
Полная версия:
7 июля
Но справился.
Все трое пока справлялись.
Это радовало. И раздражало тоже, потому что радоваться за Избранных — отвратительная привычка. Потом кто-нибудь обязательно делает глупость, умирает, а ты остаёшься с воспоминаниями и очень полезным жизненным уроком о том, что привязываться к смертным вредно.
Я этот урок проходил много раз. Пока безуспешно.
Книга на кафедре никогда не была нормальной инструкцией. В ней хватало правды, чтобы человек ей поверил, а дальше начинались недоговорённости, двусмысленные советы и формулировки, которые становились полезными примерно тогда, когда последствия уже случились.
Совет про пирамиды там вообще отсутствовал. Его я добавил сам. Магистрам это, конечно, не понравилось. Переживут.
Когда я проходил эту часть Испытания, предупреждать нас было некому.
У меня была фиолетовая пирамида. Цвет я запомнил прекрасно. Ещё лучше запомнил двух друзей, которые нашли свои раньше меня и коснулись чужих.
Один умер сразу. Второй успел сделать вдох. На этом всё. Никаких последних слов, красивых признаний и попытки что-нибудь исправить. Просто человек секунду назад стоит рядом, а потом его уже нет.
После такого начинаешь ценить инструкции.
Поэтому сегодня Рэйвен заранее знала, что ищет красную, Калем — голубую, Исаак — жёлтую. Пусть магистры потом сколько угодно рассказывают мне, что я нарушаю чистоту Испытания. Чистота вообще замечательное слово, особенно когда его произносит человек, которому самому ничем не рисковать.
С дверными знаками было интереснее. Вот их я им не объяснял, да и не смог бы даже при большом желании. Система меняла соответствия слишком часто, а смысл некоторых символов до сих пор оставался спорным даже для тех, кто когда-то её создавал.
Исаак, правда, почти сразу придумал свою версию и распределил знаки между всеми троими.
Солнце он записал себе.
Я едва не рассмеялся.
Раскрытые ладони достались Калему, расколотый камень — Рэйвен. Логика там даже имелась, что делало всё происходящее ещё смешнее.
Совершенно неверно, разумеется.
Потом начались белые коридоры. Вот их я действительно не любил.
За века они изменились сильнее остальных частей Испытания. Когда-то стены почти не разговаривали словами. Они просто давили остатками чужих мыслей, настолько сильными, что временами переставало быть понятно, где заканчивается чужой страх и начинается твой собственный. Позже система научилась обращаться с этим куда аккуратнее.
И куда мерзее. Теперь она не просто била наугад. Она наблюдала.
Рэйвен довольно долго смотрела на происходящее с тем выражением лица, с которым обычно осматривает поломанную технику: сейчас найду причину, исправлю и пойдём дальше. Калем пытался анализировать сам способ, которым коридор его анализирует, что было настолько предсказуемо, что почти успокаивало. Исаак спорил молча, но очень выразительно. Пожалуй, из троих именно он выглядел наиболее лично оскорблённым происходящим.
Я не стал вслушиваться глубже, чем требовалось для контроля Испытания. Некоторые вещи человеку всё-таки стоит переживать без зрителей. Даже если этот зритель уже видел гораздо худшее.
Когда они добрались до своих пирамид, я позволил себе откинуться назад и только тогда заметил, насколько сильно всё это время следил за каждым движением.
Неприятно.
Когда-то это Испытание выглядело иначе. Загадки были грубее, правила объясняли ещё хуже, а некоторые механизмы менялись прямо во время прохождения. Мы были чем-то вроде первой партии идиотов, на которых проверяли, сколько человеческих ошибок выдерживает система прежде, чем начинает считать их особенностью конструкции.
Выдерживала она многое. Люди — хуже. Часть старых следов осталась до сих пор. Рэйвен уже наткнулась на один из моих.
Не уверен, что она поняла, кого именно увидела. Возможно, когда-нибудь поймёт. Исааку тоже могло попасться что-нибудь из тех времён, но проверять я не собирался. Мне и без того хватало собственных воспоминаний, чтобы ещё специально лезть в чужие.
Наверное, поэтому я постоянно вмешиваюсь.
Можно сколько угодно объяснять себе, что подсказки повышают общую вероятность успеха, что каждый живой Избранный увеличивает шансы остальных, что система и без моей помощи достаточно жестока. Всё это правда.
Просто каждый раз, когда кто-нибудь из них подходит к ловушке, которую я уже видел раньше, я вспоминаю человека, который когда-то ошибся на том же месте.
Очень раздражает. Особенно спустя несколько веков.
Если бы нынешние Избранные знали хотя бы половину того, что произошло тогда, вопросов ко мне стало бы гораздо больше. А если бы знали всё, некоторые, вероятно, вообще перестали бы со мной разговаривать.
Тоже вариант.
Крови на моих руках хватит на отдельную библиотеку воспоминаний, и большая часть книг там будет отвратительной. Рассказывать им об этом сейчас я всё равно не собирался. Они и со своими проблемами пока справлялись через раз, а мои древние ошибки совершенно точно не относились к информации, которая поможет пережить следующее Испытание.
Самое сложное у них всё равно впереди. Система будет подсовывать решения без хорошего варианта, связывать последствия поступков одного человека с другим и снова проверять, сколько времени они способны действовать как семь отдельных людей, когда результат зависит от всех сразу.
И вот здесь, при всей своей мерзости, она права.
Поодиночке они далеко не уйдут.
Мне самому неприятно это признавать, потому что звучит как надпись на дешёвой открытке, но механика устроена именно так. Один пропустил деталь — другой её заметил. Один полез первым — остальные получили время понять, куда лучше не лезть. Кто-то умеет драться, кто-то лечить, кто-то замечает то, что остальные пропустили.
Убираешь одного — дырку приходится закрывать кому-то другому. Убираешь нескольких — рано или поздно закрывать становится некому.
Они пока этого до конца не понимают. Если проживут достаточно долго, поймут. Главное, чтобы никто не решил героически доказать обратное раньше времени.
Я покинул Зал Комиссии, когда стало ясно, что трое добрались до конца. Один из магистров уже поднимался со своего места и выглядел так, будто собирался лично объяснить мне правила невмешательства.
Опоздал.
— АлТаэриус!
Я даже не остановился. Подсказка про пирамиды явно задела их сильнее всего. Сейчас наверняка последует длинная речь о вмешательстве, нарушении установленного порядка и ценности естественного отбора. Слушал я это уже сотни раз.
Магистры вообще удивительно любят смертельные правила, пока сами сидят по безопасную сторону наблюдательного окна.
Один из них всё-таки догнал меня и попытался схватить за плечо. Пальцы прошли сквозь ткань и холод маны. Я посмотрел на него, и руку он быстро убрал.
Вот и славно.
Их заклинания меня давно не впечатляли, а желание очередного чиновника свернуть мне шею относилось к категории привычного рабочего шума. В другое время я бы остался и немного испортил им вечер, но сегодня сил на воспитательную работу не было. К тому же меня ждали Избранные.
Рэйвен наверняка уже сидела в Зале Испытаний с порезанной рукой, отвратительным настроением и вопросами. Калем, скорее всего, устроился рядом и молча разбирал произошедшее на части. Исаак вернётся последним и первым делом проверит, все ли живы.
Предсказуемые. Иногда это даже приятно.
Я переместился прямо в Зал Испытаний и обнаружил всех троих на полу у стены.
Молча.
Даже так?
Рэйвен сидела, вытянув ноги перед собой, и смотрела куда-то мимо кафедры. Калем устроился рядом и выглядел собранным, хотя по его лицу можно было предположить, что Испытание он уже мысленно разбирает на детали. Исаак сидел чуть дальше и впервые за долгое время даже не пытался изображать хорошее настроение.
В общем, прекрасная компания.
Я появился у них за спиной.
— Бу.
Никто не дёрнулся. Вот это уже оскорбительно. Я, между прочим, старался.
Калем даже не повернул головы.
— Серьёзно?
— А что не так?
Теперь он всё-таки посмотрел на меня.
— Дешёвый трюк.
— Между прочим, с душой сделано.
— Незаметно.
Ладно. Маленькие победы полезны для самооценки.
Рэйвен наконец подняла голову.
— О, Риу… Ты ка-а-ак раз вовремя.
Она улыбнулась, и мне сразу расхотелось быть вовремя.
— У меня к тебе пара тысяч вопросов.
— Я вижу.
Исаак неожиданно поднялся.
— А я, пожалуй, пойду. Голова разболелась. Всем хорошего вечера.
Он довольно быстро добрался до двери и даже аккуратно прикрыл её за собой.
Последнее время Исаак меня избегал. Я это видел и пока не мешал. Ему хватало Флавии, Испытаний и всего остального, что он упорно пытался переварить самостоятельно. Моё общество в списке желаемого явно стояло где-то рядом с зубной болью.
Рэйвен проводила его взглядом, потом снова посмотрела на меня.
— То, что я видела внутри… что это вообще было?
— Старые следы. Чужие воспоминания, эмоции, остаточная мана. Стены там хорошо всё впитывают, а потом периодически делятся накопленным с очередными счастливчиками.
Она нахмурилась.
— То есть это реально происходило?
— Когда-то — да. Но ты видела куски. Не пытайся теперь собрать из них мою биографию, там слишком много материала и главный герой местами ведёт себя отвратительно.
— На других Испытаниях я такого не видела.
— Следы были и там, просто слабее. Плюс твоя связь с Источником стала сильнее. Теперь ты замечаешь то, мимо чего раньше прошла бы.
Калем поднялся и отряхнул брюки.
— Я ничего такого не видел.
— У тебя пока нет способности. Связь с Источником слабее, малыш Калем, поэтому весь этот мусор до тебя почти не добирается.
Он медленно повернул голову.
— Малыш?
— Относительно меня — вполне.
— Слышь, дед-библиотекарь, ты бы лучше делом занялся.
Я приложил ладонь к груди.
— Дед? Мне пусть и пара тысяч лет, но выгляжу я максимум на двадцать.
Калем окинул меня взглядом.
— По стобалльной шкале — возможно.
Я усмехнулся. На этом вполне можно было закончить и сохранить неожиданно мирную атмосферу. Поэтому, разумеется, я не закончил.
— Ты просто бесишься, потому что Рэйвен больше времени проводит со мной.
Калем на мгновение замолчал. Совсем ненадолго, но я заметил.
— Ты сейчас к чему?
— Ни к чему.
— Тогда отъебись.
Теперь раздражение уже не требовалось искать по мелочам.
— Как грубо.
Калем посмотрел на меня ещё несколько секунд, будто решал, стоит ли отвечать, потом просто развернулся и пошёл к двери. Закрыл он её громче, чем было необходимо.
Я проводил его взглядом и почему-то не почувствовал обычного удовлетворения.
Странно.
— Лучше Калема не трогай, — сказала Рэйвен. — Он реально может врезать. И если нормально довести, потом хрен остановишь.
— Это тебе бы с ним осторожнее.
Она подняла на меня глаза.
— С чего вдруг?
— Рядом с ним ты расслабляешься.
— И?
— Думаешь, что примерно знаешь, чего от него ждать.
Рэйвен нахмурилась.
— А ты знаешь?
— Нет.
Она явно ждала продолжения.
— Тогда в чём смысл?
— В том, что спокойное лицо ещё ничего не гарантирует. Калем умеет долго держать всё при себе. Сегодня ты это уже видела.
Она несколько секунд смотрела на меня.
— Началось. Сейчас расскажешь мне, что у него внутри сидит страшный зверь?
— Не собирался.
— Уже почти.
Я усмехнулся.
— Я не считаю его опасным. Просто не стал бы путать сдержанность с отсутствием злости.
Рэйвен отвела взгляд.
— Мы сегодня с ним шашлыка обожрались так, что я чуть не сдохла. Потом спокойно валялись и обсуждали всякую хрень. Пока он не производит впечатления человека, которого мне надо опасаться.
— Я и не говорил, что тебе надо от него бегать.
— Ты буквально сказал, что мне стоит быть с ним осторожнее.
— Иногда я неудачно формулирую.
Она посмотрела на меня так, будто услышала редчайшее признание.
— Записать дату?
— Не наглей.
Рэйвен хмыкнула и покрутила щепку между пальцами.
— Просто ты сейчас говоришь так, будто знаешь про него что-то, чего не знаю я.
— Ничего конкретного. Я видел, как он реагирует, когда его долго давят. Этого достаточно, чтобы не тыкать в него палкой без причины.
После недавнего разговора с Калемом последняя фраза прозвучала особенно удачно.
Рэйвен покосилась на меня.
— И тем не менее ты пять минут назад именно этим занимался.
— Да.
— Логично.
Я промолчал. Оправдание всё равно получилось бы жалким: мне стало интересно, как он отреагирует. Иногда любопытство побеждало здравый смысл с неприлично большим отрывом.
Рэйвен, похоже, решила не развивать тему. Несколько секунд она смотрела на пол, потом сказала:
— Забавно, что именно ты рассказываешь мне, с кем стоит быть осторожнее.
— Почему?
— Про тебя самого говорят всякое. Что ты злыдень, манипулятор и вообще лучше держаться подальше.
— Знаю.
— И тебя это не смущает?
— Иногда люди даже попадают в точку.
Она повернулась ко мне.
— Тогда чего ты от меня хочешь?
Вопрос прозвучал без прежней насмешки.
— В каком смысле?
— В прямом. Ты постоянно где-то рядом. Лезешь с подсказками, с разговорами, знаешь обо мне больше, чем мне нравится. Иногда помогаешь, иногда специально бесишь. При этом половину вещей о себе не рассказываешь. Я пытаюсь понять, зачем тебе всё это.
Я некоторое время смотрел на неё.
Можно было придумать красивый ответ. Даже несколько.
Ни один не стоило произносить.
— Не знаю, что именно ты хочешь услышать.
— Например, что у тебя нет какого-нибудь охуенного плана, в котором я случайно занимаю центральное место.
— Если бы был, я бы вряд ли признался после такого вопроса.
Рэйвен недовольно сощурилась.
— Риу.
— У меня есть причины помогать вам. Не все из них я собираюсь сейчас объяснять.
— Уже ближе к ответу.
— Рад, что соответствую минимальным требованиям.
Она покачала головой.
— А мне ты помогаешь потому, что я Избранная?
Я не ответил сразу.
Хороший вопрос.
Слишком хороший.
— В том числе.
Рэйвен заметила паузу. Разумеется, заметила.
— А остальное?
— Останется при мне.
— Ненавижу, когда ты так делаешь.
— Знаю.
Она поджала губы, но спорить дальше не стала.
— Я тебе не доверяю полностью, если что.
— Разумно.
— И если пойму, что ты меня используешь, тебе не понравится.
— В это я верю безоговорочно.
Рэйвен ещё несколько секунд смотрела на меня, потом отвела взгляд.
— Пока ты просто мерзкий, но, к сожалению, харизматичный.
Я приподнял бровь.
— Это был комплимент?
— Нет. Живи дальше без него.
Рэйвен поднялась с пола. Усталость никуда не делась: двигалась она медленнее обычного, на ладони засыхала кровь, а по лицу было понятно, что белый коридор ещё долго будет портить ей настроение. Тем не менее на ногах она держалась уверенно и на порез даже не посмотрела.
Я задержал на ней взгляд.
— Не смотри так жалостливо, библиотекарский ублюдок, — пробормотала она.
— Жалость — не мой стиль.
— А что тогда?
Хороший вопрос.
— Профессиональный интерес.
Рэйвен скривилась.
— Фу. Звучит хуже.
— Я вообще-то вам помогаю. Хотя начинаю жалеть. Может, мне просто исчезнуть и больше не оскорблять твоё тонкое чувство ненависти к полезным людям?
Она подняла на меня глаза.
— Не надо.
Я замолчал.
По её лицу было видно, что смысл сказанного дошёл до неё примерно одновременно со мной. Рэйвен нахмурилась, но отыгрывать назад не стала.
После вчерашнего я скорее ожидал услышать предложение исчезнуть лет на двести.
— Это за вчерашнюю ночь, — добавила она спустя пару секунд. — Не думай лишнего.
Поздно.
— Не буду, — соврал я.
Она прищурилась.
— Будешь.
— Буду.
— Риу.
— Молчу.
В другой день я бы продолжил, пока она не пожалела бы, что вообще открыла рот. Сейчас желания почему-то не возникло.
Я просто кивнул.
— Принято.
Пауза затянулась. Рэйвен стояла рядом, испачканные кровью пальцы были слегка сжаты, а взгляд цеплялся за пустой Зал, будто даже после всего произошедшего она искала там хоть что-нибудь полезное: деталь, подсказку, задачу, которой можно занять голову.
Через некоторое время она заговорила:
— У меня вопрос. Не по теме.
На этот раз без ругани и привычной попытки заранее превратить всё в шутку.
Я посмотрел на неё внимательнее.
— Слушаю.
Рэйвен провела большим пальцем по засохшей крови на ладони, поморщилась и снова отвела взгляд.
— Я, короче… библиотеку твою немного перерыла.
— Немного?
— Половину, наверное.
Это уже больше походило на неё.
— Бедная библиотека.
— Риу, я серьёзно.
Я замолчал.
— Я там наткнулась на кое-что про другие миры. И про время. Что оно может идти… по-разному.
Внутри сразу появилось знакомое нехорошее чувство.
Рэйвен коротко выдохнула и потёрла лоб.
— Я уже жалею, что это прочитала. Лучше бы какую-нибудь бесполезную хрень нашла и успокоилась. Но теперь всё, я зацепилась. Пока не узнаю, не отстану.
Разумеется. Я уже понимал, к чему она ведёт.
Рэйвен наконец посмотрела на меня.
— Сколько времени прошло на Земле?
Я застыл.
Ответ был. Можно было соврать, уйти от разговора или сослаться на недостаток информации. Обычно мне не требовалось столько времени, чтобы выбрать подходящий вариант.
Но Рэйвен смотрела прямо на меня, и страх у неё появился ещё до того, как я что-либо сказал. Похоже, библиотека успела сделать половину работы.
Я молчал достаточно долго, чтобы она перестала ждать нормального ответа.
— Там всё плохо, да?
Я едва заметно кивнул и тут же пожалел. До этого у неё хотя бы оставалась возможность придумать себе что-нибудь лучше.
— Время здесь течёт иначе?
Ещё один кивок.
Что со мной вообще происходит?
Я веками сообщал людям вещи куда хуже. Смерть семьи, разрушенный город, проигранная война, собственную скорую гибель. Иногда именно я приносил такие новости и давно привык к тому, что знание не интересуется, готов ли человек его получить.
А сейчас одна девчонка спросила, сколько времени прошло на её родной планете, и Хранитель Знаний внезапно разучился пользоваться словами.
Рэйвен сглотнула.
— Тогда скажи хотя бы… какое сейчас время года?
Я отвёл взгляд.
Она сама сузила вопрос до уровня, на котором ложь становилась совсем мерзкой.
— Зима.
Рэйвен несколько секунд просто смотрела на меня. Потом поняла.
Плечи опустились, взгляд изменился. Ещё минуту назад она держалась за разговор как за проблему, которую можно расковырять вопросами и в конце концов решить. Теперь решать было нечего.
— Полгода?.. — выдохнула она. — Пол… года?
Не совсем. Но поправлять её сейчас я не собирался.
Губы у неё задрожали.
— Ты шутишь? Пожалуйста, скажи, что шутишь.
Рэйвен схватила меня за одежду на груди. В другое время я наверняка что-нибудь сказал бы по этому поводу.
Сейчас не получилось.
Она смотрела так, будто ответ ещё можно изменить, если достаточно сильно попросить.
Но я не шутил.
Был декабрь. Они попали сюда в июле.
Я знал, как работает разница во времени, и знал куда больше, чем собирался ей рассказывать. Когда-то я сам воспользовался этой механикой ради неё, ради шанса и плана, который на расстоянии казался безупречным. Теперь один из его результатов стоял передо мной с дрожащими руками и просил сказать, что прошло не полгода.
— Мама… — прошептала Рэйвен. — Она ведь там одна…
На этом она всё-таки сорвалась.
Слёзы пошли сразу, и сама Рэйвен, кажется, растерялась от собственной реакции. Она торопливо провела ладонью по лицу, размазала по щеке кровь и раздражённо выругалась себе под нос.
Потом резко вскинула голову.
— Она жива хотя бы? Скажи!
Она встряхнула меня за одежду.
— Ответь, Риу!
Я смотрел на неё и чувствовал, как внутри поднимается то, чего раньше удавалось избегать гораздо успешнее.
Сострадание.
Мерзкое чувство.
После Порабощения разума что-то изменилось. Раньше чужую боль было достаточно заметить, понять и учесть. Теперь иногда этого не хватало: она цеплялась следом, особенно если принадлежала Рэйвен.
Я впервые видел её такой. Она не пыталась огрызнуться, собраться, найти следующий шаг или хотя бы сделать вид, что справляется. Просто стояла передо мной и держалась за мою одежду, потому что ответ был у меня.
От этого хотелось прекратить её боль немедленно.
И одновременно я с отвращением заметил кое-что ещё: мне было важно, что в этот момент она пришла именно ко мне.
То, что она не оттолкнула меня раньше, не ушла переживать одна, не спряталась за привычным «нормально». Сейчас она позволяла мне видеть то, что обычно никому не показывала.
Доверие это было или отчаяние — неважно. Сам факт оказался опасно приятным.
Замечательное время я выбрал, чтобы это понять. Сотни лет существования, и нежность решила проснуться именно тогда, когда девушка плакала из-за матери.
Позже можно будет заняться самоненавистью. Сейчас Рэйвен ждала ответа.
Я посмотрел ей в глаза.
И солгал.
— Жива.
Слово вышло с трудом.
Рэйвен замерла.
— Ты лжёшь.
— Нет.
— Ты лжёшь!
Она толкнула меня в грудь, и я отступил на шаг.
Возражать даже мысленно не хотелось. Я прекрасно понимал, что делаю. После Испытания и всего, что она только что узнала, правда могла окончательно выбить у неё почву из-под ног. Это было удобное объяснение.
Было и другое. Я просто не смог сказать ей правду, пока она смотрела на меня так.
— Я не лгу, — повторил я. — Клянусь.
Вот это уже было низко.
Рэйвен несколько секунд всматривалась в моё лицо.
— Не ври мне. Я тебя по глазам читаю, Риу. Ты всё знаешь. Всё! — голос у неё сорвался. — Моя мама… она и так едва держалась. Потеряла сына, ещё этот ублюдок… а теперь дочь просто исчезла. Как ты думаешь, сколько бы она выдержала? Сколько?!
Она отпустила меня и закрыла лицо руками, стирая слёзы быстрее, чем они появлялись.
Я ничего не сказал. Все слова, которые обычно произносят рядом с чужим горем, здесь были бесполезны. «Мне жаль» особенно.
Тем более мне действительно было жаль. От этого становилось только хуже.
— Зачем я спросила… — пробормотала Рэйвен скорее себе. — Жила бы дальше. Не знала бы — и жила. Но нет, мне же всегда надо знать всё. Про всех. Быть начеку. Молодец, блять. Гениально.
Она отвернулась. Между пальцами пробежали красные искры и тут же погасли.
Я заметил их автоматически. Старая привычка мгновенно оценила расстояние, состояние манооружейницы и несколько способов остановить её, если магия сорвётся. Ни один не понадобился.
Я смотрел на её спину и вспоминал Порабощение разума. Тогда чужие эмоции навалились разом, и больше всего хотелось выбраться из них обратно в собственную голову. Теперь к одной из них я тянулся сам.
Отвратительная тенденция.
Нужно было что-нибудь сказать. Не обязательно мудрое, достаточно хотя бы не сделать хуже. И впервые за долгое время выбор слов действительно пугал.
До чего докатился, АлТаэриус.
В итоге я ухватился за единственный вопрос, который мог удержать её в разговоре:
— Что вообще натолкнуло тебя на эту мысль?
Рэйвен ответила не сразу. Несколько секунд смотрела в сторону, потом тихо сказала:
— Мне мама снилась. Будто прощалась со мной.
Голос дрогнул, но она продолжила:
— У меня иногда бывают вещие сны. Я решила, что это просто очередной бред подсознания, а потом полезла в библиотеку и нашла всё это про время…
Она замолчала.
Дальше объяснять не требовалось. Сон, книги, разница во времени и вопрос, который наверняка не первый день не давал ей покоя.
— Прости, — сказал я раньше, чем успел решить, имею ли право.
Простить здесь было за что гораздо больше, чем она знала. За саму дорогу сюда, за расчёты, за то, как долго я смотрел на неё прежде всего как на манооружейницу, способную решить одну старую проблему. Тогда всё выглядело разумно. Сейчас доводы нравились мне гораздо меньше.
Рэйвен подняла на меня мокрые глаза.
— Ты-то при чём? Ты её убил, что ли? Нет. Это не твоя вина.
Я промолчал.
Она вытерла щёку и спустя несколько секунд спросила:
— Кто-нибудь вообще загадывал воскрешение? Неважно чьё. Хоть раз?
Я кивнул.
— Да.
Рэйвен сразу выпрямилась.
— И что было?
Я уже понимал, какого ответа она ждёт.

