Архив Буресвета. Книга 5. Ветер и Правда. Том 2

Диэль в замешательстве сделала, как просили. Мама осталась, не сводя глаз с троих чужаков. Женщина… Та, что носила множество колец и несколько недель помогала в местной благотворительной больнице. Лекарка, сведущая в травах, чья комната пахла рыбой, которую она наловила на Чистозере, а потом высушила. Она каждое утро приходила пить чай.

В тумбочке у кровати Диэль нашла запечатанный конверт. На нем были набросаны профили троих мужчин. Этих вот троих мужчин, только с нелепыми, преувеличенными пропорциями. Какой необычный опыт от Одного! Откуда та женщина знала? Впрочем, жизнь Диэли перевернулась с ног на голову с тех пор, как появилась Ума, а мама начала временами светиться. Неповторимый опыт!

Она лелеяла именно такие мысли. Нынче столь многие не верят, а она – да. Ради дедушки.

Девочка ссыпалась по лестнице и передала письмо маме, а та бросила его чужакам:

– Мне сказали, я пойму, кому это отдать.

Высокий, Баон, поймал письмо. Окинул взглядом спутников, потом вскрыл конверт складным ножом.

– Это от него, – сказал он.

– Само собой, – отозвался Дему. – Ровно тогда, когда мы уходим.

– Что там говорится? – спросил Галладон.

Баон закрыл конверт.

– Там только его подпись. И примитивное изображение мужских гениталий.

– От Плутовского Аспекта, – проговорила мама. – Он тоже был здесь, в прошлом году.

– Само собой, – повторил Дему и вздохнул. – Я готов убираться с этой ржавой планеты. А вы?

– Да уж, пожалуйста, – сказал Галладон. – Одно из старейших существ в Космере, а ментальный возраст тринадцатилетки.

– Если этот человек когда-нибудь вернется, – проговорил Баон, – держитесь от него подальше. Он не слишком опасен, но, где бы он ни появился, страдают невинные.

Так ведь это естественно. Это же Плутовской Аспект, сотканный из Одного, чтобы сеять хаос. О нем ходили сотни легенд, но нельзя оскорбить его, не подав чая.

В кармане у Галладона что-то звякнуло.

– Пора, – сказал он.

Троица двинулась на улицу.

Баон задержался у двери:

– В вашем городе на некоторое время может воцариться неразбериха. – И тоже ушел.

Диэль обняла маму, но спрены страха никуда не делись. И не только из-за того, что сказал Баон. Это значило, что убийца все еще не пришел и его по-прежнему надо бояться.

С улицы послышались крики.

– Я посмотрю, – сказала Ума своим хрустальным голоском. – Крепитесь. Я не знаю, в чем дело.

Мама кивнула и повела Диэль вверх по лестнице, пока Ума скользнула за дверь. Лавка находилась в большом здании, в четыре этажа высотой, и их семья помогала поддерживать его в порядке и чинить всякое. Это значило, что мама могла провести их по черной лестнице на крышу.

Оттуда они увидели, что стало причиной переполоха. Из бухты поднялся Кусичеш Защитник – великий многорукий спрен, восстающий из столба воды. И всё? Диэль расслабилась. Она много раз видела Кусичеша. Но почему тогда так много народу показывают пальцами и кричат? Почему бегут?

– Это… неправильное время, – произнесла мама.

Кусичеш в нарушение всех традиций взмахнул руками в стороны, повернув ладони к городу. А затем воздух над бухтой перед ним прорезал великолепный сияющий фонтан. Столб света.

– Ворота в страну теней, – прошептала мама. – Ворота Чести… О Отец, Мать, предки, ставшие Одним… Диэль, неси дорожные мешки! Пора!

Диэль замерла. Пора… Дорожные мешки… Все добрые ириали хранили их, но это была главным образом формальность, если только…

Пора?! Вокруг девочки вспыхнул редкий спрен благоговения, состоящий из колец голубого дыма.

– Народ! – произнес Кусичеш.

Он никогда не разговаривал. Его голос звучал низко и отдавался вибрацией по всему городу, одновременно настолько громкий, что от него сотрясалась душа, и не настолько, чтобы было больно ушам.

– Мне должно стать вашим проводником в Пятом Путешествии.

Пора. Это значит…

Пора продолжать Долгий Путь.

Пора искать Пятую Землю.

Встряхнувшись и вырвавшись из раздумий, Диэль побежала за дорожными мешками – в ужасе от того, что этот великий день выпал на ее жизнь. Хорошо бы был способ объяснить, что она уже полна нового опыта. Она бы с радостью пожила спокойно, без возвращения на эти земли Хозяев, без маминого свечения и без самого зова на Долгий Путь.

Но такого способа не было. Когда Диэль поднялась к маме, вернулась Ума. Мама плакала.

– Мы попробуем, – шептала она спрену, высветившему участок крыши. – Мы посмотрим… посмотрим, насколько далеко ты можешь уйти. Идем, Диэль. Нельзя пропустить зов. К воротам уже плывут лодки.

Взяв с собой лишь дорожные мешки, они забрались в одну из лодок. Они воссоединились со светом ворот, и Диэль на миг подумала, что это, должно быть, похоже на воссоединение с Одним после смерти. Они вынырнули в стране теней вместе с вождями своего народа, уже начавшими готовить караваны, чтобы пересечь тьму. Говорили, другие порталы открывались по всей Ири – в каждом крупном городе.

Неподалеку Диэль снова заметила троих чужаков. Дему жаловался на «странное поведение перпендикулярности подобной природы». Мама устроила девочку на паре одеял и пошла искать для них место в караване. Диэль прижимала к груди мешок, потрясенная тем, как быстро все произошло. Жизнь в городе, в лавке закончилась.

Она тихо прошептала слова прощания.

Пора покинуть Рошар. Навсегда.

И-12. То, что необходимо

Вражда трудился над тем, чтобы преподать Далинару урок, пока что-то не отвлекло его внимание. Что-то удивительное, тревожное.

Культивация выступила против него.

Вражда был потрясен, поскольку искренне полагал, что она на такое неспособна. Ее действия заставили его отвернуться от Духовной реальности и сосредоточить внимание на Харбранте, его тихом приморском городе, защищенном от бури и войны.

Там пришли в движение агенты Культивации. Люди с бледно-голубыми венами под кожей, со скрытыми лицами, одетые в черное. Они были вооружены по-современному: арбалетами, полуосколочными щитами, клинками из лучшей стали и доспехами из какого-то странного душезаклятого материала. Настолько прочного, чтобы остановить стрелу, и при этом легкого, не снижающего ловкости.

Ее воины, прибывшие под покровом ночи на изящных черных судах, прорубались через Харбрант.

Вражда… впечатлился. Это было невероятно. Точный, тактически выверенный удар по его родине и семье?

Он сформировал незримую аватару, стоя в небе, и ветер играл с его мантией. Он с растущим беспокойством наблюдал, как гибнут жестокой смертью городские стражники, захлебываясь кровью, а бойцы без мундиров прорубают себе дорогу через город. У защитников не было ни единого шанса, а Таравангиан ничего не мог поделать. И Сплавленным, и Претворенным был заказан путь в город, так что поблизости не было никого из них, чтобы помочь.

В считаные минуты силы Культивации приступили к штурму дворца, высеченного в скале на вершине города. Вражда задрожал, впервые с момента Вознесения ощутив панику. Как и любая эмоция, она всколыхнулась в нем сильнее, чем доступно любому смертному, вызвав дрожь и оторопь.

Рядом появилась Культивация:

– Я не причиню им вреда, если ты согласишься отступить.

– Ты… – вымолвил Вражда, и в нем разгорелся гнев. – Ты чудовище!

– Я делаю то, что необходимо.

В ответ он засмеялся, а на глаза навернулись слезы боли, поскольку он сотворил эту аватару способной к реакциям смертного. Бури внутри силы, изменения ритмов являлись признаками куда более ужасными, и все же слезы были ему знакомы.

Столько эмоций! Он сопротивлялся им, и в этой борьбе объединились смертная выучка и божественный разум. Предательство, страх и… и удовлетворение.

– Культивация, ты пользуешься моими методами, – прошептал он. – Тебе ведом истинный путь королей.

Ее аватара не желала смотреть ему в глаза. Ее войска ворвались во дворец, и некоторые люди из прислуги… оказались ее подсадными. Они сдали нападавшим дочь и внуков Таравангиана, которых вскоре заперли в их же покоях. С готовыми нанести удар убийцами.

– Ты бы действительно это сделала, – сказал Таравангиан. – У тебя все же был другой план! Ты выбрала меня не просто потому, что заподозрила во мне способность удержать силу Вражды. Ты выбрала меня, потому что решила, что сможешь меня контролировать!

– Я так не думаю, Таравангиан, – возразила она. – Я знаю, что в этом мире есть всего одна вещь, когда-либо по-настоящему волновавшая тебя. Теперь она у меня в руках. Отступись. Пойди к коалиции людей и согласись на немедленное перемирие. Отдай Холинам их королевство и удовольствуйся теми землями, которыми уже владеешь. Они в любом случае больше твоей доли. Заключи мир.

– А что может вырасти из мира? – спросил он, содрогаясь от груза эмоций. – Признайся, Культивация. Ты позволяла войнам длиться тысячелетиями и не призывала к миру, потому что конфликт не только разжигает эмоции, но также провоцирует рост. Намерение твоей силы.

Ее аватара дерзко вперила в него взгляд, но он ощущал дрожь ее силы. Да. Ей нравилась война. Драконица ненавидит страдания, но она лишь Сосуд. Ее сила же обожает все, что побуждает живущих учиться, становиться лучше и достигать целей, а эти процессы часто ускоряет конфликт.

– Сейчас ты вынуждаешь меня заключить мир, – сказал Вражда, – не потому что хочешь положить конец противостоянию, а потому что не хочешь, чтобы твой выбор, кому Вознестись, оказался неверным.

– Ты не знаешь моих глубинных желаний.

– А ты, Коравеллиум Аваст, не знаешь, что сотворила, – вздохнул он. – Я больше не сомневаюсь. Я знаю, что мой путь верен, и потому в каждой точке следующий шаг ясно проявлен. Мои трудности уже не в принятии решений, а всего лишь в обретении силы для их воплощения.

В океане в нескольких милях от Харбранта начала подниматься волна.

– Таравангиан, – сказала Культивация, – что… что это?

– Это… урок, – прошептал он, и внутри него всколыхнулась глубочайшая печаль, пока волна нарастала. Все больше и больше.

Культивация ахнула, завибрировав от ужаса.

– Таравангиан! Нет! Ты не можешь!

– Я буду плакать, – прошептал он. – Знай, что я буду плакать.

Его аватара закрыла глаза, по щекам потекли слезы. Он подумал о семье – не только о дочери, милой Саврахалидем, но и о внуках. Гвори, Каравангия и малышка Рули, которых ему уже приходилось вынужденно использовать в своих интригах. И были, конечно же, дорогие друзья из Диаграммы. Верная Мабен, сейчас сидевшая с собственной внучкой и вязавшая в утреннем свете, ничего не ведая о вторгшихся войсках. Мралл, уже погибший в попытке защитить семью Таравангиана. Адротагия… она гуляла в дворцовых садах, а сзади к ней подкрадывались убийцы.

– Я буду вас помнить, – прошептал он, когда волна, поднявшись уже на сотни футов, покатилась к городу.

Подобных действий он не мог бы предпринять больше нигде, поскольку это было прямое вмешательство. Харбрант же… Харбрант был обещан ему, еще смертному. Это обещание по-прежнему оставалось в силе.

– Таравангиан! – воскликнула Культивация. – Я отступлю. Остановись!

– Ах, но ведь урок предназначен не только тебе. Он предназначен любому, кто подумает, что сумеет запугать меня. У бога, Культивация, не должно быть дыр в броне.

Он собрался с духом, наблюдая ее панику и боль за последователей, которых поглотит волна.

Культивация не могла смотреть. Она отвернулась, что принесло ему покой и позволило призвать силу.

А затем Вражда, Бог Стремлений, разрушил Харбрант полностью – единственный город, за защиту которого торговался всю свою смертную жизнь.

День седьмой

Сигзил – Венли – Ясна – Шаллан – Ренарин – Рлайн – Адолин – Навани – Зарб – Сзет – Эш – Далинар – Каладин

78. Настоящий Сияющий

Прости.

Потеря оруженосца сказывалась на Сигзиле, но он рьяно взялся за реализацию следующего этапа плана. Главным было заманить врага на Нараке-три, к юго-западу от платформы Клятвенных врат, вместо самих Клятвенных врат. Непростая задачка, учитывая осмотрительность противника.

– Очевидно, следующим они захотят захватить Нарак-два, – рассуждал генерал Уинн, указывая на карты. – Клятвенные врата представляют исключительную стратегическую важность.

Военачальники закивали. Но так ли это? На традиционном поле боя – да, было бы так. Захват врат отрезал бы людям путь к отступлению, поставил бы их в отчаянное положение. Лишил бы поддержки. И все же… Сигзил задумался, стоя у стола с остальными командирами, людьми куда более опытными. Следует ли ему поделиться своими соображениями? Противоречить генералам едва ли разумно.

Но зачем он здесь, если не затем, чтобы их возглавить?

– Так ли это? – спросил он вслух. – У них остается всего три дня на захват Нарака-один. Станут ли они тратить время на Нарак-два?

– Это наш путь к отступлению, – заметил генерал Баливар; он был помоложе, как Сигзил. – Кажется разумным способом нас сломить.

– Или же подхлестнуть нас драться до последнего солдата, – взмахнул рукой Сигзил. – А это не то, чего они хотят. Они хотят нас сокрушить, заставить отступить. Если они захватят Клятвенные врата, мы этого сделать не сможем, а они с большей вероятностью проиграют, чем победят, – из-за установленного срока. Они не могут себе позволить, чтобы мы тут встали насмерть.

Все уставились на карты.

– Шквал, – буркнул Уинн. – Думаю, он прав. Наши планы залежались, как недельный хлеб. Надо смотреть на то положение, какое мы имеем сейчас.

– Если они бросят все силы на Нарак-один, могут задавить нас числом, – сказал Сигзил. – Но тут и кроется ключ: возможно, они не знают, как мало у нас буресвета, а на Нараке-один самые высокие стены и самые прочные укрепления. Их наверняка беспокоит близящийся срок. Нам нужно заставить их думать, что, атаковав Нарак-три, они получат то, чего хотят: способ нас деморализовать. Надо сделать удар по нему слишком соблазнительным, чтобы от него отказаться.

– Финт, – кивнула Ка, стоя у конторки с серебристым осколочным пером наготове. – Как в бою на мечах, притворяешься, изображая слабину в обороне, и тем вынуждаешь противника ударить именно туда.

– Отвести войска на Нарак-один и два, – проговорил Сигзил, потирая подбородок. – Дальше… у нас все еще есть светоплеты?

– Да, сэр, – подтвердил Уинн.

– Пошлите за Старгайлом.

Через несколько минут привели красивого светоплета, как всегда, с безупречной прической. Возможно, он сохранял ее такой в дождь и бурю за счет иллюзии. Сигзил усадил его вместе с военачальниками.

– Нарак-три мы использовали как склад снабжения, – принялся объяснять он. – И там вокруг вечно крутились Глубинные, ведя наблюдение. Я хочу, чтобы вот в этом, самом большом здании вы создали иллюзию самосветов: нашего запаса. Потом нам во время боя надо будет как-то дать врагам заглянуть внутрь, чтобы они решили, что потеря Нарака-три станет для нас серьезным ударом. Посмотрим, удастся ли их обмануть и заставить бросить туда все силы.

Вместе они разработали план, и Старгайл был в нем уверен. Ему понравилась идея сделать на поле боя что-то важное, помимо применения иллюзий для маскировки групп лучников и медиков и скрытного их передвижения на позиции. Когда он ушел, Сигзил переглянулся с командирами и не стал говорить о том, что волновало его сильнее всего.

Они расставляли ловушку, делая вид, будто теряют запасы буресвета, но в действительности это было недалеко от истины. Буресвета осталось опасно мало. И если узокователи не вернутся в ближайшее время…

С совещания Сигзил вышел в лагерь, где велась подготовка между боями. Натачивали мечи. Солдаты старались урвать возможность поспать. Он прошел через внутренний двор, где ему салютовали, по пути ответил на несколько вопросов, подбадривая каждого, с кем говорил, что делал, уже не задумываясь.

Покончив с этим, он заставил себя взобраться по приставной лестнице, а не взлететь на деревянную галерею наверху стены, вдоль массивных каменных укреплений, выстроенных камнестражами.

– Как ты считаешь, сколько мы протянем, прежде чем останемся без света? – шепотом спросил Сигзил.

– Трудно сказать, – прошептала в ответ Вьента. – Очень много переменных. Но в каждой новой поставке из Уритиру света меньше, чем в предыдущей, а в каждом бою расходуется больше, чем в предыдущем, поскольку враг напирает все сильнее и сильнее.

– Три дня? – спросил он, добравшись до верха стены. – Три дня протянем?

– Мне… это кажется маловероятным, – призналась она.

Наверху оказался Лейтен, он стоял, привалившись к стене. Сигзил пристроился рядом с другом, наслаждаясь редкой минутой покоя, и устремил взгляд поверх тонувших во тьме равнин, которые время от времени озаряла красным вспышка молнии. Это было… прекрасно, вообще говоря, если убрать обстоятельства.

– Это странно? – спросил Лейтен. – Что я скучаю по ним? По ущельям? Не только по работе там над доспехами, как я упоминал раньше. Мне нравится ощущение этих ущелий. То, как там кишит жизнь, как там тихо, но при этом без полной тишины. Как сегодня, в общем-то. Далекие молнии и равнины, которые будто бы спят.

– Я тоже это чувствую, – сказал Сигзил. – В такие моменты с трудом верится, что это тихое место спровоцировало столько крови и смерти.

– Я не должен был стать мостовиком, – проговорил Лейтен. – Большинство из вас в армию запихнули силком, а я пришел добровольно, чтобы посылать деньги семье. Получил хорошую работу в качестве помощника оружейника. Уважаемую. Пока…

Сигзил знал его историю. Мелочного светлоглазого подвела броня, и вину в конечном итоге возложили на Лейтена. Его отправили умирать на вылазках с мостами, чтобы умилостивить высокородного солдата.

– Знаешь, он умер, – сказал Лейтен с легкой усмешкой. – Спустя две вылазки с мостами. Габарон, тот, кто сплавил меня в мостовые расчеты… погиб. – Он окинул Сигзила взглядом. – Из-за плохой заклепки на ремне брони. Вся кираса слетела. Выходит, если регулярно убивать ребят, которые поддерживают твое снаряжение в порядке, твое снаряжение оказывается не в порядке.

– Случается изредка, что судьба бьет нас чем-то прямо-таки поэтичным, – улыбнулся Сигзил, – не находишь?

– Ага… – Лейтен осекся. – Сиг… мне здесь место?

Сигзил нахмурился, глядя на друга, чьи кудри намокли от мороси.

Лейтен опустил глаза:

– Я не настоящий Сияющий, Сиг. Я парень, которому нравится сидеть и считать, сколько нам надо мундиров, чтобы на всех хватило. Мне не место в небе, летать и светиться. Мне всегда было неловко, что люди обращают на меня внимание. А в нынешних боях я потерял двух оруженосцев. Просто… думаю…

Шквал! И что тут скажешь? Сигзил поразмыслил, взял друга за плечо, привлекая к себе его взгляд, и улыбнулся:

– Я знаю. Тоже это чувствую.

– Правда? – улыбнулся в ответ Лейтен. – Ты в последнее время ведешь себя так уверенно.

– Хорошая мина.

– Но… Сиг, что, если я недостаточно хорош? Те оруженосцы… это моя вина. Их гибель. Я…

– Во всем виноват Каладин, – сказал Сигзил.

Лейтен взглянул на него, хмурясь.

– Кэл поставил нас командовать, – начал Сигзил, решив испробовать просчитанный маневр. – Он мог бы быть здесь. А его здесь нет. Так что это его вина.

– Он отлично нами командовал! – возмутился Лейтен, выйдя из задумчивости и решительно сверкнув глазами. – Он делал все, что мог, и даже больше. Он не виноват.

– Ах, так ты доверяешь его решениям?

– Я… – Лейтен осекся и застенчиво улыбнулся. – Видимо, доверяю.

– Тогда тебе следует доверять ему и в том, что он оставил командовать нас, – сказал Сигзил. – Если ты винишь себя в смерти своих оруженосцев, то придется винить и Кэла в гибели Карты, Тефта и в любых других потерях. Тут что-то одно. – Он подался ближе. – А мы оба знаем, что Каладин – шквальный герой. Так что…

Лейтен расправил плечи и посмотрел на Сигзила:

– Да, ты прав. Спасибо тебе. Сиг… я скучаю по нему, по Каладину. Но, чтоб ты знал, я с неменьшей гордостью служу под твоим началом.

Сигзил сжал его плечо и отправил друга подготовить ветробегунов к следующей схватке. Как ни странно, то, что он сказал Лейтену, отзывалось и в нем самом. В глубине души он все еще сомневался… Но те голоса мало-помалу затихали. В лагере носились люди, спеша выполнить его планы, а военачальники находили его мысли стоящими, и Сигзил обнаружил нечто поразительное.

Он такой и есть. Человек, способный вести за собой. Он наконец-то нашел, куда направлять все свои мысли и идеи. У него появились причины продумывать и просчитывать эти идеи с максимальной точностью. В нынешней обороне действительно пригодилась его любовь к физике и инженерии, а взаимодействие с другими командирами воодушевляло.

Он не был настолько высокомерен, чтобы полагать, что заслуживает положения командующего. Но так уж вышло, что, заняв его вынужденно, он выяснил кое-что важное. Здесь, в отсветах красных молний, на иссеченной ущельями равнине, которую Сигзил привык считать своей, он нашел себя, как не находил ни во время обучения у наставника Хойда, ни в период тренировок под началом Каладина.

Сигзил в конце концов стал тем, кем всегда хотел быть.

* * *

Путь через ущелья пробуждал в Венли воспоминания детства, и ей это невероятно нравилось. Даже при том, как жутко здесь отдавался гром и как сверкали над головой красные молнии. Даже притом что в остальном слушателей окружала абсолютная тьма, которую разгоняло лишь слабое сияние их самосветов. Даже при том, что водный поток подчас доходил до колен. Даже притом что здесь стоял смрад смерти, а на пути время от времени попадались древние останки.

Даже при всем этом Венли ощущала, что очень любит это место.

Любит то, как жизнь захватила такие глубины, на что указывало подрагивающее зеленое свечение круглых спренов жизни с изящными шипами. Они пробирались через отверстия черепов или мимо обломков разбитого панциря и танцевали вместе со стайками спренов гниения, будто удачные концовки шуток друг друга, красные и зеленые. И те и другие не имели смысла друг без друга.

Ей нравилось журчание воды, шорох отползающих лоз, топоток пробегающих по стенам кремлецов – и ровное, опасное шлепанье ущельных демонов позади. Время от времени Венли оглядывалась и видела их там: они протискивались меж стен, маневрируя многочисленными конечностями, и их морды напоминали обломки колотого камня. На мгновение ее охватывала паника, потом она настраивалась на ритм благоговения. Теперь это их союзники.

Венли закрыла глаза, вслушиваясь в странный тон, на который шла. По мере продвижения вглубь равнин он становился отчетливее и чище. Она вдохнула насыщенный воздух, пошла вперед, разведя руки в стороны.

И тут же споткнулась, зацепившись ногой за лозу под водой. Выровнялась, не упав, и настроилась на ритм смущения. Пожалуй, глаза закрывать не стоит.

Водный поток, пусть и неглубокий, становился коварным. Дно ущелий было по большей части ровным – результат оседания крема в противовес эрозии, отчего возникало своего рода равновесие, за счет которого ущелья не заполнялись. Венли думала, что в конце концов эрозия победит, – особенно после того, как увидела это на восточной окраине Расколотых равнин, – но пройдет, вероятно, еще много веков.

– Мне не нравится идти по этой воде, – сказала Била, шлепая при каждом шаге. – Мозг упорно настраивается на ритм ужаса и говорит, что этот ручеек означает начало Великой бури.

– В Бурю бурь дождя намного меньше, чем в Великую, – утешила ее Венли. – С нами все должно быть в порядке.

Била подняла самосвет к лицу и уставилась вверх, в гневное небо.

– По крайней мере, нам вроде не придется снова пережить встречу Бури бурь с Великой бурей.

Венли слышала рассказы о том, как слушатели в ночи уходили по ущельям, когда случилось то первое ужасающее столкновение двух бурь. Сама она тогда находилась на плато. Казалось, с тех пор прошла целая жизнь, а воспоминания принадлежали кому-то другому.

Внутри забилась Тимбре. Теория: столкновение бури с бурей никогда больше не выходило таким неистовым, как в первый раз, когда рушились целые плато. Может, это еще одна подсказка? Не здешняя ли местность стала причиной разрушительной силы схождения бурь? Не потому ли другие оказывались слабее, что случались в иных местах? Или же дело обстоит так, как они предполагали изначально: разрушительность первого схождения вызвало яростное рождение Бури бурь?

Ответов у Венли не было, и она повела соплеменников дальше, пока они не уперлись в препятствие: похожее на плотину естественное нагромождение. Возникло оно потому, что между стенами ущелья застряло бревно. С преграды лился водопад, а возможные опоры из дерева и костей поросли мхом. Венли мороз продрал по коже, и она настроилась на ритм ужаса при одной только мысли о том, что придется перелезать через это – и прикасаться к мертвым.