Женщина-автор. Писательские стратегии и практики в эпоху модерна

страстную жажду полноты жизненных ощущений, жажду, доходящую до обоготворения мускулов, здоровья, чувства любви, малейших инстинктов человеческой природы, далее, жажду света, теплоты солнечных лучей, живительных весенних ласк и, с другой стороны, отвращение ко всему, напоминающему смерть и тление15.

Шулятиков, как и Ватсон, напрямую соотносит содержание поэзии Негри и ее психологический облик («душевный мир»), хотя и фокусируется на других темах. Общим в восприятии Негри у Ватсон и Шулятикова является также то, что оба автора включили в свой сборник переводы из обеих книг, не делая различий между ними и не отмечая, из какой книги какое стихотворение взято. Важное отличие заключается в том, что в то время, как стихотворения в очерке Ватсон являются частью повествования о жизни и мировоззрении поэтессы, у Шулятикова вступительная статья и подборка стихотворений отделены друг от друга и в смысловом отношении несколько автономны.

Тематический репертуар стихотворений, опубликованных Шулятиковым, столь же широк, как и в очерке Ватсон: «Судьба», «К матери» («A te, mamma»), «Я пришла» («Arrivo»), «Зимнее утро» («Mattinata invernale»), «Пойдем в поля» («Vieni ai campi»), «Волны катятся» («Va l’onda»), «Поездка ночью» («Viaggio notturno»), «Неси меня» («Portami via»), «Работница» («Popolana»), «Наедине» («Te solo»), «Все же я изменю тебе» («Eppur ti tradirò»), «Одинокая» («Sola»), «В музее» («Vecchi libri»,), «Уличный мальчик» («Birichino di strada»), «Короткая история» («Storia breve»), «Мертвый поцелуй» («Bacio morto»), «Снег идет» («Nevicata»), «Здравствуй, нужда» («Buon dì, Miseria»), «Не тревожь!» («Non mi turbar»), «Ночь» («Notte»). Стихотворения о социальном зле и страданиях здесь уравновешиваются стихотворениями на философские, любовные темы, о природе и искусстве и не выступают на первый план, как это было в очерке Ватсон.

Характерно также, что в новое издание сборника в 1918 году с предисловием В. М. Фриче16, литературоведа марксистских взглядов, Шулятиков включил те же стихотворения, ничего не перестраивая и не добавляя. Вероятно, его восприятие поэзии Негри не поменялось с течением времени. Придерживаясь и сам социалистических взглядов, Шулятиков тем не менее не вывел тему социального неравенства на первый план в своем очерке и в отобранных переводах.

Судьба и интересы Шулятикова отчасти созвучны биографии Ф. С. Шкулева (1868–1930), автора еще одного очерка и переводов стихотворений Ады Негри, вышедших в 1904 году. И тот и другой переводчики публиковали переводы в журналах, в частности в «Русской мысли». Шкулев, как и Шулятиков, был социалистом, происходил из бедной семьи и с детства трудился, чем, вероятно, и обусловлен его интерес к поэзии Негри и социальным мотивам в ее творчестве.

В очерке Шкулева прослеживаются переклички с тем, что писала об итальянской поэтессе Ватсон. Оба критика говорят о Негри как о выразительнице «горя» народа Италии:

Произведения Ады Негри блещут новизной, силой, теплотой и правдой; в них она является великой и горячей заступницей за всех угнетенных и обездоленных своей страны, где в настоящее время, как и во многих других странах, раздаются крики и стоны голодного народа; она смело и сильно поет в защиту своих бедных собратьев и плачет о их нуждах и горе, и голос ее, как глас пророка, звучный и мощный, разносится по всей стране; как острая стрела он вонзается в грудь сытых и довольных, а для плачущих служит надеждой и утешением17.

Как и Ватсон, Шкулев говорит о ее верности прежним темам, несмотря на изменившийся вследствие замужества социальный статус:

Несмотря на то, что Ада Негри вышла замуж за очень богатого человека и живет в полном довольстве, она и теперь время от времени дарит читающую публику своими прекрасными произведениями и поклонники ее таланта ждут от нее все новых, сильных и дивных песен; и нет сомнения, что она удовлетворит их желание и докажет еще раз своему бедному народу, что она не ушла от него и по-прежнему не забывает его горе и нужды18.

В сборник Шкулева были включенные многие уже ранее переведенные стихотворения: «Великие», «Побежденные», «Вдова», «В больнице», «Уличный мальчик». Здесь, как и в очерке Ватсон, перевес на стороне стихотворений о тяготах и жизни трудового бедного народа и практически нет стихотворений на другие темы.

В 1904 году был издан третий сборник Негри «Материнство» («Maternità»), посвященный новому опыту в жизни поэтессы. В нем откровенно и часто натуралистично описано ожидание ребенка, его младенчество, кормление и т. д. Для начала ХX века это были новые темы в поэзии, и в русской литературе они не получили еще освещения. В сборнике в то же время описываются ужасающие события, нищета и смерть простых людей, но всегда через призму темы материнства, что тоже составляло новизну этой книги. Однако для русской критики проблематика материнства оказалась неактуальна, авторы очерков оставили их без внимания. В отечественной критике развивалась и углублялась тема народного горя и социального угнетения, и Негри продолжала считаться представительницей Италии в ее изображении, наряду с Марией Конопницкой и Элизой Ожешко в Польше.

Отдельно сопоставлению Негри и Конопницкой посвящен очерк Л. Н. «Две поэтессы народного горя» (1906), возможно принадлежавший писательнице Лидии Филипповне Нелидовой (1851–1936), придерживавшейся либеральных и социалистических взглядов. В очерке она отталкивается от животрепещущих тем современности, таким образом помещая двух поэтесс в более широкий контекст по сравнению с предшествующими критиками: «Раньше бедность была явлением более или менее случайным, теперь она прямо обязательна для целых общественных классов и с роковой необходимостью тяготеет над ними. В таком смысле бедность новое общественное явление»19.

В обеих поэтессах автор отмечает «сочувствие» своим героям и при этом отсутствие «резонерства». Л. Н., очевидно, опирается на очерк Марии Ватсон и называет Негри «певцом новой демократической Италии»20. То есть, как и Ватсон, она локализует поэтессу в Италии и ее реалиях, но видит и общечеловеческие тенденции в ее творчестве. Л. Н. далее утверждает, что у Марии Конопницкой «область сочувствия шире и захватывает больше людей», а Негри – «по преимуществу поэтесса рабочего класса; ее интересы и симпатии всецело в родственной ей „плебейской“ среде». Конопницкая, по мнению критика, «космополитичнее», нежели Негри, и «ее симпатии шире классовых перегородок и простираются на все человечество»21.

Для автора очерка Негри прежде всего неожиданное явление итальянской литературы, самородок, «дочь народа». Ее поэзия позволяет критику изложить близкую и ей самой социалистическую программу:

Это светлое настроение спасает поэтессу от крайностей социализма и анархизма, в которые поневоле впадают люди, имеющие дело с печальными несовершенствами нынешнего общественного строя. А. Негри не проповедует ни классовой борьбы, ни захвата частной собственности, ни насилий, ни разрушений, ни коллективизма и т. п. «Ей достаточно, чтобы всякий имел право на луч солнца, на работу, на помощь и участие ближних в горе и беде» – словом, на самое скромное человеческое существование.

Всего этого можно достигнуть мирным путем, но не сразу, конечно, а медленно и постепенно. Нужно только трудиться, трудиться упорно, энергично – в этом залог истинного счастья и верное обеспечение общего улучшения жизни. «Жизнь есть труд», – говорит А. Негри в одном стихотворении <…>. К труду она относится с каким-то уважением, благоговением и проповедует его, как панацею от всех социальных зол. Поэтесса одушевляется, ободряется, когда говорит о труде22.

В том же 1906 году вышло издание «Иностранные народные поэты в биографиях и образцах» под редакцией И. А. Белоусова (1863–1930)23, переводчика и критика, который интересовался проблемой социального неравенства и писал о ней в своих сочинениях. В издание помещены биографические очерки и переводы на русский язык стихотворений тех поэтов, которые имели репутацию заступников простого народа и привлекали внимание к его проблемам в своем творчестве, – Р. Бернса, П. Беранже, А. Петефи, А. Негри, М. Конопницкой, И. Амброзиус. В изданиях Белоусова и Л. Н. прослеживается общий посыл: в них на первый план выходит внеэстетическая реальность и попытка представить бедность и неравенство как общеевропейскую проблему, характерную для многих стран, найти для каждой национальной литературы представителей, способных выразить тяготы трудящихся людей.

Можно говорить о том, что былая репутация Ады Негри повлияла на последующее восприятие ее творчества. Так, например, говоря о последнем сборнике «Материнство», Белоусов не рассуждает о новых темах в ее произведениях, особенном женском опыте материнства, а поверх него снова обращается к теме «народного горя»:

В этом сборнике поэтесса воспевает слезы и горе, которыми так обильна жизнь матерей из народа, угнетенных ярмом нужды и непосильным трудом. Негри в своих стихах – сильных и страстных, говорит свое слово за всех угнетенных, упавших духом, нищих, бездомных – таких людей, из среды которых вышла она сама24.

Отметим при этом, что в помещенных в сборнике стихотворениях Негри не всегда говорится именно о социальной стороне и причинах страдания. Например, в стихотворении «Гроза» в переводе И. Хитрово поэтесса обращается к дочери. Укрывая ее от грозы и успокаивая, она предвещает, что, когда девочка станет взрослой, матери уже не будет рядом и не будет груди, на которой она сможет найти утешение. В этом стихотворении причиной неизбежного страдания становится само время, разлучающее любящих людей.

Таким образом, тема материнства и эмоциональной связи между дочерью и матерью хотя и присутствует в отобранных Белоусовым для публикации переводах, но намеренно нивелируется в сопроводительной заметке, в которой автор переносит акцент с этой «женской» проблематики на более общие, социальные вопросы.

В профеминистских журналах и в женской литературной критике творчество Негри мало освещалось. Уже упомянутый нами сборник «Материнство» не рассматривался. Надо сказать, что вообще в профеминистских журналах не поднималась и практически не обсуждалась проблема материнства, хотя в очерках об иностранных писательницах упоминались отношения некоторых из них с их детьми и вообще говорилось об отсутствии или наличии у них детей, поддерживались традиционные ролевые модели жены и матери25. Отметим, что эта тема выйдет на первый план уже в 1920‑х годах в поэзии следующего поколения русских писательниц: С. Дубновой, М. Шкапской, Н. Грушко и др., а в 1900–1910‑х годах она не была популярна в лирике русских поэтесс26.

Освещение творчества Ады Негри в журнале «Женское дело» (1910. № 1) вновь принадлежит И. А. Белоусову, который поместил в нем перевод стихотворения «Скорбные». В этом произведении лирическая героиня говорит о своем сочувствии к страждущим людям, чьи мучения она слышит и видит, а они просят ее заступиться за них:

Плывет, несется гул рыданий,Как океана рев глухой.Как будто он ко мне доходитИз самых недр земли сырой.И этот гул весь мир наполнилИ охватил меня кругом,Проник ко мне с дыханьем ветра,Явился в сумраке ночном.<…>Скажи за нас довольным людямО тяжких муках матерей,Чтоб к нам проснулось состраданьеЖивущих счастливо людей.На долю нам даны лишь муки,Нам счастья в жизни не видать,И над нарядной колыбелькойВеселых песен не певать 27.

Стихотворение сопровождается кратким очерком о Негри, в котором акцент снова сделан на теме социального страдания:

В своих стихах А. Негри описывает жизнь людей хилых и скромных мира сего, – людей рабочей среды и всех тружеников, добывающих в поте лица свой хлеб. Она с большой любовью относится ко всем угнетенным, несчастным, голодным, одиноким и как будто говорит за всех, побежденных жизнью, упавших духом, бездомных свое слово, и все, что говорит она, не есть выдумка, а сама жизнь, потому что все, что говорит она, ею самою выстрадано, пережито. В последнем сборнике «Материнство» Негри почти все стихи посвящает вопросам о материнстве, но не счастие и радость воспевает она, – в ее песнях слышны слезы и горе, которыми так обильна жизнь матерей из народа, угнетенных ярмом нужды и тяжелым трудом28.

Примечательно, что похожую характеристику Белоусов дает и в биографическом очерке о Марии Конопницкой (Женское дело. 1909. № 6. С. 2). Как и в судьбе Негри, в жизни польской поэтессы отмечены нелегкие периоды: «<…> жизненный путь ее, до начала литературной известности, был не легок, – приходилось бороться за существование, работать для себя и семьи, давать уроки, переписывать»29.

В то же время проблемы социального неравенства и бедности не единственное, что Белоусов отмечает в поэзии Конопницкой, говоря о природе, традициях народной жизни, любви к родине как о ведущих темах ее творчества. Содержание лирики польской поэтессы в изложении критика оказывается более универсальным, нежели поэзии Негри. Вместе с тем обе поэтессы, как считает Белоусов, с любовью и сочувствием относились к главному предмету своего творчества: Конопницкая – к родине, любимой Польше, а Негри – к «угнетенным, несчастным, голодным, одиноким» 30.

Как мы видим, Конопницкая и Негри стали для своего времени женским воплощением модели поэта «народного горя», представленной в России в творчестве Н. А. Некрасова и отчасти С. Я. Надсона. Появление их стихотворений в русском переводе отвечало на запрос услышать именно авторов-женщин, благодаря сочувствию и любви к страждущим способных наиболее проникновенно описать их жизнь. К числу таких авторов можно отнести и Элизу Ожешко. В статье И. Попова (Женское дело. 1910. № 35–36. С. 2), написанной в связи с кончиной Марии Конопницкой, польская поэтесса называется «другом обездоленных» и сравнивается с Ожешко. Обеих писательниц автор считает не только локальными явлениями польской литературы, но и явлениями мирового масштаба: «Еще так недавно мы оплакивали кончину Элизы Ожешко, а теперь не стало Марии Конопницкой. Обе эти славные женщины вплели неувядаемый венок в польскую литературу и обогатили своими произведениями всемирную литературу. <…> Обе они посвятили немало произведений быту и страданиям своих братьев»31.

Внимание к жизни простых людей автор заметки объясняет свойствами натуры Конопницкой, ее «чутким сердцем и отзывчивой душой», которыми она «проникла в заметные тайники народных масс, и там проникновенная мысль печальницы горя народного нашла неисчерпаемый источник для своего творчества и вдохновения»32. При этом критик ничего не говорит о биографии Конопницкой. В отличие от Негри, чья жизнь обязательно обсуждалась во всех очерках (и, как правило, делался акцент на ее несчастном, нищем детстве и юности и удачном замужестве), в случае Конопницкой факты ее биографии, по-видимому, не казались столь важными. Негри, судя по всему, для русских критиков и переводчиков была лучшим примером и воплощением человека «из народа», который не только описал изнутри жизнь трудящихся людей, но и смог возвыситься над своей средой, состояться благодаря таланту, трудолюбию и доле везения.

Общим же в критическом восприятии всех трех женщин-авторов, Ады Негри, Марии Конопницкой и Элизы Ожешко, является то, что в их творчестве в первую очередь отмечалось внимание к социальным проблемам, а «женский вопрос» не затрагивался. Негри, в большей степени заинтересовавшая публицистов социалистических взглядов, практически не появлялась на страницах женских журналов. Восприятие ее жизни и творчества в русской печати демонстрирует расхождение профеминистской и социалистической публицистики, которые фокусировались на разных проблемах: профеминистская критика говорила о социальных вопросах лишь в контексте обсуждения творчества конкретных авторов и «женского вопроса», а социалистическая не выделяла «женский вопрос» в качестве отдельной темы.

Переходя к заключению, отметим, что в русской критике об итальянской поэтессе не анализировалась эволюция ее творчества, напротив, многие выражали надежду на то, что она продолжит писать о страданиях простого народа, в связи с чем два первых сборника не воспринимались отдельно друг от друга и не был замечен сборник «Материнство». Поэтическое мастерство Негри тоже осталось не рассмотренным критиками. Ее биография и поэзия прежде всего были востребованы как материал для обсуждения насущных, лежавших за пределами литературы проблем социального неравенства, о которых не всегда было безопасно по причине цензуры говорить в публицистике. По этой же причине, вероятно, в критике предпочитали писать о Негри как об итальянском явлении, несмотря на то что в ее стихах практически нет сугубо итальянских реалий, а сюжеты ее произведений легко экстраполируются на любую другую страну.

В 1906 году, возможно под влиянием социально-политических событий Первой русской революции 1905–1907 годов, поэтесса помещается русской критикой в более широкий, чем раньше, литературный контекст. Актуализируется образ «поэта народного горя», одной из представительниц которого она и становится. Популярность Негри у русскоязычного читателя, как и ее польских современниц, связана с запросом публики увидеть иную гендерную модель – «поэтессу народного горя», заступницу трудящихся людей, испытывавших нищету и социальное угнетение. Интересно, что эта модель женщины-поэта была заимствована из иностранной литературы, тогда как в отечественной словесности аналогичное амплуа писателя, бичующего язвы и пороки общественного устройства и дающего голос «униженным и оскорбленным», было представлено мужчинами (Н. А. Некрасов, Ф. М. Достоевский, С. Я. Надсон, М. А. Горький, А. П. Чехов и др.). Выскажем предположение, что в этот период времени в русской литературе, охваченной уже предмодернистскими и модернистскими тенденциями, не оказалось фигуры талантливой поэтессы, сосредоточенной на общественной тематике и способной занять это место. Наиболее яркие поэтессы 1890‑х годов – З. Гиппиус и М. Лохвицкая – были заняты разработкой других тем, поэтому вакантную нишу «печальницы народного горя» заняла итальянка Негри.

О. А. Симонова

Бронислава Рунт – переводчица, публицистка и писательница a

Общею Музою нашей была Бронислава когда-то.Помню остроты ее, и черты, к сожалению, помню.Владислав Ходасевич 1 О ядовитейшая из женщин!Недостает Ваших едких острот и талантливых импровизаций.Софья Заречная 2

Бронислава Матвеевна Рунт (1885–1983) – переводчица, редактор журнала «Женское дело», хозяйка литературного салона, театральный критик, писательница, мемуаристка. Наиболее подробно ее биография была восстановлена в небольшой брошюре М. А. Немировой, посвященной альбому Рунт, в котором оставляли дарственные надписи знакомые ей поэты3: многие факты в данной статье взяты из этого исследования. Однако творчество Рунт изучалось только в рамках брюсоведения, а сама писательница рассматривалась не как самостоятельная личность, а как участница «круга Брюсова». В данной статье предлагается взглянуть на ее наследие комплексно как на пример пути творческой самореализации женщины на рубеже XIX–XX веков, показать сознательность и последовательность профессиональной стратегии Рунт.

Кратко остановимся на дореволюционной биографии писательницы, так как именно в этот период ей довелось внести свой вклад в русскую культуру. Чешка по национальности, Бронислава родилась в Варшаве в большой семье, рано потеряла мать. Впоследствии семья переехала в Москву, где Рунт получила хорошее образование, училась во французском католическом пансионе Св. Петра и Павла в Милютинском переулке. После окончания пансиона ее ждала типичная судьба молодых девушек, самостоятельно зарабатывающих себе на жизнь: она стала гувернанткой, жила в семье богатых предпринимателей, обучала их детей. В 1899 году Рунт устроилась учительницей с проживанием в доме, о чем писала сестре Иоанне Брюсовой:

Тебе только одной скажу, что с первой же минуты отъезда в Тулу я мысленно рассталась со своим прошлым, и с тех пор вижу одну ровную, гладкую, <нрзб> дорогу с выбитой коле<е>й – преподавательницы в частном доме, где ты должна, если есть совесть, сознавать, что не следует спасовать ни перед одним вопросом детей и окружающих, что при моем знании и самолюбии чрезвычайно трудно4.

И, видимо, так бы все и продолжалось, если бы мужем ее сестры не был В. Я. Брюсов. В 1904 году он назначил Рунт секретарем символистского журнала «Весы»a. В 1905 году она выполняла уже основную часть редакторской работы, о чем Брюсов писал в частном письме, критикуя С. А. Полякова: «Он очень доволен, что я покинул редакторство, делает вид, что сам редактирует, но фактически все дело в руках Брониславы Матвеевны. И надо признать, что она „набила руку“ и „навострила глаз“ в литературных мастерствах»5. В знак уважения к этой работе поэт подарил ей экземпляр своего сборника «Венок» («Stephanos») с автографом на авантитуле: «Дорогой сопутнице в звездном мире между созвездиями „Скорпиона“ и „Весов“ Брониславе Матвеевне Рунт. Дек<абрь. 1>905. Валерий Брюсов»6. Помимо секретарской работы она публиковала в журнале под криптонимом Б. Р. свои рецензии на современную литературу.

Также она была секретарем Брюсова в журнале «Русская мысль». Впоследствии по инициативе поэта она начала переводить с французского языка произведения, непосредственно связанные с кругом его интересов: символизмом, оккультизмом, мистикой. Об этом периоде Рунт вспоминала спустя годы:

Не только по родственным встречам знала я Брюсова. Уже взрослой мне немало случалось работать под его строгим началом. В то время, когда В. Я. состоял литературным редактором журнала «Русская мысль», я исполняла для него секретарские обязанности. Ту же должность занимала в журнале «Весы» при издательстве «Скорпион», где В. Я. был одним из главных редакторов. Под его редакцией вышел мой перевод д’Орсье «Агриппа Неттесгеймский». Кроме того, по его поручению исполнялись мной те или иные переводы. Должна сказать, что в области русского языка и литературы он долгое время был моим учителем, очень требовательным и столь же сведущим7.

Еще до начала совместной работы Брюсов всячески поддерживал интерес Рунт к современной литературе, присылал ей в начале 1904 года книги (в том числе Рене Гиля по-французски) и номера журнала «Весы» в Ростов, где она работала гувернанткой у Каяловых. В то время она читала И.-В. Гёте по-немецки, готовясь к зарубежной поездке с семьей, в которой работала: «<…> вообще усиленно изучаю немецкий язык, придется за границей говорить за всех…»8 Но для чтения Гиля в оригинале ей не хватало словаря; образ поэта впечатлял ее: «Странно, что René Ghil еще молодой, я его себе представляла в виде того старца, волшебника, у которого Joysellea томилась до окончания пьесы»9. В 1905 году Рунт уже сама переписывается с Гилем.

К Брюсову у Рунт было особое доверие, что подтверждает ее письмо 1909 года, в котором она делится с ним подробностями своего неудачного романа:

<…> у меня теперь одно только сожаление о том, что «любовь» оказалась гораздо ниже того, что я себе представляла. И еще у меня появилось сильное желание написать роман <…>. Меня страшно тронуло Ваше участие <…>. Письмо это, где je dévoilea столько позорного, разорвите и, боже упаси, носить его на Цветной <бульвар>b. Ваша отчаянная и отчаявшаяся Броня10.

Необходимо отметить, что в эти годы секретарская и переводческая деятельность не стала для Рунт единственной работой. В 1906–1909 годах она вновь живет в семьях (Каяловых, потом Решетниковых, Арно) и обучает детей. К концу 1900‑х годов она глубже погрузится в переводы. Многие выпущенные в 1908–1914 годах переводы Рунт выполнены под редакцией и со вступительной статьей Брюсова (Вилье де Лиль-Адан, Анри де Ренье, Эркман-Шатриан, Жозеф Ф. Орсье и др.). В 1910 году по настоянию поэта она переводит сборник «Рейнские рассказы» Эркмана-Шатриана (литературное имя двух французских писателей-соавторов Александра Шатриана и Эмиля Эркмана). Авторы пользовались большой популярностью у русского читателя в 1860–1870‑х годах, но, как отмечает Брюсов, преимущественно благодаря своим историческим и общественным романам11. Поэту же важно было показать русскому читателю то чувство ужаса повседневности, которым проникнуты рассказы Эркмана-Шатриана.

Наиболее примечателен был вклад Рунт в ознакомление русской публики с современной модернистской французской литературой. С публикации «Жестоких рассказов» Вилье де Лиль-Адана в ее переводе началось распространение книг писателя среди русского читателя начала XX века. Как отмечает исследовательница рецепции творчества Вилье де Лиль-Адана в России А. Д. Савина,

именно выход «Жестоких рассказов» под редакцией Брюсова положил начало вхождению писателя в круг западноевропейских модернистов, произведения которых занимали устойчивую нишу на книжном рынке начала XX века. <…> В книгу вошло семь (в последующих изданиях – восемь) разнородных рассказов, так как редактор и переводчица стремились представить разные стороны таланта Вилье де Лиль-Адана12.