Читать книгу 7 июля (Бланш Блейк) онлайн бесплатно на Bookz (48-ая страница книги)
7 июля
7 июля
Оценить:

5

Полная версия:

7 июля

Я перечитала её и впервые не нашла быстрого ответа.

Не само бездействие. Можно спокойно лежать полдня, если ничего не происходит. Можно ждать, когда ждать действительно безопасно. Проблема начиналась, когда что-то было не так, а у меня не было ни решения, ни способа повлиять.

Тогда внутри довольно быстро заводилась мысль, которую я обычно даже не успевала сформулировать словами: если ты не можешь ничего изменить, то нахуя ты вообще здесь?

Я раздражённо выдохнула.

Ну вот. Приехали.

На стене рядом с чистым участком возникла последняя строка: «Напиши».

Порез на ладони снова начал кровить. Я разжала пальцы, посмотрела на осколок и вернулась к стене, уже понимая, что красивой фразой про движение вперёд второй раз не отделаться.

«Мне страшно ничего не решать».

Буквы засветились, но совсем слабо.

Конечно. Мало.

Я постояла ещё немного, потом продолжила: «Когда я не знаю, что делать, мне кажется, что от меня нет никакой пользы».

Свет внутри букв стал заметно ярче.

Вот сука.

Я уже хотела бросить осколок, но проход не появился. Пришлось снова посмотреть на всё, что коридор успел вытащить наружу: как я лезу первой, как слежу за всеми, как ненавижу ждать чужих решений и особенно ненавижу, когда кто-то замечает, что я сама уже не вывожу.

Тогда последняя часть наконец сложилась сама.

«Мне стыдно, когда остальные видят, что я тоже могу растеряться и ничего не контролировать».

Осколок выпал из пальцев и стукнулся о пол.

Теперь написанное выглядело гораздо неприятнее, чем все предыдущие надписи. Не потому, что я узнала о себе что-то совершенно новое. Скорее впервые увидела рядом вещи, которые обычно существовали отдельно и поэтому не казались одной проблемой.

На этот раз коридору хватило. Стена напротив медленно разошлась, открывая проход без всяких вспышек и торжественных звуков.

— Наконец-то.

Голос прозвучал хриплее обычного. Я вытерла ладонь об одежду и пошла дальше.

Коридор вывел в небольшую белую комнату без единой надписи, и после последних минут пустые стены воспринимались почти как подарок. В центре стояла стойка с красной магической пирамидкой — та самая, о которой утром предупреждал Риу.

Подойдя ближе, я снова вспомнила белый знак возле своей двери. Почему он относился ко мне, если моя магия красная, всё ещё было непонятно, но сейчас разбираться с ещё одной загадкой не хотелось.

Я коснулась пирамидки. Она нагрелась под пальцами, и по комнате разнёсся ровный женский голос:

«Ты привыкла чувствовать свою пользу через то, что можешь сделать. Поэтому, когда решение тебе неподвластно, вместе с контролем ты начинаешь терять уверенность в собственной ценности».

Я поморщилась.

— Спасибо. Я уже поняла.

Пирамидка рассыпалась раньше, чем я успела добавить что-нибудь ещё, а вместе с ней исчезла и комната.

Под ногами снова оказался каменный пол, воздух перестал пахнуть стерильной пустотой, и я поняла, что вышла из Испытания. Калема и Исаака рядом ещё не было.

Я почти сразу начала осматриваться, пытаясь понять, где их выходы, можно ли хоть как-то определить, что происходит внутри, стоит ли искать Риу и что вообще можно сделать, пока они не вернулись.

На середине этой мысленной суеты я остановилась.

Коридор только что потратил чёрт знает сколько времени именно на это.

Я раздражённо выдохнула, дошла до стены и села, вытянув ноги перед собой. Желание продолжить что-нибудь проверять никуда не исчезло, но я заставила себя остаться на месте.

Хотя бы пару минут мир как-нибудь переживёт без моего участия.

*От лица Калема*

Передо мной тянулся белый коридор, настолько однообразный, что через несколько минут стало трудно понять, прошёл я двадцать метров или двести. Стены были покрыты надписями, оставленными разными людьми: где-то буквы шли ровно, где-то съезжали вниз, некоторые строки размазались от времени или чужих рук.

«Я должен был понять раньше».

«Я поверила ему и не заметила очевидного».

«Я растерялся, когда от меня ждали решения».

«Я не знал достаточно, и из-за этого пострадали другие».

На последней фразе взгляд задержался сам. Я перечитал её и пошёл дальше.

Потом начали попадаться вещи попроще. Кто-то хотел домой, кого-то никто не понимал, кто-то ненавидел людей, с которыми проходил Испытание. Один человек подробно сообщил стене, что устал спать на камне и мечтает о нормальной кровати.

Разброс проблем впечатлял.

Некоторые записи раздражали своей бесполезностью. Ошибка уже произошла, человек испугался или чего-то не заметил — хорошо. Гораздо интереснее было бы понять, где именно всё пошло не так и что стоило сделать иначе.

Хотя требовать от человека перед возможной смертью подробный разбор собственных ошибок было, наверное, слишком многим.

Я всё равно продолжал читать.

«Я промолчал, потому что не был уверен».

«Пока я пыталась понять, что чувствую, момент уже прошёл».

«Я так долго искал правильное решение, что решение приняли без меня».

Следующая надпись появилась почти сразу:

«Если бы я знал больше, этого бы не случилось».

Я остановился.

Эту мысль я знал слишком хорошо. Желание разобраться до конца казалось мне вполне разумным: чем больше понимаешь, тем меньше шансов пропустить что-нибудь важное.

По крайней мере, обычно.

Я пошёл дальше, но теперь взгляд сам цеплялся за записи, которые раньше, возможно, прошли бы мимо.

«Я думал, что сначала должен разобраться, а поговорить можно потом».

«Когда я наконец понял, что хотел сказать, говорить уже было поздно».

Я нахмурился.

Связь между ними была понятна, но мне не нравилось, куда именно коридор пытался её провести. Если человек не уверен, что вообще происходит, молчание зачастую разумнее первой попавшейся реакции. Сначала понять, потом действовать. В этом не было ничего странного.

На полу впереди лежал кусок белого мела. На белом же полу, разумеется. Я заметил его только потому, что он оказался поперёк шва между плитами. Рядом на стене оставалось большое чистое место.

Понятно.

Я поднял мел и после короткого раздумья написал:

«Мне проще сначала понять, а потом реагировать».

Ничего не произошло.

Я подождал ещё немного. Коридор по-прежнему молчал, а рядом с моей фразой начала проявляться новая:

«А когда наступает это потом?»

Я сжал мел сильнее.

Очень смешно.

Ответ был очевиден: когда станет понятно, на что именно нужно реагировать. В опасной ситуации паника, злость или страх редко помогали принять нормальное решение. С задачами вообще было проще. Есть факты, причины, связи, недостающие детали. Даже если вокруг полный бардак, его можно разложить на части и понять, с какой начинать.

С чувствами так не получалось.

Эта мысль возникла неожиданно, и я остановился.

Иногда раздражение оказывалось усталостью. Иногда злость появлялась раньше, чем я успевал понять её причину. После какого-нибудь разговора могло пройти несколько часов, прежде чем становилось ясно, почему одна конкретная фраза вообще задела.

На стене проступили слова:

«Пока ты разбираешься, разговор продолжается без тебя».

Я перечитал их дважды. Это уже было ближе. Наверное, поэтому я часто молчал, пока сам не понимал, что именно хочу сказать. Только люди редко стояли рядом несколько часов в ожидании, когда я наконец закончу думать. Тема менялась, человек уходил, а возвращаться потом с готовой формулировкой становилось странно.

Я двинулся дальше. Ещё одна надпись появилась почти у самого поворота:

«А иногда ты понимаешь слишком поздно даже для себя».

Я остановился.

Вчера с Рэйвен произошло именно это. Несколько дней что-то копилось, но я толком не разбирался, что именно. Вокруг хватало вещей поважнее, поэтому раздражение просто оставалось где-то на фоне, пока она не спросила, как я себя чувствую.

И тогда ей досталось всё сразу. Большая часть вообще не имела к ней отношения. Утром пришлось извиняться.

Я некоторое время смотрел на стену.

До вчерашнего дня я бы сказал, что просто слишком долго откладывал разговор. Сейчас это объяснение казалось неполным. Откладывать можно то, что уже понимаешь. А я до самого срыва даже не осознавал, насколько сильно меня всё это задело.

Получалось, иногда мысль действительно приходила раньше чувства. Вернее, раньше понимания этого чувства.

Мне это не нравилось.

Я вернулся к чистому участку стены и снова поднял мел. Первую фразу коридор не принял. Значит, она была недостаточно точной.

Я написал:

«Когда я начинаю разбираться, остальное проще отложить».

Буквы засветились слабым голубым светом. Я смотрел на них, чувствуя раздражение вместе с неприятным узнаванием. Фраза была правдивой, но, судя по едва заметному свету, недостаточной.

Пришлось продолжить.

«Иногда я понимаю, что чувствовал, только когда уже поздно что-то говорить».

Свет стал ярче.

Несколько секунд ничего не происходило, а потом стена передо мной начала расходиться. Я бросил мел на пол и пошёл дальше, не особенно радуясь тому, что древняя система сочла ответ удовлетворительным.

За проходом находилась небольшая белая комната. В центре на узкой стойке лежала нежно-голубая пирамидка. Значит, цвет действительно мой.

Символ солнца всё ещё оставался непонятным, но сейчас хотя бы не требовал немедленного ответа.

Я коснулся пирамидки. Она оказалась холодной, а по комнате сразу разнёсся ровный голос:

«Ты привык искать ясность, прежде чем действовать. Но когда речь идёт о тебе самом, поиск ответа иногда занимает больше времени, чем у тебя есть. Ты откладываешь то, чего пока не понимаешь, и замечаешь собственные чувства уже после того, как они повлияли на твои слова или молчание».

Формулировка мне не понравилась в основном потому, что возразить было особо нечего.

Пирамидка рассыпалась под пальцами, белая комната исчезла, и я снова оказался в Зале Испытаний.

Рэйвен уже была здесь. Она сидела у стены, вытянув ноги перед собой, и смотрела куда-то мимо кафедры. Судя по лицу, её часть Испытания тоже не отличалась приятным содержанием.

Я сразу начал прикидывать, где сейчас Исаак, в какой последовательности мы вышли и можно ли по ней понять, как далеко он продвинулся.

Потом остановился. Привычка сработала быстрее, чем я успел её заметить.

Я попробовал хотя бы понять, что чувствую сейчас, не раскладывая происходящее дальше. Получилось не сразу.

Я волновался за Исаака. И за Рэйвен тоже, хотя она уже сидела передо мной.

Подойдя ближе, я заметил кровь на её правой ладони. Она стекала по пальцам и редкими каплями падала на пол.

— У тебя рука кровит.

Рэйвен мельком посмотрела на ладонь.

— Знаю.

После этого снова уставилась перед собой.

Можно было спросить, что случилось, откуда порез и что именно она увидела внутри. Я уже собирался, но остановился. По её лицу было понятно, что сейчас она всё равно не захочет отвечать.

Я сел рядом, оставив между нами немного места, и прислонился спиной к стене.

Рэйвен покосилась на меня, будто ждала продолжения. Я ничего не спросил, и через несколько секунд она снова отвела взгляд.

Оставалось дождаться Исаака.

Так мы и сидели у стены молча.

*От лица Исаака*

Передо мной тянулся белый коридор, чистый и глухой, немного похожий на больничную палату после отбоя. Даже идти здесь хотелось тише, хотя смысла в этом не было: стены всё равно находили способ говорить за всех.

Первые надписи появились почти сразу: «Ты ведь хороший мальчик, правда?», «Улыбайся. Не огорчай их», «Сделай как надо, ты же умеешь». Поначалу они казались обычными чужими воспоминаниями, фразами родителей, учителей или кого-нибудь ещё, уверенного, что прекрасно знает, каким должен быть другой человек. Потом содержание изменилось: «Не злись. Злость делает людей хуже», «Не показывай страх. От него никому не легче», «Если можешь промолчать — промолчи».

Я замедлил шаг. Последнее звучало вполне разумно. Если человек напротив и без того расстроен, зачем добавлять ему ещё и свои эмоции? Можно сначала успокоиться, подобрать нормальные слова и поговорить позже. Особенно если первая реакция — злость или обида. Не каждая мысль обязана немедленно становиться чужой проблемой.

На стене появилась следующая фраза: «Ты улыбаешься, когда хочется послать человека к чёрту».

Я поморщился. Бывало. Только посылать ведь действительно необязательно.

«Ты говоришь, что всё хорошо, когда тебе больно».

Тоже бывало. Если от этого ничего не менялось, особого смысла сообщать всем вокруг о своём состоянии я не видел. Можно разобраться позже, когда никто не занят чем-то важнее.

Чуть дальше проступило: «Ты прощаешь раньше, чем перестаёшь злиться».

Я задержал взгляд, но почти сразу пошёл дальше. Простить человека и продолжать какое-то время злиться на него вполне возможно. В этом не было противоречия. Другое дело, что иногда я действительно начинал искать ему оправдание раньше, чем успевал понять, насколько сильно вообще обиделся.

Следующая надпись оказалась неприятнее: «Ты объясняешь себе, почему человек не виноват, пока ещё хочешь на него злиться».

Я нахмурился.

Это уже звучало так, будто коридор пытался превратить обычное нежелание срываться на людей в проблему. Если я понимал, почему человек поступил определённым образом, злиться становилось проще. Иногда злость вообще проходила. По-моему, хороший результат.

На стене рядом проявилось: «А если не проходит?»

Я остановился.

Некоторые вещи действительно не проходили. Можно было решить, что не стоит продолжать конфликт, можно было вести себя нормально, можно было даже искренне не желать человеку ничего плохого — и всё равно спустя месяцы неожиданно вспомнить одну фразу и снова почувствовать ту же обиду.

Я продолжил идти. Теперь записи появлялись реже, зато попадали точнее: «Ты устаёшь помогать и злишься на себя за это». «Когда тебе страшно, ты сначала успокаиваешь остальных». «Иногда ты хочешь, чтобы человек просто оставил тебя в покое, а потом чувствуешь себя виноватым за саму эту мысль».

Последняя заставила меня усмехнуться без особого веселья.

Желание побыть одному ещё никого не делало чудовищем. И усталость тоже. Я это понимал. Наверное.

На стене возникла новая строка: «Тогда почему тебе так важно поскорее перестать это чувствовать?»

Я сбавил шаг.

Ответ нашёлся сразу: потому что ходить злым, обиженным или напуганным неприятно. Никакой тайны. Большинство людей предпочло бы чувствовать себя лучше, если есть такая возможность.

Но коридор не отставал.

«Если ты злишься — ищешь причину перестать».

Ещё несколько шагов.

«Если обижаешься — ищешь оправдание другому».

Я уже не смотрел прямо на стену, но надписи всё равно оставались в поле зрения.

«Если тебе страшно — находишь того, кому страшнее, и занимаешься им».

Я остановился.

Вот с этим спорить было сложнее.

Когда рядом кому-то плохо, действительно становилось проще переключиться на него. Нужно было что-то сделать, сказать, принести, помочь. Страх при этом никуда не исчезал, но отходил на второй план. Потом ситуация заканчивалась, и к собственному состоянию можно было вернуться.

Если хотелось.

Обычно уже не хотелось.

На стене появилось: «Ты ждёшь, что плохое чувство исчезнет, если достаточно долго его не трогать».

Я долго смотрел на эту фразу.

Сформулировано было неприятно, но совсем уж неправдой назвать её не получалось.

Иногда проходило. Иногда нет. Иногда я даже не замечал разницы, пока какая-нибудь мелочь через несколько дней не вызывала совершенно несоразмерную реакцию. Тогда приходилось уже разбираться, откуда вообще всё это взялось.

Следующая надпись появилась не сразу: «Ты боишься того, что остаётся, когда оно не проходит».

Я невольно сжал челюсть.

Коридор наконец подобрался к чему-то, что хотелось оставить в покое.

Я пошёл быстрее, но несколько метров спустя на белой стене проступило одно имя.

«Флавия».

Пришлось остановиться.

Несколько секунд я просто смотрел на него.

— Подло.

Надпись, разумеется, не исчезла.

Перед глазами всплыл двор, её лицо и короткое: «Не подходи. Сожгу». Потом гораздо более старые воспоминания, которые не требовали помощи никакого магического коридора.

После изгнания я долго был уверен, что имею полное право на свою злость. На отца, на дворец, на всю семью разом, на людей, которым повезло родиться правильными. Тогда почти любая жестокость легко находила объяснение. Мне сделали больно. Со мной поступили несправедливо. Значит, я мог сделать больно в ответ.

Флавия не имела отношения к моему изгнанию.

Я всё равно ударил по ней.

Не рукой и не магией. Я выбрал человека, которого она любила, потому что знал, что так будет больнее.

Прошло восемьдесят лет. От этого ничего не изменилось.

На стене медленно появилась фраза: «Ты помнишь, кем был, когда позволял злости решать за тебя».

Я отвёл взгляд.

Да. Помнил.

Поэтому идея сначала успокоиться и только потом говорить никогда не казалась мне какой-то болезненной привычкой. Наоборот. Я слишком хорошо видел альтернативу. Иногда лучше несколько раз промолчать, чем однажды решить, что собственная боль даёт право причинить такую же другому человеку.

Рядом проступила новая строка: «Тогда ты научился сдерживаться».

С этим спорить не хотелось.

Через несколько секунд ниже появилась следующая: «А потом начал бояться самого факта, что тебе вообще приходится себя сдерживать».

Я нахмурился.

Это было уже другое.

Первой реакцией хотелось написать на стене, что она несёт чушь. Злость сама по себе никого не убивает. Обида тоже. Я прекрасно это знал. Можно ненавидеть человека и ничего ему не сделать. Можно испугаться и не бросить остальных. Можно завидовать, раздражаться, хотеть уйти и всё равно поступить нормально.

Я знал это про других.

Почему-то применительно к себе всё работало хуже.

На стене появилась короткая фраза: «Ты доверяешь себе, пока добрый».

Я застыл.

Вот это мне совсем не понравилось.

Я пошёл дальше, теперь уже медленнее. В голове назойливо крутилась одна простая вещь: мне действительно нравилось помогать людям. Нравилось, когда рядом становилось спокойнее, когда кто-нибудь переставал бояться или хотя бы улыбался после плохого дня. Это не было ролью, наказанием или попыткой что-то кому-то доказать.

Но если я злился на человека, которого любил, сразу хотелось эту злость куда-нибудь убрать. Если обижался — как можно быстрее найти объяснение, почему обижаться вообще глупо. Если уставал помогать — становилось стыдно за саму усталость.

Будто нормальным я оставался только до тех пор, пока чувствовал правильные вещи.

Стена подхватила мысль, прежде чем я успел её отогнать: «Ты можешь сделать доброе и одновременно злиться».

Я перечитал фразу.

Звучало очевидно.

Настолько очевидно, что даже раздражало.

Следом появилась другая: «Ты можешь простить человека и всё ещё быть на него обижен».

Потом: «Ты можешь бояться и всё равно не бросить остальных».

Я медленно выдохнул.

Коридор, похоже, вообще не требовал от меня перестать себя контролировать. Он даже не спорил с тем, что контроль нужен. Проблема была где-то рядом, но немного в другом месте.

На полу впереди лежал кусок угля. Рядом оставался чистый участок стены.

Ну разумеется.

Я поднял уголь и некоторое время вертел его между пальцами, пытаясь решить, что именно здесь считается правильным ответом. Потом написал:

«Я стараюсь не причинять людям боль, даже когда злюсь».

Ничего не произошло.

— Это вообще-то неплохое качество.

Стена молчала.

Я постоял ещё немного и добавил:

«Поэтому я обычно жду, пока злость пройдёт».

Буквы едва заметно засветились, но проход не появился.

Рядом медленно проступило: «А если она остаётся?»

Я прикрыл глаза.

Уже спрашивали.

Только теперь вопрос звучал иначе.

Я вспомнил все случаи, когда говорил себе, что давно не злюсь, а потом обнаруживал, что просто старательно не смотрел в эту сторону. Вспомнил, как легко мне было сказать человеку, что всё нормально, и насколько сложнее признать хотя бы самому себе, что вообще-то нет.

Я снова приложил уголь к стене.

«Если не проходит, я всё равно стараюсь вести себя так, будто прошло».

Свет стал ярче.

Несколько секунд я смотрел на написанное, после чего добавил: «Мне проще спрятать злость, страх или обиду, чем признать, что они всё ещё есть».

Стена снова засветилась, но осталась на месте.

Значит, ещё не всё.

Я уже понимал, куда она ведёт, и именно поэтому продолжать не хотелось.

Флавия снова всплыла в памяти. Восемьдесят лет я пытался быть человеком, который никогда больше не сделает ничего похожего. Спокойнее. Мягче. Терпеливее. Мне нравилось, каким я стал. Я не хотел возвращаться назад.

И, наверное, где-то по дороге начал воспринимать любые знакомые чувства как первый шаг именно туда.

Не поступки. Даже не слова.

Саму злость.

Саму обиду.

Любое желание причинить боль, даже если оно мелькнуло на секунду и я никогда не собирался ничего делать.

Я долго смотрел на стену, прежде чем написал последнюю строку:

«Иногда мне кажется, что если во мне снова есть та злость, значит, где-то внутри я всё ещё тот человек».

Уголь замер в пальцах.

Фраза выглядела хуже, чем я ожидал.

Я провёл под ней ещё одну, уже короче:

«И поэтому я стараюсь спрятать её раньше, чем кто-нибудь заметит. Иногда даже раньше, чем сам успеваю понять, что чувствую».

Свет разом стал ярче, и стена передо мной начала расходиться.

Я выдохнул и бросил уголь на пол.

За проходом находилась небольшая белая комната с единственной стойкой в центре. На ней лежала жёлтая магическая пирамидка, мягко светившаяся в пустом помещении.

Я подошёл ближе и коснулся её. Поверхность оказалась тёплой, а в голове прозвучал спокойный голос:

«Ты выбрал доброту и самоконтроль, потому что однажды уже причинил боль, следуя за собственной злостью. Но чувство и поступок — не одно и то же. Пока ты пытаешься избавиться от всего, что напоминает тебе прежнего себя, оно не перестаёт существовать».

Я замер.

Первая часть была понятна. Со второй всё становилось заметно хуже.

Хорошо. Допустим, злость не превращала меня автоматически в того человека. Допустим, страх, обида и всё остальное тоже можно было чувствовать и при этом ничего ужасного не делать.

Оставался довольно очевидный вопрос: что тогда вообще с ними делать?

Пирамидка рассыпалась под пальцами, и белая комната начала исчезать.

Ответа, разумеется, никто не дал.

Глава 39. Там, где минуты горят

*От лица Риу*

Я наблюдал за Испытанием со стороны и в который раз думал, что эту его часть ненавижу больше остальных.

С физическими ловушками хотя бы всё понятно. Пол провалился — беги. Из стены вылетело лезвие — пригнись. Чужая пирамида убивает при касании — желательно узнать об этом до того, как кто-нибудь решит проверить её руками. Там ошибка обычно имеет конкретную форму, скорость и последствия.

Здесь всё работало грязнее.

Рэйвен уже успела попасть в комнату с мечом и щитом. Я узнал её сразу, хотя за прошедшие века механизм немного изменили. Потом Испытание показало ей меня.

Прекрасно. Вот этого ей для душевного равновесия как раз и не хватало.

Я видел себя тогдашнего со стороны крайне редко и каждый раз убеждался, что зрелище отвратительное. Молодой, раненый, уверенный, что если достаточно быстро думать, то можно как-нибудь перехитрить систему, созданную существами куда старше и злее тебя.

Я тогда выбрал меч. Рэйвен — щит.

На этом я задержался чуть дольше. Она не стала повторять увиденное только потому, что ей показали чужой выбор. Хорошо. Хоть кто-то здесь умеет пользоваться собственной головой, даже когда Испытание настойчиво лезет туда руками.

Калем со своей задачей справился примерно так, как я и ожидал: стоило дать ему механизм, который можно рассмотреть, сравнить и проверить, как всё остальное на несколько минут перестало существовать. Я даже немного ему завидовал. Дайте человеку детали, закономерность и тишину, и он будет выглядеть спокойнее, чем после полноценного сна.

Исааку повезло меньше. Его задача била именно туда, куда такие вещи обычно и бьют: ошибка должна была достаться не ему. Он сидел дольше остальных, перебирал варианты и нервничал с такой сосредоточенностью, будто уже заранее собирался извиняться перед человеком, которого ещё даже не успел убить.

bannerbanner