Архив Буресвета. Книга 5. Ветер и Правда. Том 2

Все замерли в нерешительности вокруг и позади нее. Сверху упала тень, закрыв яростный красный свет над головой. Это Тучегром, склонившись, осмотрел препятствие. Он протянул к Венли длинные жвала, растущие возле пасти, подвижные, толщиной с руку певца. Все ее ритмы замерли, когда ущельный демон подхватил ее похожими на руки отростками и, подняв к своему подбородку, пополз через преграду. Его примеру последовали другие ущельные демоны и в несколько ходок перенесли певцов. Они легко перелезали через плотину, передвигаясь, как часто делали здесь: упираясь конечностями в стены ущелья. Их передние ноги были сильными и мощными, но не предназначенными для того, чтобы что-то хватать или поднимать. Зато меньшего размера жвала под самой головой отличались отменной подвижностью.

Венли вернулась к ритмам и глубоко задышала, стоя по пояс в воде по другую сторону плотины, поскольку здесь образовался пруд. Следующей, кого ущельные демоны поставили на землю, оказалась Лешви. Венли настроилась на ритм напряжения: они со Сплавленной мало взаимодействовали в последние дни. Обе не вполне понимали, в каких они теперь отношениях.

Лешви смерила ее взглядом и запела в ритме мучения:

– Не знаю, Венли, смогу ли жить так дальше. Я тысячелетиями была полубожеством. А теперь… стою и дрожу в мокрой одежде.

– Ты бы предпочла вернуться к нему? – спросила Венли. – Снова принадлежать ему, сражаться в войне, в которую не веришь? Убивать, чтобы снова жить в комфорте?

Ритм Лешви сменился на порицание, и она бросила на Венли гневный взгляд. С явным усилием переключилась на уход и отвела глаза.

– Тебе хватило сил, – сказала Венли в ритме похвалы, – воспротивиться своим приказам, своим соплеменникам и своему богу, потому что ты знала, что так правильно. То было самое трудное, Лешви. Просто продолжай.

– Это вовсе не просто. Я много-много лет шлифовала прежнюю роль! Теперь же… – Лешви окинула взглядом свою мокрую одежду, разведя руки в стороны. – Теперь… для чего я здесь вообще? Что я делаю? Мне нечем вам помочь.

– Но это не так, – возразила Венли. – Если мы повстречаем патруль армии Вражды, они, возможно, не будут знать, что ты сменила сторону. Они подчинятся настолько прославленной Сплавленной. Ты наша последняя защита в случае обнаружения.

Лешви задумалась, загудев в ритме размышления.

– Мы найдем тебе новое место, – пообещала Венли. – Среди слушателей. Пусть ты не будешь среди нас божеством – мы не примем никаких богов, – но у тебя будет кое-что получше. Свобода.

– Свобода… – повторила Лешви. – Как же давно это было… – Она взглянула вверх. – Но смогу ли я быть свободной, не будучи способна воспарить?

Вскоре ущельные демоны перенесли через препятствие всех слушателей. Самосвет в руке Венли озарил глаза Тучегрома, когда он склонился рядом. Всю его морду покрывали пластины, глаза выглядывали из их сочленения. Венли почудилось, что от него долетает ритм любопытства.

– Ты не меньше нас хочешь найти источник песни, – сказала она.

Он посмотрел вглубь равнин, к центру, до которого все еще оставалось много часов пути. Склонив голову, он дернул длинными жвалами. Венли проследила направление его взгляда и в свете трескучей молнии увидела что-то в ущелье. Еще одну преграду, стиснутую стенами, но выше. Не образующую на этот раз плотину.

– Посмотрим? – спросила она.

В ответ Тучегром снова подхватил ее, отчего с нее ручьем потекла холодная вода, и поднял повыше, давая рассмотреть…

Мост.

Из тех, что использовали люди. Старый, иссеченный, поросший скрепунами и сланцекорником, застрявший здесь в двадцати футах над землей. Нижнюю сторону покрывал мох, а кое-где начали зацепляться камнепочки. Венли разглядела на дереве щербины там, куда во время атаки попадали стрелы, выпущенные ее соплеменниками.

Мертвец иного рода. Венли протянула руку и коснулась дерева, проецируя в сознание державшего ее за подмышки ущельного демона, как бы выглядел мост, будучи новым. Слушатели полагали, что зверям нравятся подобные объяснения.

Тучегром опустил ее на землю, и все вместе они продолжили путь к центру, к источнику звука. И чем ближе они подходили, тем яснее становился дисгармоничный тон и хаотичный ритм.

* * *

Ясна напряженно сидела вместе с королевой Фэн и письмоводительницами, наблюдая, как пишет даль-перо.

«Ваше величество, мы подобрались вплотную, – сообщала на другом конце письмоводительница ветробегунов. – Дождались раннего утра, когда воздушные силы противника, судя по всему, меньше всего начеку, и подкрались под поверхностью воды. Хотя Сплавленные знают о таком трюке и выставляют часовых, чтобы убедиться, что мы не потопим суда снизу, нам удалось приблизиться, оставшись незамеченными.

Светлость, новости одновременно тревожные и воодушевляющие. Трюмы всех кораблей, осмотренных нашими спренами, заполнены не солдатами, а камнями. Те, кто на палубах, – обманка, призванная создать впечатление, будто корабли забиты настолько, что внизу не осталось места. Сильно подозреваю, что там наверху не обученные солдаты, а, судя по их поведению, рабочие, которых перевели в боевую форму, но, разумеется, полной уверенности у меня нет.

Так или иначе, я убеждена, что никакой армии вторжения нет. Только искусная декорация. Мы нашли маленький островок, чтобы отправить доклад с твердой земли. Думаем, что враг не заметил наших маневров: присутствие светоплета оказалось весьма кстати, хотя, кажется, плавать Рэду не слишком понравилось.

Ждем указаний».

Фэн шумно выдохнула, когда Ясна передала лист письмоводительницам, чтобы его переписали, а затем перевели на тайленский и зачитали военачальникам. Пока этим занимались, Ясна приказала ветробегунам оставаться на прежней позиции, на случай если они понадобятся для дальнейшей разведки.

Они с Фэн расположились в маленькой комнате по соседству с большим залом для совещаний, в котором последние два дня величайшие военные умы обсуждали все возможности обороны. Для противостояния штурму, который не случится.

– Плохо дело, – тихо проговорила Фэн.

– Плохо? – откликнулась Ясна. – Ваш город почти наверняка в безопасности. Вражда понял, что его не взять в срок, и потому сосредоточился на двух других полях сражений.

– Вы правда думаете, что он просто так от нас отступится?

– Ну, существо, известное как Вражда, даже с новым носителем, обладает интеллектом, превосходящим все смертные мерки.

– Это едва ли утешает.

– Фэн, тот факт, что он гениален, работает в вашу пользу. Умный военачальник знает, как выиграть сражение, гениальный же знает, когда в него не стоит ввязываться. Вражда понял, что тратить ресурсы здесь – нежизнеспособная стратегия, и сделал финт, чтобы оттянуть наши ресурсы с Расколотых равнин и из Азимира, где он может победить. По идее, вы в безопасности.

– По идее, – повторила Фэн. – Ясна… насколько вы уверены в этой «идее»?

– Теории, подкрепленные убедительными доказательствами, – душа научного открытия.

– А если бы мы стали действовать, основываясь на полученных сведениях? – спросила Фэн. – Каким был бы наш следующий шаг? Отослать наши войска и Сияющих для усиления Расколотых равнин?

Ясна кивнула. Благодаря внимательному наблюдению в Шейдсмаре удалось избежать дальнейшего изменения спренов Клятвенных врат Сья-анат. На данный момент, а то и навсегда Клятвенные врата в Тайлене и на Расколотых равнинах продолжали работать для коалиции. Следовательно, войска отсюда можно быстро передислоцировать туда. Жаль, нельзя сказать того же об Азимире.

– Но вдруг именно этого он и хочет? – продолжила Фэн. – Может, хитростью являются пустые трюмы, а нам и предполагалось их обнаружить? Не существует ли другого плана по захвату города?

Шквал! Это следовало предвидеть. Не то, что Фэн окажется права: она ошибалась, но самым невинным образом. Она пришла к ложному умозаключению, что ты никогда ничего не знаешь, потому что всегда остается что-то неизвестное. Если начать думать, что враг подготовил план на случай любого возможного твоего решения, то отдашься во власть страха ошибиться, вместо того чтобы полагаться на выясненные факты.

– Такое возможно, – сказала Ясна, беря Фэн за руку. – Я не стану лгать и говорить иное. Однако уловка с камнями в трюмах – умный ход, и раскрыть его нам было нелегко. На Расколотых равнинах в полную силу бушует Буря бурь, и там все Сплавленные, каких только враг смог туда забросить. А мы тут сидим и ждем.

– Вы говорите, что мне следует бросить свой город, – нахмурилась Фэн. – Отослать войска и оголить Тайлен.

– Я говорю, что нам следует действовать, основываясь на сведениях, которые у нас есть, а не на сведениях, которых, как нам кажется, у нас нет.

– Так близко! – Фэн отвела взгляд, но руку Ясны не выпустила. – Три дня – и мы познаем мир. Ну а вдруг, прислушавшись сейчас к вам, я брошу все на ветер? Нельзя оставлять Тайлен беззащитным. Я не могу.

– Я должна отправить Сияющих для поддержки на Расколотые равнины, – сказала Ясна. – У меня есть разрешение от Далинара на такие действия. До Азимира с неработающими Клятвенными вратами нам не добраться, но хотя бы это мы сделать в состоянии.

– Вы, возможно, тем самым убиваете меня и мой народ.

– Моя нравственная философия предписывает творить максимум блага в любой ситуации, – ответила Ясна, и рука Фэн выскользнула из ее ладони.

– Вы дадите мне время переговорить с Центральным тайленским советом и узнать, что они думают?

– Разумеется, Фэн. Я в любом случае хочу, чтобы ветробегуны вернулись сюда на доклад: даль-перья могут похитить, так что нам нужно непосредственное подтверждение из первых рук.

Приславшая сообщение ветробегунья использовала правильные кодовые слова, но кто знает, что способен увидеть Вражда?

Фэн покинула комнату с озабоченным видом. И если позволить себе на минуту проявить эмпатию, Ясна ее понимала. Отослать войска в этот ключевой трехдневный период? Это мучительно, и не важно, знаешь ты, что так правильно, или нет. Враг, вероятно, тоже это понимал. Занятная странность из области медицины: плацебо часто работает, даже если пациент знает, что ему дали плацебо. Нынешняя ситуация наглядно показывала почему, только на обратном примере. Обман может сработать, даже если ты знаешь, что это обман, потому что он порождает тревогу о том, что еще ты мог упустить.

«Твори максимум блага», – сказала себе Ясна.

Когда дело доходило до трудных решений, она полагалась на такую философию. Держа эту мысль в голове, Ясна принялась набрасывать приказы войскам об усилении Расколотых равнин.

79. Ритм тоски

Ты права, и твое письмо, как тебе и свойственно, полно мудрости и блестящих рассуждений.

Шаллан очнулась в собственном прошлом. Это был тот самый день. Белый ковер. Это… это…

Нет.

Видение изменилось. Шаллан была ребенком. Она пряталась в углу. Плакала, пока родители кричали друг на друга.

Ее история не уникальна, она это знала. Она годами слушала, коллекционировала людей в своих альбомах. Почти на каждую семью, как у Лопена, – полную любви и радости, – приходилась такая, как у Шаллан: где счастливые времена походили на глазурь на пирожном, которой замаскировали неудачно запекшийся кусок теста.

Они знавали радость. Но она слишком часто казалась старательно состряпанной фальшивкой, позволявшей делать вид, что все хорошо. Помнить о таких благополучных моментах, прячась и слушая крики, было трудно. Повзрослев, Шаллан порой лгала себе, что у них все было прекрасно до самой смерти матери, но, как и во многих других случаях, она слишком затянула с этой ложью. Да, обман давал защиту, но мог так же и ранить.

Мать хлопнула дверью, затем послышались шаги, они приближались. Чувствуя себя ужасно маленькой в этом теле, Шаллан выглянула из своей комнаты, чтобы посмотреть, как мать проходит мимо.

Промельк рыже-золотых волос. Тихое бормотание:

– Нельзя так. Нельзя. Я не боец, я мать семейства. Ведь этого я хотела. Всегда хотела. Нельзя. Нельзя. Нельзя. Нельзя. Нельзя. Нельзя.

Шаллан нырнула обратно.

«Ну что, – произнесла Вуаль, – как будем смотреть этому в глаза? Теперь, когда мы помним?»

«Может, стоит пойти за ней?» – спросила Сияющая.

Шаллан взяла себя в руки. Она не последовала за матерью, но, шквал побери, это все равно был еще один шажок вперед. Она не отвела взгляд, не стала избегать вопроса. Это ее мать.

«Я почти готова, – призналась она. – Но нужно найти видение, где я старше».

«Согласна, – откликнулась Вуаль. – Пока что прими воспоминания».

Шаллан в детском теле вытерла слезы и прокралась по коридорам особняка. Отец еще нечасто опускался до физического насилия, но кричал на прислугу, потому что жаждал драки. Шаллан свернула прочь от него и забралась под лестницу, куда он никогда не заглядывал.

Там сбились в кучу ее братья. Все, кроме Хеларана, самого старшего, которого однажды убьет Каладин.

Йушу вытирал глаза. Виким делал вид, что ему не страшно. Балат маячил силуэтом во тьме, не глядя на них.

Шаллан достала из кармана бриллиантовую сферу и принялась рассказывать историю. В теле девочки находилась ее взрослая версия, проживающая эти события, но, в отличие от других видений, она просто позволила событиям происходить. Она чувствовала, что такое возможно только потому, что это ее прошлое и некая часть ее помнит, что нужно делать.

Она проживала воспоминание, будто оседлав ветер.

Потому что это была не глазурь. Это воспоминание хранило неподдельную радость. Взгляды братьев, когда она, игнорируя собственные боль и страх, рассказывала им сказку, которую сама сочинила: о маленькой рубигончей, отправившейся покорять мир. Осматривать величественные города. В конце концов ее перепутали с королем и короновали. Это было глупо и не имело особого смысла, в чем отчасти и состояла прелесть. К тому же для умирающего с голоду и кусок хлеба – пиршество.

Балат отвернулся от стены и улыбнулся. Йушу принялся подбрасывать идеи. Виким оставил попытки выглядеть сильным, позволил себе широко распахнуть глаза и побыть мальчиком, которому нравится сказка.

Вместе они сочинили небылицу, отдалившую тень и мрак. Вместе, вопреки родителям, которым, казалось, не было до них дела, они все равно становились семьей.

Позже, дав отцу время остыть, а матери – снова стать собой, они выскользнули из укрытия. Братья по очереди обняли Шаллан, и все сговорились, что каждый займется своими обязанностями без напоминаний.

В тот вечер, наводя порядок в комнате, Шаллан обнаружила на стене причудливый спиралевидный узор. Его привлекла ее ложь – но не какая попало. Как и всякий криптик, Кредо пришла в поисках самой восхитительной лжи – противоречий, благодаря которым люди сохраняют способность существовать.

Сказки. Особенно та, которую Шаллан рассказывала себе: что она счастлива и сильна и вовсе не боится.

Ложь, позволявшая ей светить, когда весь мир тонул во тьме.

* * *

Ренарин помнил этот день.

Он находился в теле более юного себя за столом на пиру. В очагах ярко пылал огонь – пугающий, угрожающий свет, наполненный пляской спренов пламени. Даже несмотря на должным образом оборудованные дымоходы, сильный огонь наполнял комнату запахами гари и дыма. Этот запах останется на одежде: надеваешь камзол, чистый на вид, а потом весь день носишь на себе призрак костра.

В тот период детства Ренарина старшие Холины начали стремиться к большей утонченности. Король Гавилар из солдата отчасти превратился в политика, и на смену кострам под открытым небом пришел огонь в очагах с железными решетками. Ренарин подмечал, кто в большом зале радуется огню, а кто держится от него подальше. Это различие его завораживало.

Он сидел за детским столом, где мальчики и девочки еще ели вместе, и был здесь самым высоким. Ему бы следовало двигаться дальше, но, пока он оставался здесь, это будто бы оттягивало момент принятия решений. Будто бы придавало спокойствия. Верность того и другого была весьма спорной, как понимал теперь взрослый Ренарин. И уж точно то, что юноша, у которого начали пробиваться усы, пусть он и не обращал на них внимания, сидит за столом с детьми на три года младше, выглядело странно.

Ренарин не застал раздробленный Алеткар. Он родился в объединенном королевстве сыном выковавшего его могучего военачальника. Однако многие помнили времена до объединения, и сегодня был день, когда Ренарин осознал, что положение отца не всегда будет защищать его. После второй перемены блюд Ренарин встал отойти в уборную. Сейчас он снова сделал так же: выскользнул из пиршественного зала, теребя пуговицы на рукаве, – там-то его и встретили юноши постарше.

Он помнил, как тогда подскочил от удивления, хотя сегодня ожидал их увидеть: они стояли в коридоре, передавая по кругу кусочек огнемха. Они были хорошо одеты: сыновья элиты, присоединившейся к Гавилару, когда стало ясно, что ветер переменился. Мальчишки не помнили, каким королевство было раньше, но помнили их родители, и их мысли в какой-то степени просочились к детям, как чернила сквозь лист слишком тонкой бумаги. Эта метафора вызвала у Ренарина улыбку, ведь он ни за что бы не породил ее до того, как выучился писать.

Ренарин прошел мимо мальчиков, и они двинулись следом, насмехаясь над ним. Он остановился, развернулся – и теперь заметил кое-что, что ускользнуло от него в юности. Нервозные позы, то, как мальчишки постоянно переглядывались, подбадривая друг друга кивками… они… боялись.

Они окружили Ренарина, оттеснили к стене, поскольку в этом видении он находился в теле ребенка. Они настойчиво спрашивали, считает ли он себя лучше них. Сейчас он понимал, что они проверяли границы. С их точки зрения, Далинар, должно быть, стыдился младшего сына, раз заставлял его сидеть за детским столом и отказывал в обучении обращению с мечом. Они хотели посмотреть, сколько из этого можно выжать.

– Я вас помню, – прошептал Ренарин. – Я буду вас помнить очень-очень долго.

Мальчишки нахмурились, поскольку это был не тот ответ, какого они ожидали. Да, он помнил этот день. Один из множества дней, приведших его к осознанию, что он не понимает людей. Для него происходящее было совершенно непостижимо и невероятно стыдно. С чего бы его друзьям – тем, кого он воспринимал как друзей, – обращаться с ним подобным образом? Откуда вдруг взялись эти эмоции? Что он сделал не так, и можно ли гарантировать, что он не сделает того же снова?

Он уже не тот мальчик.

Ренарин подсек ноги заводилы, приложив его головой об пол. Зайхель мало учил его рукопашному бою, но этот прием называл одним из основополагающих. Когда оппонент оказывается на земле, множество ситуаций становятся более управляемыми.

Остальные мальчишки на мгновение застыли, потом один вновь прижал Ренарина к стене, а другой помог подняться упавшему другу. Ренарин стерпел, анализируя собственные чувства. Он надеялся, что, если дать сдачи, это приведет его к катарсису… но нет. Это всего лишь видение. Никакие действия здесь ничего не значат. Кроме того, он теперь Сияющий. Ему полагается быть выше этого.

Ренарин собрался с духом, готовясь получить удар-другой, но тут, как и в исходной ситуации, прибежал Адолин. Милый, искренний Адолин. Он кричал, оставляя позади себя лужи спренов гнева. Мальчишек было четверо, а Адолин совсем один, но они его испугались. У него при себе был меч, но он не понадобился: достаточно было встать лицом к лицу с предводителем компании – самым старшим в ней, ровесником Адолина, – и пригрозить дуэлью.

И шквал побери, Ренарин любил брата за это. Он уже не нуждался в спасении, как тогда, но помнил, что почувствовал, когда Адолин возник, словно герой, который появляется в историях, едва первый луч прорвет тучи после Великой бури. Юный Ренарин не понимал, что мальчишки не навредили бы ему всерьез. Он боялся за свою жизнь.

Адолин Холин защищал слабых с тех пор, как научился ходить. Удивительно, что рыцарь теперь Ренарин.

«Ты поэтому решил тренироваться и стать воином? – спросил Глис. – Потому что хотел быть таким, как он?»

– Нет, – прошептал Ренарин. – Я хотел не нуждаться в нем.

«Ты только что думал о том, как тебе нравится его манера помогать».

– Нравится, – подтвердил Ренарин, глядя, как мальчишки убегают прочь. – Но, Глис, я не хочу полностью на него полагаться. Всю свою жизнь я нуждался в помощи окружающих, чего никогда не бывало с моим отцом и братом. Мне нравится думать, что это кое-чему меня научило, но, шквал побери… Этот день. Этот шквальный день!

«Что этот день сделал с юным тобой?»

– Показал мне, что нельзя доверять людям, потому что я не умею их считывать. Я годами боялся, что со всяким другом окажется, что он втайне меня ненавидит. Боялся, что, если придется драться, я окажусь ни на что не способен из-за своей болезни крови. Вот поэтому, когда у меня появился шанс стать воином, наконец надеть осколочный доспех, я за него ухватился.

Адолин обернулся к Ренарину и спросил, в порядке ли он, пообещав проучить мальчишек. Он так и сделает. Адолин уже был восходящей звездой среди поединщиков, и вскоре все поймут, что всякого, кто плохо обращается с Ренарином, ожидает вызов.

Ренарин всегда будет любить брата за это. И всегда будет болезненно переживать, что не способен сам постоять за себя.

* * *

Рлайн напевал в ритме утраты, потому что здесь, в видении… он был с Эшонай.

– Мы слишком многих теряем, – говорила она, расхаживая туда-сюда в осколочном доспехе перед их компанией, собравшейся обсудить стратегию. Они все были в боевой форме, но сидели, и она возвышалась над ними. – Если мы ничего не изменим, люди изведут нас, пока мы не превратимся в ничто. В топор без лезвия, с одной рукояткой.

Снаружи Рлайн видел старый Нарак, каким он уже никогда не будет. Открытые плато без каких-либо укреплений. Дома, сооруженные слушателями из чего попало поверх поросших кремом древних каменных строений. Высокое синее небо над похожими на острова плато.

Живя там, он сначала думал, что все уляжется. Потом люди отказались уходить и начали побеждать.

– А если заслать к ним шпионов? – предложил Тьюд.

Эшонай круто развернулась к нему. Загудела в ритме признательности, чтобы он продолжал.

– Можно поручить кому-то принять вялую форму, – развил мысль Тьюд. – Она достаточно сходна с рабской, чтобы никто из людей не заметил разницы.

– Порабощенные подают им еду, – произнесла Била тоже в ритме признательности. – Убирают. Носят тяжести. Они все время рядом.

– Точно, – сказала Эшонай. – Я это видела у них во дворце. Они не обращают на нас внимания. Для них мы почти невидимки.

– Поэтому шпион мог бы подобраться близко, – подхватил Тьюд в ритме волнения. – Он или она сможет выяснять, куда люди направляют патрули! Мы могли бы возобновить налеты вблизи военных лагерей.

– Если мы станем забирать все светсердца, – заметил Харво, – может, получится заморить людей голодом.

– Умная мысль, Тьюд, – проговорила Эшонай в ритме размышления. – Давайте для начала отправим кого-то одного, например, на лесопилку выше по реке, и посмотрим, как с ним будут обращаться. Выясним, сколько ему удастся продержаться незамеченным.

Рлайн не сознавал, до чего болезненно окажется вспоминать тот день. Он настроился на ритм напряжения, думая о том, что сейчас произойдет, ведь первым вызвался Тьюд.

– Я мог бы сам это сделать, – сказал он. – Я знаю дорогу.

– Не дури, Тьюд, – отозвалась Эшонай. – А если люди сразу же нападут на тебя? Мы не можем себе позволить лишиться твоих воинских талантов.

– Хотя наши запасы продовольствия, вероятно, скажут нам спасибо, если ты уйдешь… – со смехом добавила Била.

Рлайн зажмурился, и ритм напряжения загрохотал в его сознании.

Следующей попыталась вызваться Била, но Тьюд возразил:

– Я не могу тебя потерять.

Харво сочли слишком ценным для земледелия, и его кандидатуру тоже отклонили. А Тюса играла важную роль в исследованиях.

Повисла тишина.

– Я это сделаю, – произнес Рлайн, открыв глаза.

Все посмотрели на него, и некоторые так, как будто вообще забыли, что он присутствует в комнате. Они только что рассуждали о том, насколько паршуны невидимы для людей, но с ним они зачастую обходились точно так же.

Он ждал, что кто-нибудь возразит или хотя бы скажет, что ему будет не хватать Рлайна. Однако все лишь встрепенулись.

– Блестящая идея, – одобрил Тьюд.

– Ты идеальная кандидатура, – согласилась Тюса.

Даже Харво, один из его лучших друзей, ничего не сказал. Между ними до сих пор сохранялась некоторая неловкость – из-за того, что случилось, когда Рлайн был в брачной форме. Вряд ли это сильно изменило отношение остальных: они считали произошедшее забавным, как и многое из того, что случалось в брачной форме.

Нет, они просто… что уж там, не знали его. И не стремились узнать. Он всегда был рядом, но это никогда не имело значения. Тихоня с краю компании.