фигуру ученого-гуманиста. Биографический очерк поэт снабдил примечаниями и дополнил своими статьями и библиографией работ Агриппы.

Неочевидно участие Брюсова в других просветительских изданиях, предпринятых Рунт. Так, в ее переводе вышел труд бывшего константинопольского патриарха Малахии Орманиана «Армянская церковь: Ее история, учение, управление, внутренний строй, литургия, литература, ее настоящее» (1913). Стоит отметить, что этот перевод был выполнен до возникновения интереса Брюсова к армянской поэзии (1915), а потому, по-видимому, не был инспирирован мэтром символизма. Заслугой Рунт было представить российской публике историю армянской церкви. Орманиан отмечал, что история армян долгое время не привлекала интереса, неизвестной оставалась и специфика церкви, которая составляла «неразрывное целое с нацией – сыграла значительную роль в национальной жизни»16.

Рунт был выполнен перевод воспоминаний французского генерала Филиппа Поля Сегюра «Поход в Москву в 1812 году: Мемуары участника, французского генерала графа де-Сегюра» (1911). Так, в преддверии столетия Отечественной войны Рунт способствовала созданию объемного многостороннего знания об этом конфликте. В предисловии Г. Балицкий писал: «Сегюр смотрит на русских с точки зрения француза, но и этот взгляд нам интересен для полноты освещения такого важного события прошлого России, как 12-ый год»17. Неизвестно, сама ли Рунт выбрала эти книги для перевода, но ее трудами создавалась мозаика представлений об исторических событиях и явлениях; памятники разных национальных культур становились достоянием русской интеллектуальной среды.

Несомненно, мэтр символизма Брюсов оказывал огромное влияние на работу Рунт в первый период ее литературной деятельности. Она была исполнительницей идей поэта по популяризации в России французской литературы. Кроме того, Рунт и сама общалась с крупнейшими представителями символизма, состоя в переписке с Рене Гилем, встречаясь в Москве с Эмилем Верхарном. Познакомилась она, по-видимому, и с Анатолем Франсом, о нем она писала сестре: «В Москву приезжал Анатоль Франс, пробыл что-то вроде суток и уехал. Никто ему не устраивал ни оваций, ни встречи»18.

Помимо модернистских текстов и исторической литературы Рунт переводила новый женский роман («Погоня за любовью» Полины Вальми19). Но и в своих самостоятельных переводах она вынуждена была прибегать к авторитету Брюсова. В письме к сестре она обращалась с просьбой к поэту написать вступительную статью к роману Вальми:

«Je remets à vos pièds mes humbles prières…»a Ради Бога, упроси Вал. Як. написать предисловие. Он может ограничиться всего несколькими строками, вставив в середину признания m-me Вальми. Я их перевела – tant bien que malb: совсем разучилась переводить. Милая, только нельзя ли поскорее. «Польза» изводит меня и письмами, и телефоном. Je perds la têtec.

Привлекала она Брюсова и к сотрудничеству в «Женском деле» в первые годы издания, публикуя его стихи, что, очевидно, способствовало продвижению журнала.

C одной стороны, складывается портрет мало уверенной в себе переводчицы, практически полностью зависимой от редактора и вынужденной обращаться к его авторитету для успеха своих предприятий. С другой стороны, значение Рунт в популяризации французской литературы в России не может быть корректно оценено, так как она выполняла часть работы, приписываемой Брюсову. В 1905 году она пишет Брюсову: «Перевела Гиля – два отзыва, а он пишет, что не желает, чтобы эти отзывы были помещены, прислал два других, их опять надо переводить, да поскорей»20. Как поясняет Р. Дубровкин, письмо Гиля к Брюсову вносит

дополнительную ясность в запутанный вопрос об авторстве Брюсова при переводе гилевских «Писем о французской поэзии», рецензий и других «весовских» публикаций. Складывается впечатление, что после первых опытов 1904 г. Брюсов перепоручил основную часть этой работы Б. Рунт <…> и другим сотрудникам21.

Так, часть переводов, подписанных именем Брюсова, на самом деле была сделана Рунт. Этот первый период деятельности переводчицы (1904–1913 годы) – период ученичества и зависимости от Брюсова – стал наиболее заметной страницей в ее биографии, так как она непосредственно вращалась в символистских кругах и публиковала переводы известных западных авторов. Но Рунт смогла преодолеть зависимость от своего учителя и стать значимой участницей культурной жизни предреволюционной России.

В 1913–1914 годах Рунт снимала квартиру в Дегтярном переулке. В это время она стала хозяйкой своего литературного салона, где бывали В. В. Маяковский, Г. Ф. Шершеневич, Дон-Аминадо, В. Ф. Ходасевич, Г. Б. Якулов, Е. В. Выставкина, С. А. Заречная, М. А. Каллаш, Анна Мар. В 1914 году Рунт помогала Анне Мар с публикацией романа «Тебе Единому согрешила» в «Русской мысли». Отметим здесь, что свой писательский круг Рунт формировала из представителей более молодого поколения: футуристов, сатириков, деятельниц женского движения.

Постепенно от переводческой деятельности Рунт обратилась к более практической работе, начав сотрудничать в журнале «Женское дело» (1910–1918) и став впоследствии его редактором. В начале XX века женские журналы в России переживали свой расцвет. В градации изданий от феминистских до дамских «Женское дело» занимало срединное положение, будучи синтетическим по наполнению. «Идеологические» отделы, такие как публицистика и литературный отдел, дополнялись «практическими» (модами, советами по хозяйству и воспитанию детей, ответами читательницам на их письма) и множеством иллюстраций. Такого типа журналы были более популярны и коммерчески востребованы в сравнении с феминистскими. В этот период выходило только одно феминистское издание – «Женский вестник» (1904–1917), критиковавшееся за скромный объем, стоимость подписки и за «идеологическую сторону»22. В то же время по глубине обсуждаемых тем по «женскому вопросу» журнал был уникален23.

Таким журналам, как «Женское дело», удавалось распространять идеи женского движения на более широкую аудиторию. Однако синтетизм содержания издания становился поводом для самокритики. В сатирическом рассказе Александра Никитина «Мирный день редактора: Этюд» изображена работа редактора журнала «Женское счастье», которому одна из посетительниц высказывает свое разочарование:

Мы думали, что в вашем журнале мы найдем ответы на сокровенные наши думы об участи женщины. Мы думали, что женский журнал стоит на стороже интересов женщины как человека! И что же?!.. <…>

И публицистика, и беллетристика и т. д. – все у вас на заднем плане. А культ моды, роскоши, внешнего блеска – на первом плане; именно то, что делает женщину рабой мужчины, что становится ей поперек дороги в ее лучших достижениях… <…>

Ваш журнал служит не эмансипации, а закрепощению женщин, особенно малосознательных24.

Редактор же помнил о «коммерческой стороне журнального дела», о том, «что без отдела мод, кулинарии и косметики тираж журнала упадет по крайней мере в десять раз!»25. Такое двойственное отношение к содержанию издания, необходимость подчинять идеологию экономике, вполне возможно, разделялось и самой Рунт, которая стремилась к освобождению женщины от тяжести уз брака и в то же время много писала о домашнем хозяйстве. В «Женском деле» Рунт вначале вела отдел моды и почтовый ящик, писала рецензии на театральные постановки. «Одаренной, на редкость остроумной»26 назвал ее в своих воспоминаниях юморист Дон-Аминадо, стихи и прозу которого она печатала в журнале «Женское дело». Работу в этом издании он не воспринимал серьезно и приписал Рунт свое отношение к журналу:

Бронислава Матвеевна писала милые, легкие, как дуновение, и без всякого «надрывчика» рассказы, новеллы и так называемые «Письма женщин», на которые был тогда большой и нелепый спрос.

Литературный почерк ее называли японским, вероятно потому, что в нем было больше скольжений и касаний, чем претензии на глубину, чернозем и суглинок.

Кроме того, она славилась в качестве отличной переводчицы, обнаруживая при этом большой природный вкус и недюжинную добросовестность27.

Однако для самой Рунт ведение журнала было нелегким трудом: «В „Женском деле“ у меня все как-то увеличивается работа. Сегодня просидела в редакции до 8 ч<асов> – пришлось верстать номер…»28

Рубрика «Сцена и эстрада» в журнале в 1913 году была авторской и наполнялась практически исключительно материалами Рунт. Но выбор спектаклей, о которых она писала, естественно, зависел и от репертуара московских театров. В основном она обращала внимание на положение женщин в обществе, на появление на сцене «новых героинь», бросающих вызов существующему социальному порядку. Пьесу Малого театра «Две правды» В. О. Шмидт Рунт сочла очень современной и сожалела о том, что постановка пользовалась меньшей популярностью, чем арцыбашевская «Ревность». Она приветствовала появление новой героини – работающей женщины:

Мы как раз переживаем тот период, когда женщина, стремясь раскрепостить себя от многих пут, всеми силами завоевывает себе экономическую независимость от мужчины. И если даже в пылу борьбы за это освобождение разбивается «личное счастье» – это хрупкое «личное счастье» нередко разбивается и без всякой борьбы, и без всяких видимых причин, – то все же женщина не остается беспомощным покинутым созданьем, как это было раньше29.

В 1914 году Рунт пишет статью о творчестве Чехова, в которой указывает на то, что после его смерти «русская женщина ни у кого из беллетристов не находит такого бережного и благородного внимания»30: в то время как Арцыбашев и компания изображают исключительно вожделеющую самку, писатели, пишущие «под Достоевского», показывают только женскую патологию. Интересно, что в своих взглядах Рунт сближается с критиками журнала «Женский вестник», а именно Марией Покровской, для которой русская литература XIX века, в особенности Тургенев и Чехов, была образцом. Феминистские критики начала XX века демонстрировали консервативные взгляды в оценке современной литературы и приверженность классике, что в последнее время неоднократно отмечалось исследователями31.

28 января 1914 года Рунт выступает в Литературно-художественном кружке с лекцией «Женщина и любовь», которая собрала полный зал слушателей. В журнале «Мир женщины» был опубликован отзыв об этом мероприятии, подписанный Мар. Г., в котором отмечалось, что главной нотой речи «была тоска по ушедшей из жизни и литературы настоящей большой любви»32. Отсутствие настоящей любви ведет к отсутствию и удавшихся положительных женских типов как в произведениях мужчин, так и женщин. Рунт показывает, что в современной литературе женщина сведена с пьедестала, и делает вывод о том, что это закономерно. Это объясняется положением женщины, при котором она не свободна, не уважает себя и не может быть достойным товарищем мужчины. Выход докладчице видится во внутреннем и внешнем освобождении женщины, достижении ею равноправия. Она «должна вытравить в себе потребность рабского преклонения перед мужской волей; она должна свергнуть кумир любви и заменить его кумиром свободы»33. Как отметила другая рецензентка, писательница Т. Хитрово, иронизировавшая над положениями доклада, цель женщины, по Рунт, – «поставить любовь на то подчиненное место, которое отвел ей мужчина»34.

После лекции была бурная дискуссия, в которой упоминалось и о важности экономических оснований для освобождения женщины. Однако их Рунт учитывала не полностью, рефлексируя преимущественно в сфере психологии и творчества. Характерно, что некоторые оппоненты доклада были авторами «Женского дела» – Анна Мар, Екатерина Выставкина, Мария Каллаш (Гаррис), Любовь Столица, – они продемонстрировали весь спектр восприятия положения женщины в любви: от покорности и страдания (Мар) до необходимости преодоления женщиной служебной роли и поиска в любви вдохновения и силы (Столица). Требуя независимости женщины, Рунт оказывается одной из самых феминистски ориентированных публицисток журнала, однако и она пребывает в романтической убежденности в существовании «золотого века» настоящей любви и уважения к женщине, когда большие писатели создавали настоящих героинь.

Архивные материалы фонда Брюсова в ОР РГБ помогают выявить неизвестные ранее псевдонимы Рунт – Irma Laurent и Б. Круглова. Под псевдонимом Irma Laurent Рунт издала две книги по ведению домашнего хозяйства. Под подписью Б. Круглова в 1914 году в журнале «Женское дело» выходит большая повесть «Долой мечты», которая была очень важна для писательницы и неоднократно упоминалась в ее переписке с коллегами. Анна Мар писала ей: «Хорошо, что Вы кончили роман. Теперь сможете заняться новым, ибо только первый шаг труден»35.

Постепенно Рунт выковывается как самостоятельный автор, публикуя в журнале свои рассказы, но всегда помещая их под псевдонимом Б. Круглова. Авторская позиция в них существенно отличается от типичной прозы женского журнала, так как сочетает иронию и безысходность. Исследовательница Шарлотта Розенталь отметила появившееся в это время большое количество рассказов, написанных писательницами реалистического направления, и назвала это явление «протестная литература» (protest fiction), в ней авторы «стремились защищать бессильных, беспомощных жертв, отверженных и подчиненных»36. Хотя социальный пафос отчасти свойственен и Рунт, он не являлся главной темой ее литературного творчества, ее «реалистические» тексты подверглись влиянию модернизма. В своих произведениях писательница пыталась высмеять и преодолеть женскую зависимость от любви и отношений. Она иронизировала над пустотой жизни женщины, зацикленной только на любви, и показывала, насколько не соответствующим ее воображению оказывался ее избранник. Но Рунт старалась и более серьезно исследовать психологическую зависимость женщины от отношений, неоднократно поднимая эту тему в своих рассказах.

В этом она следовала за немецкой писательницей Розой Раунау (настоящая фамилия Кон (Cohn), род. в 1864 году), творчество которой было важно для нее. Рассказы Раунау (по-видимому, в переводе Екатерины Выставкиной) публиковались в «Женском деле»; в 1914 году в «Библиотеке „Женского дела“» вышло два небольших сборника ее произведений. В 1917 году рассказы Раунау вошли в издание «Библиотеки „Женского дела“», в котором также был опубликован роман Анны Мар «Горький плод». И если, анализируя роман Мар, Рунт повторяет свои тезисы о недопустимости сосредоточенности жизни женщины исключительно на любви:

Эта книга всеми своими строками указывает читателю на ту оторванность от жизни, на ту ненужность и отсталость, на которые обречена всякая женщина, полагающая в наши дни, что любовь, любовные связи и интриги могут служить единственным оправданием и целью жизни37,

то рассказы Раунау видятся ей возможным ключом к преодолению этой зависимости:

Критики называли г-жу Раунау немецким Мопассаном. Пожалуй, по смелости некоторых картин, по изумительной искренности и по красочности стиля они тождественны.

Но у Розы Раунау есть и свое. Это, главным образом, разочарованность в мужчине и жалость к женщине. Мопассан не знал таких подразделений, он – шире и беспристрастнее. Вот почему Розе Раунау удались только женские типы. Герои – все сплошь отрицательны. Впрочем, рассказы читаются с интересом и переведены с достаточной тщательностью38.

Характерно, что эти ее высказывания дословно совпадают с фразами из неподписанной вступительной статьи к изданию Раунау 1914 году, где эти идеи получили развитие. Очевидно, что Рунт, будучи фактическим редактором журнала и издателем «Библиотеки…», стала проводницей творчества немецкой писательницы в российском литературном пространстве. Она не только публиковала ее рассказы, писала на них рецензии, но и сама пыталась развивать ее идеи. Так, в повести Рунт «Без спутника» главная героиня Анна, расставшаяся с мужем, читает книгу Раунау:

Разыскала книгу, купленную на одной из станций. Это был небольшой сборник изящных психологических миниатюр. Автор женщина – искусно и бережно, как опытный хирург, но и так же беспощадно касалась самых мучительных, самых невидимых язв женского сердца39.

Анна размышляет о счастье женщины. Одна из героинь Раунау утверждает, что оно возможно только в браке. Анна задается вопросом, правда ли это:

Но разве нет ничего среднего между браком и одиночеством? Она давно искала это среднее и всякий раз возвращалась… к одиночеству в браке. <…> И нельзя же падать духом от мысли, высказанной какой-то неизвестной немецкой писательницей. Роза Раунау – я даже никогда не слыхала раньше этого имени!..40

Заимствуя для названия повести измененную фразу из стихотворения А. Блока и ее же ставя эпиграфом («…Всегда без спутника, одна…»), Рунт размышляет о возможности одиночества для женщины и о двусмысленности этого положения в глазах окружающих. Героиня Рунт, как и сама журналистка, устраивается на работу в женский журнал, пишет свои художественные тексты, но остается погруженной в размышления об отношениях, пока одна молоденькая гимназистка не выказывает свое презрение к любви. Главная героиня рассказа задумывается об этом, повторяя выводы лекции Рунт:

Презрение к любви! Не является ли это одним из ближайших путей, который выведет женщину из темного лабиринта исконно женского внутреннего хаоса, уродливо сплетенного из рабского преклонения перед мужчиной и из вспышек возмущения против зазнавшегося, вечно попирающего их человеческое достоинство господина?41

Таким образом, фигура Раунау оказывается ключевой для становления собственного мировоззрения Рунт, а как издательница и критик она популяризирует творчество писательницы в России. Но самое главное, Раунау становится мостиком между посреднической деятельностью Рунт (переводческой и издательской) и ее собственным творчеством: Рунт опиралась на мысли писательницы и развивала их.

Именно в 1914 году Рунт обращается к форме большой повести, в которой рассуждает о связи счастья в жизни современной женщины с любовью и браком, о возможности ее самореализации вне этих концептов. Повести становятся площадкой для художественного осмысления тех идей, которые Рунт развивала в своей лекции и рецензиях. «Долой мечты: Повесть из жизни современной женщины» в черновике называлась «Три жизни (судьбы)». В ней изображены три подруги, которые разными путями приходят к одному и тому же – отказу от отношений с мужчинами. Важно, что в контексте Серебряного века подобный сюжет прочитывается как сюжет так называемой «женской литературы», в том же году он был психологически разработан Евдокией Нагродской в романе «Белая колоннада», которая также переосмысляла место любви к мужчине в жизни женщины42. Рунт, в пандан Нагродской, писала о «разрушительном влиянии „любви“ на жизнь женщины»43. Одна из героинь повести Рунт Ида Георгиевна, ораторша и деятельница женского движения за рубежом, излагает главной героине, врачу Елене Александровне, те принципы, которые продвигает сама писательница:

О, эта потребность женского сердца – прощать, какое это проклятие! Как медленно душа женщины освобождается от глубоких следов былого рабства! Когда я подхожу вплотную к такой раскрытой душе, как ваша, у меня опускаются руки. Я перестаю верить в свое дело, и мне начинает казаться, что мягкой, всепрощающей, уступчивой женщине никогда не стать равной мужчине. Грустно сознаться, но никакие парламенты, никакие новые гуманные законы не в силах дать нам свободу, когда наша душа так несвободна и так непостижимо любит свое рабство…44

Важно, что, в отличие от суфражисток, Рунт не верит в освобождение женщины через приобретение политических прав, она призывает к ее душевной перестройке, обретению психологической независимости от отношений. Ида представляет собой тот тип «новой женщины»-холостячки, появление которого в современной литературе фиксировала Александра Коллонтай в статье «Новая женщина» 1913 года. Это

тип героинь с самостоятельными запросами на жизнь, героинь, утверждающих свою личность, героинь, протестующих против всестороннего порабощения женщины в государстве, в семье, в обществе, героинь, борющихся за свои права, как представительницы пола. «Холостые женщины» – так все чаще определяют этот тип45.

Сама Коллонтай в своем творчестве создает подобную героиню гораздо позже Рунт (в романе «Большая любовь», 1927). Изображая женщину-холостячку, Рунт показывает расхождение с идеалами классической литературы, которых придерживалась в литературной критике и воплощением которых считала героинь Чехова. В своем художественном творчестве она стремилась расширить палитру типов, предлагаемых современной массовой литературой, и разработать тип «женщины будущего». Ида отказывается от ограничений брака в пользу свободы:

Я – прирожденный холостяк, в роде тех, что мы чаще и чаще встречаем среди мужчин. Выйти замуж для меня – это значит, прежде всего, поступиться лучшей частью своей жизни – свободой, стать очень посредственной матерью, дурной хозяйкой дома и совершенно немыслимой женой…46

Выбрав своим альтер эго Елену, героиню с более умеренными взглядами, Рунт показывает, как может шокировать поведение «новой женщины» Иды. Последняя не только не связывает себя брачными узами, но и материально содержит своего любовника, понимая, что даже в глазах подруги она выглядит «слегка циничной, неразборчивой и может быть чуточку жестокой», но это и значит быть «женщиной будущего, взбунтовавшейся рабыней, бежавшей из цепей»47. Оставленная своим любовником, Ида признает, что женщины будущего не могут быть счастливы в настоящем:

За столом человеческого счастья нам нет места пока <…>. Мужчин, наших современников, все еще тянет к покорным рабыням, любящим свою беспомощность, свое рабство. Мы же пугаем их самостоятельностью, скрытым презрением и нежеланием лгать. За свою свободу и за право говорить то, что мы думаем, мы будем платить одиночеством, пока не выработаем в себе чисто мужской точки зрения на любовь или пока не дождемся других мужчин, более чутких, более справедливых и вполне равных нам…48