Нежная Джулия

Флоренс сумела скрыть своё негодование.

Она лишь небрежно махнула рукой, словно великодушно освобождала мать от необходимости продолжать разговор.

Компания скрылась из виду, оставив миссис Этуотер всё ещё что-то кричащей вслед.

Дочь беззаботно улыбнулась и пожала плечами.

— Переживёт! — сказала она.

— Кто? — спросил Ноубл.

— Моя мать. Это она там так шумела, — пояснила Флоренс. — Иногда я делаю то, что она говорит, а иногда не делаю. Всё зависит от моего настроения.

Она подняла глаза на своего спутника.

Выражение её лица стало нежно-почтительным.

Флоренс думала о том, насколько он uncouth.

В её представлении Ноубл Дилл был поистине редким, изысканным, необычным и загадочным человеком. Она даже полагала, что он был ещё и «устар.», хотя по-прежнему не понимала, что означает это слово.

Она часто думала о нём.

Ещё вчера Флоренс говорила Китти Сильвер, что совершенно не понимает, как тётя Джулия вообще может смотреть на кого-нибудь другого.

Выбор Ноубла Дилла в качестве блистательного героя её девичьих мечтаний был одной из загадок самой Флоренс.

Ноубл не был красив.

Более того, обычный человеческий взгляд не обнаружил бы в нём ничего особенно редкого, изысканного, необычного или даже настолько выдающегося, чтобы его можно было назвать устаревшим.

Ему было около двадцати двух лет.

Однако он не принадлежал к числу тех молодых людей этого возраста, которые, начитавшись книг и приобретя спортивные привычки, уверенно держатся в обществе, умеют одеваться, легко путешествуют и отличаются непринуждённым обаянием.

Иными словами, Ноубл не был двадцатидвухлетним светским человеком.

Правда, прежде чем поступить на службу в контору своего отца, занимавшуюся недвижимостью и страхованием, он окончил среднюю школу.

Но его географический опыт ограничивался тремя или четырьмя железнодорожными экскурсиями по льготным билетам к таким достопримечательностям, как Мамонтова пещера и Петоски в штате Мичиган.

Остальные его жизненные впечатления были не более блистательными.

Если не считать чувств, бушевавших в его душе, Ноубл был самым обыкновенным человеком во всём видимом мире Флоренс — и по складу ума, и по очертаниям тела, и по одежде, в которую это тело было заключено.

Внутренние стороны указательного и среднего пальцев его левой руки были покрыты, казалось, несмываемыми пятнами от сигарет.

Точно такие же украшения имелись на соответствующих пальцах правой руки.

Впрочем, эти признаки свидетельствовали лишь об очень ограниченной способности Ноубла одинаково пользоваться обеими руками.

К тому же его костюм и принадлежности туалета не выдерживали сравнения ни с одеждой Ньюленда Сандерса, ни с нарядом щеголеватого старинного экземпляра — мистера Риджли.

Соломенная шляпа Ноубла, вероятно, стала бы заметно свежее после обработки лимонным соком или каким-нибудь другим восстановительным средством.

Галстук был сложен таким образом, чтобы скрыть пятно, которое, однако, неуклонно стремилось показаться целиком.

Недавние попытки разгладить брюки чуть тёплым утюгом в собственной спальне лишь слабо противодействовали склонности ткани образовывать на коленях выпуклости после многократного давления человеческих суставов.

В общем, ничто, кроме выражения лица Ноубла и несколько неудачно выбранных анютиных глазок в петлице, не намекало в нём на что-либо необыкновенное.

Но даже в этом он не имел никаких личных заслуг.

Всё было делом рук Джулии.

Результат её воздействия на Ноубла Дилла можно было выразить одним словом.

Именно этим словом пользовались не только все Этуотеры, когда говорили о его состоянии, но и собственные родственники Ноубла.

Слово было исчерпывающим: «ужасно».

Единственным исключением среди Этуотеров являлась Флоренс.

Она была бесконечно далека от того, чтобы думать или говорить о Ноубле Дилле подобным образом.

Правда, до тех пор, пока она не заглянула в университетский словарь Уэбстера и не обнаружила слово uncouth, ей не удавалось найти подходящего определения для своего героя.

Теперь же, шагая рядом с ним, Флоренс испытывала поистине волнующие ощущения.

Не следует забывать, что это был её первый, совершенно неожиданный выход в свет.

Переживание напоминало превращение незаметного небесного камешка в великолепный метеор.

Ей страстно хотелось сказать или сделать что-нибудь грандиозное — нечто необычное, захватывающее, соответствующее новому положению в обществе.

Именно это желание, а вовсе не укоренившаяся привычка лгать, побудило её развить свои замечания о независимости от родителей.

— О, я почти никогда не делаю того, чего не хочу, — сказала она. — Можно сказать, что я управляю всем домом по собственному усмотрению. Если говорить правду, то, пожалуй, я управляю даже всей семьёй Этуотеров!

Заявление было настолько примечательным, что сумело отвлечь внимание Ноубла от затылка Джулии.

— Ты? — спросил он. — Странно, однако.

— О, не знаю! — рассмеялась Флоренс.

По мере того как её восторг возрастал, окружающая действительность всё больше начинала соответствовать её желаниям.

Ей казалось, что она окружена атмосферой одновременно царственного величия и увлекательных приключений.

Остатки человеческой осторожности окончательно успокаивались мыслью о том, что внимание тёти Джулии целиком поглощено двумя джентльменами, которые не разговаривали друг с другом.

— О, не знаю, — повторила Флоренс. — Думаю, вся семья уже привыкла. При моём характере им просто приходится привыкать. Когда им что-нибудь не нравится, я некоторое время ничего не говорю, а потом просто...

Она умолкла, ожидая, пока воображение подскажет достойное продолжение только что нарисованной драмы.

— Ну, тогда они быстро понимают, что лучше им пошевеливаться, — мрачно закончила она. — И больше не слишком мне мешают!

— Полагаю, что так, — сказал Ноубл.

Его рассеянность и доверчивость по-прежнему идеально дополняли друг друга.

— Ещё бы! — сочла нужным подтвердить восторженная Флоренс.

Затем ей пришла в голову вдохновенная мысль, способная оживить мечтательный интерес спутника к разговору.

— Дедушка — вот кем я управляю больше всех. Ему лет пятьдесят или шестьдесят, поэтому у него уже не слишком много ума. То есть я хочу сказать, не слишком много ума осталось, понимаешь? Поэтому мне время от времени приходится брать всё в свои руки.

Она немного понизила голос: до её внутреннего слуха всё-таки донёсся слабый шёпот благоразумия.

— Тётя Джулия совершенно ничего не может с ним поделать. Думаю, именно поэтому она так сильно от меня зависит. Или, во всяком случае, по какой-нибудь похожей причине. Например, мне пришлось помогать уговаривать дедушку разрешить ей заказывать вещи из Нью-Йорка. Тётя Джулия всё заказывает в Нью-Йорке.

Интерес мистера Дилла заметно оживился.

— Вещи? — переспросил он. — Её вещи?

— Да. Всё, что она носит.

— Ах да.

— Так вот, что я хотела тебе рассказать, — продолжала Флоренс. — Дедушка, понимаешь, почти всех ненавидит. Во всяком случае, он говорит, что хотел бы хоть иногда иметь немного покоя и тишины в собственном доме вместо всей этой суеты и суматохи. А доктор сказал, что вся беда тёти Джулии в том, что она ест слишком много конфет, а ей всё время присылают новые. И ещё с дедушкой есть одна неприятность: ему становится дурно от запаха фиалок. Это у него с самого детства, и он ничего не может поделать. А ещё он терпеть не может животных, а ей всё время присылают эрдельтерьеров и персидских котят. Потом ещё был тот аллигатор из Флориды, который ужасно перепугал Китти Сильвер. Вот видишь, дедушка ненавидит всю эту бесконечную историю!

Мистер Дилл кивнул с убеждённостью.

— Он совершенно прав. Совершенно!

— Ну, кое в чём прав, — согласилась Флоренс.

Затем она доверительно добавила:

— Беда только в том, что он, кажется, считает тебя ничуть не лучше остальных.

— Что?

— Ну! — воскликнула Флоренс.

Она возвела глаза и руки к небу, показывая, сколько ещё можно было бы рассказать о речах мистера Этуотера на его любимую тему — Ноубла Дилла.

— Это просто ужасно! — добавила она.

Ноубл тяжело вздохнул.

Однако в его сознании забрезжила мысль, и лицо несколько просветлело.

— Ты хочешь сказать... — начал он. — Ты хочешь сказать, что это ужасно для твоей тёти Джулии? Что несправедливое отношение твоего дедушки ко мне заставляет её ужасно страдать?

— Нет, — ответила Флоренс. — Нет, я имею в виду то, как он ругает всех подряд. Но тётя Джулия уже вроде привыкла. И вообще тебе не нужно беспокоиться о нём, пока я на твоей стороне. Он почти ничего тебе не сделает, если я скажу ему, чтобы не делал. Почти совсем ничего.

Видя, что её спутник всё ещё не успокоился, Флоренс с почти нежной добротой прибавила:

— Он и слова не скажет. Я ему запрещу.

Ноубл был ошеломлён.

Впрочем, это не представляло собой ничего нового: он находился в почти непрерывном состоянии ошеломления на протяжении последних семи месяцев.

Всё началось в тот вечер, когда, танцуя с Джулией, которую знал всю жизнь, он, по выражению собственной матери, «впервые заметил, как она выглядит».

Где-то он когда-то читал об удивительном влиянии, которым обладают некоторые ангелоподобные дети.

Кроме того, он знал, на что способны любимые внучки, когда дело касается дедушек.

Всё это произвело на него весьма низменное действие.

Он немедленно решил лестью укрепить и сохранить благосклонность Флоренс.

— Я всегда считал, что ты знаешь гораздо больше большинства девочек твоего возраста, — начал он.

Для Флоренс это был великий день.

Время от времени она поглядывала через плечо на раскачивающуюся юбку и увеличивала размах её движения.

Вероятно, ради этого ей приходилось затрачивать на каждый пройденный ярд больше физических усилий, чем любой другой даме, когда-либо участвовавшей в пешей прогулке.

Между тем она продолжала болтать, находя время и для того, чтобы выслушивать приятные слова своего спутника.

Хотя большинство его комплиментов были, по существу, довольно неопределёнными, он завоевал её расположение гораздо сильнее, чем сам подозревал.

Отныне Флоренс действительно собиралась стать его защитницей — иногда даже с большей энергией, чем ему было необходимо.

Когда прогулка, которую Джулия сделала настолько короткой, насколько позволяли приличия, закончилась, Ноубл и Флоренс остались вдвоём возле калитки.

— Ну что ж, — сказала Флоренс, — я очень приятно провела время. Надеюсь, и вы тоже получили удовольствие, мистер Дилл.

Затем её взгляд поднялся к нависшей над ними ветке тенистого дерева.

— Хотите посмотреть, как я подтягиваюсь? — спросила она, становясь под ветку. — Спорю, что смогу сделать на ней переворот! Хотите посмотреть?

— Ещё как! — восторженно ответил льстец.

Флоренс задумалась.

Она вспомнила, что теперь является дамой, которая совершает прогулки в обществе взрослых джентльменов.

— Я могу, но не стану, — сказала она. — Раньше я постоянно проделывала такие вещи. Делала всё, что мне хотелось. Я могла подтянуться четыре раза, а Герберт только три. Раньше я гораздо лучше Герберта справлялась со всякими такими упражнениями.

— Неужели?

Она рассмеялась, словно с задумчивой нежностью вспоминая давно минувшие времена.

— Наверное, в те дни я была довольно странной девочкой, — сказала она. — Ну что ж... Полагаю, нам пора попрощаться, так сказать, мистер Дилл.

— Боюсь, что да.

— Ну...

Она стояла и выжидательно смотрела на него.

Но он больше ничего не сказал.

— Ну что ж, до свидания, мистер Дилл, — повторила Флоренс.

Она повернулась и с достоинством направилась прочь.

Но уже через мгновение совершенно забыла о своей юбке и пустилась бежать.

Глава IV

Миссис Дилл, мать Ноубла, поговаривала о создании Клуба матерей молодых людей, направленного против Джулии Этуотер. Тем не менее она признавала, что в одном-единственном отношении нынешняя влюблённость пошла её сыну на пользу.

Два предыдущих приступа любви — один в двенадцать лет, другой в восемнадцать — были несравненно легче. Перемены, замеченные тогда домашними, ограничивались некоторой раздражительностью и нарушением привычного распорядка: Ноубл постоянно опаздывал домой, поскольку слишком старательно являлся вовремя в другие места.

Однако, когда началась история с Джулией Этуотер, первым же её симптомом стало необычное стремление Ноубла сделаться красивым. Мать даже обнаружила, что иногда он пытается пемзой оттереть с пальцев пятна, оставленные сигаретами.

Самое любопытное в его состоянии заключалось в том, что долгое время Ноубл был совершенно уверен: домашние ни о чём не догадываются.

Это лучше всяких слов свидетельствовало о кротости и тактичности семейства Дилл. Ведь если не считать плохих кухарок и опасных сумасшедших, никто не нарушает домашний покой сильнее молодых влюблённых.

Однако миру приходится приспосабливаться к ним, поскольку сами они совершенно неспособны приспособиться к миру.

Для молодого влюблённого не существует обычной жизни человечества. Вся вселенная для него сосредоточена в нежном румянце под одной-единственной шляпкой.

Всё живое в природе, кроме того, что находится под этой шляпкой, он воспринимает с раздражением. Всё остальное представляется ему ничтожным и назойливым.

Но стоит чему-нибудь хотя бы отдалённо коснуться предмета его поклонения — и он мгновенно оживает!

Так, однажды за воскресным семейным обедом Ноубл сидел в состоянии почти наркотического оцепенения, пока вокруг него шёл обычный разговор. Но когда отец, рассуждая о политике, случайно упомянул окружного казначея Чарльза Дж. Паттерсона, внимание Ноубла внезапно пробудилось с такой силой, что всем стало неловко.

Миссис Дилл едва заметным движением головы дала понять, что никаких замечаний делать не следует.

А мистер Дилл в этот момент оказался участником весьма убедительного примера телепатического общения. Ибо трудно поверить, будто именно почти незаметный жест жены напомнил ему, что Чарльз Дж. Паттерсон приходится Джулии Этуотер дядей.

Имя Чарльза Дж. Паттерсона, неожиданно достигшее слуха Ноубла, было подобно внезапно открывшейся святыне у дороги, по которой бредёт паломник-фанатик.

Между тем мистер Паттерсон был всего лишь одним из многочисленных дядюшек Джулии по браку, причём самым обыкновенным. Он не оказывал и не собирался оказывать никакого влияния на её судьбу.

Но Ноублу он казался существом, наделённым невыразимыми привилегиями и почти роковым значением.

Теми же свойствами обладали в его глазах деревянные столбики калитки перед домом Джулии — и вообще всё, что имело к ней хоть какое-нибудь отношение.

Что же касается её отца, этого грозного старика, то чувства Ноубла были особенно сложными.

Здесь присутствовала не только совершенно беспричинная нежность, которую влюблённый неизбежно испытывает к ближайшим родственникам любимой девушки, но и своеобразный ужас перед безответственной и страшной властью, которой обладают родители священного для него существа.

Обещание Флоренс защищать его не вполне успокоило молодого человека.

В общем, Ноубл любил мистера Этуотера. Но в своих мечтах, когда ему удавалось спасти старика от утопления или гибели в огне, он предпочитал представлять, что полученные тем повреждения в конце концов всё-таки оказываются смертельными.

К остальным Этуотерам Ноубл относился с меньшей тревогой и большей нежностью.

Всякий раз, встречая кого-нибудь из них, он становился почтительным и начинал слегка задыхаться.

Поэтому однажды солнечным днём, возвращаясь после обеда домой из конторы, где провёл утро за работой, он остановился возле дома юного Герберта и робко попытался завязать разговор с этим осенённым особой благодатью племянником Джулии.

Случилось так, что именно в это утро Герберт выбрал себе жизненное призвание.

Он решил стать учёным-специалистом, энтомологом.

Теперь он стоял на коленях перед домом и изучал нравы и обычаи насекомых, обитавших на лужайке. Для этой цели он вооружился большой увеличительной линзой, или «читальным стеклом».

Накануне Герберт обнаружил этот предмет на чердаке, а примерно в то же время прочёл в воскресном газетном приложении статью о насекомых. Совпадение и определило его внезапный выбор профессии.

— Кто-нибудь... э-э... из вашей семьи ничего не потерял, Герберт? — мягко спросил Ноубл через ограду.

Герберт не поднял головы и не разгладил научную складку на лбу.

— Нет, — ответил он. — Они вечно что-нибудь теряют, особенно тётя Джулия, когда приходит сюда или куда-нибудь ещё. Но я не собираюсь тратить время на поиски каких-нибудь старых серёжек и тому подобного. У меня есть дела поважнее.

— Ваша тётя Джулия потеряла серёжку, Герберт?

— Она? Ну, она почти всегда что-нибудь теряет. Но меня это совершенно не беспокоит. У меня есть занятия получше.

Герберт говорил, не отрываясь от своего исследования и не ослабляя напряжённого выражения лица.