Нежная Джулия

— Да, и не один раз! — ответила миссис Этуотер. — Не нахожу эту историю особенно занимательной. К тому же мы говорили совсем о другом. Я пыталась объяснить тебе...

— Я знаю, — перебила её Флоренс. — Ты сказала, что если я не перестану задирать нос перед людьми, которых считаю ниже всякого презрения, то моё лицо так изменится, что нижняя губа уже никогда не вернётся на место. Наверное, лучше всего просто испытывать к ним презрение, но не показывать этого лицом. Тогда никакой опасности не будет.

— Нет, — возразила миссис Этуотер. — Я имела в виду совсем другое. Нельзя допускать, чтобы твои чувства тоже задирали нос или выпячивали нижнюю губу. Ведь чувства могут искривиться ничуть не меньше, чем...

Но слова матери уже увели мысли дочери далеко в сторону от той дороги, по которой миссис Этуотер тщетно пыталась направить разговор.

— Мама, — спросила Флоренс, — а ты веришь, что если человек проглотит яблочное семечко, или лимонное, или арбузное, например, то у него внутри вырастет дерево? Генри Рутер вчера сказал, что так и будет.

Миссис Этуотер слегка встревожилась.

— Ты что, проглотила какое-нибудь семечко?

— Всего несколько виноградных косточек, мама. И не думай, что мне теперь нужно принимать какое-нибудь лекарство, потому что за свою жизнь я, наверное, проглотила их миллион!

— За свою жизнь? — повторила мать с некоторым недоумением.

— Да. И ты тоже, и папа! Я ведь видела, как вы едите виноград. Генри сказал, что с виноградными косточками, может быть, ничего и не случится. Я рассказала ему всё то, что сейчас рассказываю тебе: что за свою жизнь, наверное, проглотила миллион косточек. А он сказал, что виноградные косточки слишком маленькие, чтобы как следует укорениться. Зато если проглотить яблочное семечко, то дерево непременно начнёт расти, и через год или два, может быть, разрастётся так, что я даже рот закрыть не смогу из-за веток.

— Какая чепуха!

— Генри сказал, что ему это рассказал другой мальчик. И ещё сказал, что можно спросить кого угодно и всякий подтвердит, что это правда. У того мальчика, который ему рассказал, дядя умер от этого, когда ему было одиннадцать лет. А ещё тот мальчик знает одну взрослую женщину, которая прямо сейчас очень сильно из-за этого болеет. Не думаю, чтобы Генри нарочно сочинил такую ужасную неправду, мама. Наверное, это тот другой мальчик всё выдумал, потому что я ни на минуту не поверила! Генри Рутер говорит, что за всю свою жизнь ещё ни разу не солгал и теперь не собирается начинать.

Она ненадолго умолкла, а затем добавила:

— Я ни одному его слову не верю!

Флоренс продолжала размышлять о Генри Рутере с явным неодобрением.

— Противный мальчишка! — мрачно пробормотала она, поскольку на самом деле пережила несколько тревожных минут из-за проглоченных виноградных косточек. — Вот уж противный мальчишка!

Последние слова она повторила почти неслышно.

— Флоренс, — сказала миссис Этуотер, — не хочешь ли ты сходить к дедушке и спросить у тёти Джулии, нет ли у неё очень большой штопальной иглы? И не забудь, пожалуйста, что нельзя смотреть на встречных людей свысока. Даже дедушка обратил внимание на твоё выражение лица. Именно он и заговорил со мной об этом. Не забудь!

— Хорошо, мама.

Флоренс вышла из дома в довольно мрачном настроении, но послеобеденное солнце быстро развеяло её уныние. Открыв калитку в штакетнике, она ступила на улицу и почти сразу вернулась к своей излюбленной манере держаться на людях, хотя в эту минуту никаких людей поблизости не наблюдалось.

Нижняя губа мисс Этуотер снова заняла то положение, которому мать предсказывала неизменную испанскую царственность. Брови и нос заметно приподнялись. Веки, напротив, слегка опустились, а в уголках рта обозначились складочки, словно от скрытой насмешки. Таким образом, хорошо одетая девочка шествовала по тенистому тротуару с выражением не просто аристократического презрения, но ещё и таинственного издевательства над окружающим миром.

Одного такого выражения было бы достаточно, чтобы любой прохожий немедленно осознал своё место в жизни. Поэтому особенно досадно, что длинная улица впереди казалась совершенно безлюдной.

Никто даже не выглядывал из окон уютных домов, стоявших в глубине ухоженных лужаек, к которым от тротуара вели аккуратные дорожки. Разумеется, это была лучшая жилая улица города, поскольку именно здесь обитали все Этуотеры и прочие родственники Флоренс.

К счастью, не успела девочка пройти и сотни ярдов, как из-за угла появился пожилой джентльмен. Он повернул в её сторону, и стало совершенно очевидно, что им предстоит встретиться.

Это был незнакомец — во всяком случае, Флоренс его не знала. Он был хорошо одет, а возраст его — вероятно, лет сорок, или шестьдесят, или что-нибудь в этом роде — позволял надеяться, что у него хватит ума заинтересоваться другими интересными людьми.

На лице Флоренс Этуотер произошла поразительная перемена.

Высокомерие и насмешка над миром мгновенно исчезли. Глаза широко раскрылись, и в них появилось выражение одновременно устремлённое куда-то вдаль и напряжённо сосредоточенное. Лоб нахмурился от усилия мысли, а губы начали быстро и беззвучно двигаться, словно девочка повторяла про себя нечто исполненное трагического значения.

Дело в том, что недавно Флоренс прочитала в газете рассказ о первых трудностях одной актрисы, впоследствии добившейся большого успеха. В юности эта решительная особа ходила по улицам и постоянно повторяла реплики из разных ролей. Иными словами, репетировала прямо на людных тротуарах, настолько была увлечена будущей профессией и настолько твёрдо намеревалась прославиться.

Именно этим теперь занималась Флоренс.

Правда, она не репетировала никакой определённой роли, а слова, которые беззвучно складывались на её губах, не отличались ни последовательностью, ни особенным смыслом.

Вот что она произносила:

— О, эта тьма... Никогда, никогда, никогда!.. Ты не мог... Он не захотел бы... Ах, мама!.. Там, где река так медленно течёт... Ах, нет!

Тем не менее Флоренс делала всё возможное ради пожилого незнакомца.

Когда они приблизились друг к другу, встретились и разошлись, у неё сложилось совершенно определённое впечатление, что он действительно принял её за начинающую актрису, которой однажды суждено стать знаменитой.

И тогда, много лет спустя, он, возможно, увидит её в вечер великого триумфа и узнает в прославленной артистке ту самую девочку, которую когда-то встретил на улице!

Но теперь этот эпизод закончился. Шаги человека, ради которого разыгрывалось представление, уже стихли позади, и Флоренс начала забывать о нём.

Что было вполне разумно, поскольку незнакомец навсегда исчез из её жизни и больше они никогда не встречались.

Начинающая актриса исчезла, а прежнее чувство превосходства вернулось.

Оно проявилось с особенной силой, когда из бокового дворика дома на следующем углу вышел мальчик примерно одного с Флоренс возраста.

Мальчик заметил её достаточно рано, чтобы успеть оценить выразительность этого презрения. Было слишком очевидно, что оно предназначалось именно ему.

Несколько мгновений он смотрел на Флоренс, затем придал своему лицу выражение мучительной усталости и медленно повернулся, словно собирался вернуться в тот самый боковой дворик, из которого только что вышел.

Вся его пантомима ясно показывала, что и для него вид Флоренс был совершенно невыносим.

И это соответствовало истине.

Ведь он приходился ей не только соседом, но и двоюродным братом. Он был всего на месяц старше Флоренс, хотя значительно выше её — даже слишком высок для своего возраста — и всё ещё носил короткие мальчишеские брюки.

Впрочем, возможно, родители не ошибались, продолжая одевать его таким образом: было совершенно очевидно, что в коротких брюках он выглядел ничуть не хуже, чем выглядел бы в любой другой одежде.

Никакой заметной красоты в его облике не наблюдалось. Оставалось лишь надеяться, что к совершеннолетию его фигура приобретёт несколько большую собранность и прочность, чем теперь.

Казалось, мальчик и сам подозревал, что отдельные части его тела соединены между собой недостаточно надёжно.

Он постоянно что-нибудь на себе подтягивал, поправлял одежду, ёрзал внутри неё, изгибался и выворачивал шею, словно воротничок причинял ему невыносимые страдания.

Даже сейчас, поворачиваясь, чтобы избежать встречи с мисс Этуотер, он проделывал все эти движения.

— И всё же, как заметила однажды самая любящая из его тётушек, иногда Герберт казался почти разумным существом. Порой, увидев его издали, она даже принимала его за молодого человека, а иной раз он произносил что-нибудь таким солидным тоном, что слова его звучали почти по-взрослому.

Правда, любящая тётушка неизменно добавляла, что подобные просветления продолжались недолго. Уже через минуту Герберт возвращался к своему обычному состоянию, и взгляд его вновь устремлялся в пустоту, не выражая ровным счётом ничего.

Короче говоря, он находился в том возрасте, когда человек почти непрерывно меняет своё мнение обо всём на свете. Вернее, когда его собственное сознание непрерывно заставляет его менять поведение.

Именно это произошло сейчас.

Отвернувшись от ненавистного зрелища, известного ему под именем кузины Флоренс в её наиболее несносном настроении, Герберт вдруг передумал. Он снова повернулся, вышел на тротуар и зашагал рядом с ней, не поздоровавшись и не задав ни единого вопроса.

Выражение мучительной усталости, свидетельствовавшее о том, насколько невыносима ему кузина, никуда не исчезло. Не исчез и вид герцогини, с презрением взирающей на насекомых, который старательно сохраняла Флоренс.

— Хороша же ты! — произнёс Герберт.

Однако по его тону было совершенно ясно, что он вовсе не собирается делать комплимент.

— Ах, неужели, мистер Герберт Этуотер? — отозвалась Флоренс. — Как же я ужасно рада, что ты так считаешь!

— Я говорю о том, что рассказал Генри Рутер, — пояснил её двоюродный брат. — Генри сказал мне, будто заставил тебя поверить, что у тебя внутри вырастет виноградная лоза, потому что ты съела виноград вместе с косточками. Он говорит, ты решила, что придётся позвать плотника, чтобы он построил маленькую беседку, а ты её проглотишь, и тогда лозе будет по чему виться. Он говорит...

Лицо Флоренс залилось сердитым румянцем.

— Этот маленький Генри Рутер — самый ужасный лгунишка во всём городе! Я за всю жизнь ни единому его слову не поверила! И вообще, какое тебе до этого дело, позволь тебя любезнейшим образом спросить, мистер Герберт Иллингсворт Этуотер, эсквайр!

— Какое мне дело? — повторил Герберт с жалобным сарказмом. — Какое мне дело? В том-то и беда, что это обязательно становится моим делом, потому что ты моя двоюродная сестра! Господи, разве я виноват, что ты мне кузина?

— А я, по-твоему, виновата?

— Это совершенно не относится к делу, — заявил Герберт. — Я хочу знать, долго ли ты собираешься продолжать в том же духе?

— В каком ещё духе?

— Ну как, по-твоему, мне приятно, когда ко мне приходит какой-нибудь Генри Рутер и рассказывает, во что ему удалось заставить поверить мою двоюродную сестру, которой уже больше тринадцати лет и которая вот уже целый месяц как пошла на четырнадцатый год!

— О господи! — воскликнула Флоренс.

Затем она понизила голос, но не убавила негодования.

— Будь так любезен, ответь мне на один вопрос. Кто просил тебя сегодня идти со мной гулять?

Герберт воззвал к небесам.

— Да я бы с тобой гулять не пошёл, даже если бы все полицейские нашего города попытались меня заставить! Я бы не пошёл с тобой гулять, даже если бы они привели миллион лошадей и...

— А я бы с тобой не пошла, — перебила Флоренс, — даже если бы они привели миллион миллионов лошадей, коров, верблюдов и...

— Конечно, не пошла бы! — согласился Герберт. — Во всяком случае, если бы это зависело от меня!

Но к этому времени Флоренс уже вновь обрела своё насмешливое высокомерие.

— Есть кое-что, что вполне могло бы от тебя зависеть, — заметила она.

Неосторожный Герберт немедленно задал именно тот вопрос, которого она добивалась:

— Что именно?

— По-моему, ты вполне мог бы перестать толкать меня каждую секунду, когда я иду по своим делам. Мог бы держаться своей стороны тротуара и не быть таким неуклюжим, чтобы я спотыкалась о тебя почти при каждом шаге!

Герберт временно отступил на свою половину тротуара.

— Кто? — возмущённо потребовал он. — Кто говорит, что я неуклюжий?

— Вся семья, — ответила мисс Этуотер с лёгким, но невыносимо раздражающим смешком. — Ты всё время налетаешь на людей сбоку и лезешь им под ноги, когда они пытаются идти. А потом, когда уже кажется, что они вот-вот через тебя перевалятся...

— Послушай-ка!

— И кроме всего прочего, — невозмутимо продолжала Флоренс, — ты обычно ещё и фыркаешь или делаешь что-то в этом роде, а потом издаёшь все эти странные звуки горлом. Ты делал это в прошлое воскресенье за обедом у дедушки. Каждый раз, когда никто не разговаривал, все прекрасно тебя слышали. Видел бы ты, как дедушка на тебя смотрел! У него был такой вид, словно он вот-вот сойдёт с ума, если ты не перестанешь хрюкать и кудахтать!

На лице Герберта отразилось яростное изумление.

— Ничего подобного я не делаю! — взорвался он. — И на твоём месте я бы вообще помалкивал насчёт прошлого воскресного обеда! Кого, позволь спросить, поймали на заднем крыльце, когда он облизывал ложку от мороженицы? Вот именно! И заодно тебе не мешало бы немного подучить грамматику. В английском языке вообще нет таких слов, как твои «кудахтать» и «хрюкать»!

— Мне совершенно всё равно, в каком они языке, — упрямо возразила Флоренс. — Именно это ты и делаешь: хрюкаешь и кудахчешь!

Воспитание Герберта окончательно отказало.

— Да заткнись ты! — рявкнул он.

— Как мило! Какие прекрасные манеры! Настоящий джентльмен...

— А ты попробуй вести себя как леди!

— «Попробуй»! — повторила Флоренс. — Ну, после этого я уж сама вежливейшим образом попрошу тебя заткнуться, мистер Герберт Этуотер!

Герберт помрачнел.

— Тьфу! — произнёс он.

Некоторое время они шли молча.

Затем Герберт спросил:

— Куда ты идёшь, Флоренс?

Девочка остановилась возле калитки, за которой раскинулась просторная лужайка. Её делила пополам кирпичная дорожка, ведущая к выкрашенной белой краской деревянной веранде большого, добротного старого кирпичного дома.

— Вот сюда, к дедушке, раз уж тебе непременно нужно знать! — ответила Флоренс. — И благодарю за восхитительное общество, о котором я тебя вовсе не просила, если тебе хоть раз в жизни угодно услышать правду!

Герберт задумался.

— Ну, вообще-то мне всё равно нечего делать, насколько я знаю, — сказал он. — Давай зайдём с чёрного хода и посмотрим, нет ли чего-нибудь у Китти Сильвер.

И они вместе прошли в калитку.

Нельзя сказать, что они сделались особенно дружелюбными, но прежняя враждебность исчезла так же внезапно, как и возникла. На лицах обоих не осталось никаких заметных следов недавнего столкновения.

Впрочем, ничего необычного в их ссоре не было. Именно так они обычно встречались и разговаривали.

Они свернули на боковую кирпичную дорожку и обогнули дом с южной стороны.

Здесь находился небольшой яблоневый сад, обещавший в нынешнем году обильный урожай. Сотни маленьких круглых яблок весело поблёскивали среди листвы своими гладкими зелёными щёчками. Ветерок пробегал по саду, и солнечные блики перебегали с одного яблока на другое. Под деревьями дрожали и двигались золотистые кружочки света, похожие на рассыпанные монеты.

На решётчатое ограждение и широкие, немного просевшие ступени старого заднего крыльца ложился причудливый узор из оранжевых солнечных пятен и голубоватых теней.

На этих ступенях, расположившись с полным удобством, сидела немолодая темнокожая женщина необыкновенно внушительных размеров.

В городе не существовало ни малейших сомнений в том, что она была самой крупной женщиной среди всех его темнокожих жительниц.

При этом рост её был вполне обычным, а лицо даже сравнительно небольшим.

Вернее, как однажды объяснила ей Флоренс, лицо у неё было маленькое, зато все остальные части головы — ужасно широкие.

Рядом с женщиной стояла круглая коричневая корзина, выполненная в стиле художественных ремёсел. У корзины была крышка, а на ручке красовался бант из коричневого шёлка.

— Чем ты сегодня занималась, Китти Сильвер? — приветливо спросил Герберт. — Ничего особенного не делала?

Именно ради этого вопроса он и предложил зайти посмотреть, не найдётся ли у Китти чего-нибудь вкусного.

Но миссис Сильвер немедленно лишила его надежды.

— Нет, не делала, — ответила она. — Не делала и не собираюсь.

— Я думал, ты почти всегда по вторникам печёшь печенье, — заметил он.

— А вот в этот вторник не пеку, — сказала Китти Сильвер. — Не пеку и не собираюсь. Можете хоть сейчас отправляться домой. Не пеку и не собираюсь!

Покладистость явно не входила в число добродетелей, которыми миссис Сильвер намеревалась сегодня блистать.

Полные надежды глаза Герберта потускнели, и его взгляд скользнул с головы женщины на стоявшую рядом коричневую корзину.

Однако корзина его не заинтересовала. Шёлковый бант придавал ей такой вид, что Герберт почти сразу исключил её из круга предметов, заслуживающих внимания.

Зато именно бант привлёк внимание Флоренс.

Она с любопытством уставилась на корзину.

— Что у тебя там, Китти Сильвер? — спросила она.

— Где это у меня?

— В корзине.

— Не твоё дело, что у меня в этой корзине, — сердито ответила миссис Сильвер.

Но тут же, вопреки собственным словам, добавила:

— Вот уж хотела бы я, чтобы кто-нибудь спросил меня, что у меня в этой корзине! Я никому не нанималась кошек стирать!

— Кошек! — воскликнула Флоренс. — У тебя там кошки, Китти Сильвер? Давай посмотрим!

Её тонкая нетерпеливая рука уже приподняла крышку.

Внутри обнаружились две кошки, совсем недавно вышедшие из котячьего возраста.

Они принадлежали к породе, с которой Флоренс прежде не была знакома.

Поэтому она не поддалась обычному девичьему порыву немедленно схватить молодую кошку и начать её ласкать.

Вместо этого девочка несколько озадаченно рассматривала животных, а затем спросила:

— Ты уверена, что это настоящие кошки, Китти Сильвер?

— Кошки, так она мне сказала, — ответила женщина. — Ты лучше закрой крышку, а то они убегут. Они ещё не привыкли сидеть в этой корзине. И какие бы они там ни были кошки или не кошки, одно я тебе скажу точно: дикие они!

— А почему у них такая длинная шерсть? — спросила Флоренс. — Я никогда не видела кошек, у которых шерсть была бы длиной в целых два дюйма.

— Мисс Джулия говорит, что это бельгийские кошки.

— Какие?

— Я тебе только повторяю, что она мне сказала. Твоя тётя говорит, что они бельгийские.

— Персидские, — поправил Герберт. — Подумаешь, невидаль! Я много раз видел персидских кошек. Господи, в твоём возрасте пора бы уже знать, как выглядит персидская кошка! Тринадцать лет, четырнадцатый пошёл!

— Ну, я тоже много раз видела персидских кошек, — заявила Флоренс. — Просто я думала, что персидские кошки белые, а эти какие-то серые.

При этих словах Китти Сильвер издала горький смешок.

— Ошибаешься! — заявила она. — Эти кошки белые. Да, мисс!

— Да какие же они белые! Они серые, как...

— Нет, мисс, — перебила миссис Сильвер. — Они совершенно белоснежные. Иначе твоя тётя Джулия совсем с ума сошла. Или она, или я — кто-нибудь из нас двоих. Я говорю: «Мисс Джулия, да ведь это серые кошки». А она говорит: «Белые». «Эти две кошки белые», — говорит. «Их везли в ящике, — говорит, — они три или четыре дня провели в грязном багажном вагоне поезда, вот и закоптились». А я ей говорю: «Нет, мисс Джулия, нет такого поезда на свете, который мог бы так закоптить двух белых кошек, чтобы у них вся шерсть стала серой до самой кожи!» Закрой крышку, говорю тебе!

Флоренс послушалась как раз вовремя: одна из молодых кошек уже собиралась выпрыгнуть из корзины.

Но девочка не защёлкнула крышку.

Вместо этого она опустилась на колени и, оставив между крышкой и краем корзины щёлочку примерно в полдюйма, продолжила разглядывать животных.

— По-моему, вот этот, который с моей стороны, мальчик, — сказала она. — У него глаза зеленее, чем у другого. По этому всегда можно определить. Думаю, этот мальчик, а другой — девочка.

— Не собираюсь я разбираться, кто там мальчик, а кто девочка!

— А что сказала тётя Джулия? — спросила Флоренс.

— Когда это?

— Когда ты сказала ей, что кошки серые, а не белые?

— Она велела мне их вымыть, — ответила Китти Сильвер. — Сказала, что хочет, чтобы они были совершенно чистенькие, прежде чем мистер Саммерс придёт на них посмотреть.

И мрачно добавила:

— А я никому не нанималась кошек стирать!

— Она хочет, чтобы ты их искупала? — уточнила Флоренс.

Но Китти Сильвер не ответила сразу.

Она шумно вздохнула, отчего обширные наружные части её тела пришли в весьма своеобразное движение.

Затем удивительно нежным голосом принялась изображать саму себя во время недавнего разговора с хозяйкой:

— «Мисс Джулия, мэм, — говорю я, — мисс Джулия, мэм, моё дело — еду готовить. Мисс Джулия, мэм, — говорю я ей, — я готовлю для вашего папы и для всей вашей семьи из года в год. И надеюсь, и стараюсь, хотя другие, может, и жалуются, я принимаю всё, что нахожу, и оставляю всё, что нахожу. Но нет, мисс Джулия, мэм, — говорю я, — нет, мисс Джулия, мэм, я никому не нанималась кошек стирать!»

— А что тётя Джулия ответила?

— Она говорит: «Разве я не велела тебе отнести этих кошек вниз и вымыть их?» Вот что говорит. А я никому не нанималась кошек стирать!

Флоренс всё больше заинтересовывалась.

— По-моему, это даже забавно, — заметила она. — Быть прачкой для кошек. Я бы совсем не возражала. Мне бы даже понравилось. Представляешь, Китти Сильвер, если бы ты стала кошачьей прачкой, то, наверное, была бы чуть ли не единственной такой прачкой во всём мире! Интересно, существуют ли где-нибудь вообще прачки для кошек?

— Не знаю, существуют они где-нибудь или нет, — ответила Китти Сильвер. — Но если существуют, то уж наверняка не здесь!

Флоренс задумалась.

— Кто, ты сказала, придёт сегодня вечером смотреть на кошек?

— Мистер Саммерс.

— Она имеет в виду Ньюленда Сандерса, — пояснил Герберт. — Тётя Джулия говорит, что за всё время, сколько к ней сюда приходят гости, Китти Сильвер ещё ни разу не назвала правильно имя хотя бы одного из них!

— Ньюленд Сандерс — это тот, у которого маленькие усики, — сказала Флоренс. — Ты его называешь Саммерсом, Китти Сильвер?

— Мистер Саммерс, как сказала мне твоя тётя Джулия, — упрямо ответила миссис Сильвер. — У него и усов-то таких нет, чтобы на них смотреть. Так, немного чёрненького, и то даже до половины рта с обеих сторон не доходит.

— Ну хорошо, — сказала Флоренс. — А эти персидские кошки — подарок мистера Сандерса?

— Думаю, что да.

Миссис Сильвер снова шумно вздохнула. На лице её появилось выражение глубокого негодования.

— Стоит ей пойти гулять с кем-нибудь из этих ухажёров, как она обязательно остановится и начнёт охать и ахать над какой-нибудь собачонкой, кошкой или ещё бог знает кем. А потом, когда они уже скупят для неё все конфеты во всех кондитерских мира и все цветы во всех оранжереях, просто удивительно, что никто из них ещё не прислал ей в подарок мула! По-моему, они уже успели прислать почти всех животных, какие только существуют!

Она перевела дыхание и продолжала:

— Сначала был тот эрдельтерьер, которого твой дедушка взял да отдал молочнику. Потом появились ещё два щенка. Не знаю, какой они были породы, потому что у обоих хватило ума убежать, когда дедушка как следует показал им, насколько он не любит щенков. Потом были две канарейки, которые и сейчас висят в столовой. А потом...

Тут Китти Сильвер возмущённо повысила голос:

— Разве я тогда не закричала так, что меня, наверное, было слышно до самого центра города? Разве я однажды утром не вошла на кухню и не увидела прямо перед собой старого бородавчатого аллигатора длиной в три фута, который смотрел на меня из кухонной раковины?

— Это мистер Клэрдайс ей подарил, — объяснила Флоренс. — Он ездил во Флориду. Но тёте Джулии аллигатор не особенно понравился, и она совсем не возражала, когда дедушка попросил садовника забрать его. Дедушка терпеть не может животных.

— Он их ненавидит не больше, чем я, — заявила Китти Сильвер. — Только ему не приходится встречать их в своей кухонной раковине! И уж он-то точно не собирается становиться кошачьей прачкой!

— А ты собираешься? — быстро спросила Флоренс.