Квантовая хтонь или студенческий билет в магию

— Я тоже родом из-под Смоленска. Только давно, — голос её стал мягче, почти шёпотом, и глаза затуманились воспоминаниями. — Там своя земля, своя сила. Ты, видно, знаешь это. Иди, иди, ищи. Я тут, если что. Если найдёшь что-то особенное — покажешь мне. Я люблю такие находки.

Света благодарно кивнула и отправилась в указанное крыло.

Третий зал оказался просторнее, чем она ожидала, и почти пустым. Только в самом углу сидела девушка с ноутбуком и наушниками, увлечённо печатающая что-то, но она не подняла головы, когда Света вошла, погружённая в свой мир.

Света нашла шкафы сорок семь—пятьдесят два и замерла в восхищении, чувствуя, как сердце начинает биться быстрее. Сотни томов, от тонких брошюр с обтрепанными корешками до фолиантов в кожаных переплётах, потёртых временем и руками читателей. Её пальцы пробегали по корешкам, читали названия, и от каждого прикосновения внутри рождалось что-то тёплое: «Календарные обряды восточных славян», «Народный календарь», «Вологодские этнографические записки», «Ритуалы переходного периода». Всё это было именно тем, что она искала — голосами тех, кто жил до неё, кто пел те же песни и шептал те же заговоры.

Она сняла с полки несколько книг, села у окна и зажгла настольную лампу с зелёным абажуром, который отбрасывал мягкий, уютный свет на страницы.

Это был сборник полевых записей конца XIX века. На пожелтевших, хрупких страницах были описаны осенние обряды Смоленской губернии. Света читала с жадностью, чувствуя, как перед ней оживают знакомые картины: как в деревне убирали урожай, как пекли каравай из нового зерна — пышный, румяный, пахнущий солнцем и счастьем, как устраивали «братчину» — совместную трапезу всех, кто работал в поле, когда от усталости и радости на лицах появлялись улыбки. В тексте было много подробностей, которых она не знала: например, что в некоторых местах в день равноденствия клали под подушку колоски, чтобы увидеть вещий сон, а в других — катали по полу яблоки, чтобы скорее выйти замуж, и от этих описаний веяло чем-то древним, почти забытым.

Она делала заметки в тетради — аккуратно, старательно, как учили в школе, — чувствуя, как внутри разрастается тихая радость: она на верном пути. Эти записи, сделанные больше ста лет назад, были живыми свидетельствами того, что бабушкины рассказы — не просто суеверия, а часть большого, сложного мира, где человек и природа говорили на одном языке, где каждое слово имело вес, а каждый жест — значение.

Она не знала, сколько времени прошло, когда её отвлёк мягкий, почти беззвучный звук шагов, и лёгкий аромат мяты, который поплыл по воздуху. Она подняла голову — перед ней стоял Андрей Николаевич, держа в руках стопку книг и ту самую кружку с чаем, от которой поднимался пар. Он улыбался ей, и в этой улыбке было что-то тёплое, почти интимное.

— Светлана, — произнёс он, и его голос прозвучал как мягкая нота в тишине библиотеки. — Узнал ваш взгляд, напряжённый и внимательный, даже со спины. Рад видеть, что моё задание так... увлекло вас. Книги наши нашли? Или заблудились в этом лабиринте мудрости?

Света почувствовала, как кровь прилила к щекам, делая их горячими, и чуть не опрокинула стопку книг, но вовремя придержала их рукой, чувствуя, как дрожат пальцы.

— Андрей Николаевич! Я… да, я нашла. Здесь столько материалов! — она показала на стопку тетрадей и книг, разложенных перед ней. — Я даже не знала, что столько всего записано про смоленские обряды. Вы не представляете, как это важно для меня.

— Почему же не представляю? — он поставил кружку на край стола и присел на стул напротив неё, нисколько не спрашивая разрешения, словно это было само собой разумеющимся. — Я и сам увлёкся этой темой, когда был студентом. Особенно меня всегда привлекал «рациональный слой» в этих обрядах. То самое, о чём я говорил на семинаре. Вот, например, — он взял одну из книг, лежащую на столе, и быстро нашёл нужную страницу, перелистывая её с лёгкостью человека, который знает, что ищет, — здесь написано, что перед началом жатвы крестьяне оставляли на поле несжатые колоски — «пережин». Сейчас это объясняют данью духам поля. Но с другой стороны, это ведь и примитивное удобрение: колоски оставались на поле, перегнивали и обогащали почву. Предки были умнее, чем мы думаем.

Света смотрела на него, слушала и понимала, что он говорит именно о том, о чём она думала ещё вчера, сидя на крыльце в деревне. Он смотрел на традиции не как на архаику, не как на пыльные страницы истории, а как на систему, которая работала веками. И это было ей близко.

— Да, — оживилась она, чувствуя, как внутри загорается огонёк вдохновения. — Моя бабушка всегда оставляла часть урожая на поле. И не объясняла почему — просто делала, как делали её мать и бабушка. Она говорила: «Так треба». А когда я её спросила, почему, она ответила: «Земле ж тоже надо отдохнуть. И вернуть долг. Нельзя только брать, надо и отдавать». Вот тут, — Света указала пальцем в книгу, где был отмечен нужный абзац, — записано почти то же самое: жертвенный хлеб и пироги для земли, чтобы она не оскудела на следующий год. Как будто они договаривались, а не просто брали.

Андрей кивнул, и в его глазах зажглось живое любопытство, от которого у Светы перехватило дыхание. Он подвинул стул ближе, и она почувствовала запах его одеколона — свежий, с нотками цитруса и дерева — и посмотрел на её записи:

— А вы, Светлана, уже и заметки успели сделать? Можно взглянуть? Я обещаю — только с профессиональным интересом, без оценки почерка. Хотя, судя по всему, почерк у вас аккуратный.

— Конечно, — Света протянула тетрадь, чувствуя лёгкое смущение, которое смешивалось с гордостью. — Это пока черновики, просто наброски, но я хочу изучить это глубже. У меня есть несколько идей, которые я хочу проверить.

Андрей пробежал глазами по страницам, и Света заметила, как его брови чуть приподнялись от удивления.

— Здесь есть раздел про «похороны мухи»? — он взглянул на неё с улыбкой, в которой читалось искреннее восхищение. — Даже так? Это я, видимо, успел заинтриговать вас на паре. Но, между прочим, тема стоящая. У вас там гипотеза, что ритуал связан с психологическим переходом от лета к осени, от беспокойства к покою. Уже добротный подход для курсовой. А вот это, — он показал на другой пункт, — вы пишете, что осенние пироги с разными начинками символизировали... разные сферы жизни?

— Ну да, — Света чувствовала себя немного неуверенно, но продолжала, потому что видела его искренний интерес. — В Смоленской области я знаю, что пирог с капустой пекли, чтобы деньги водились, с мясом — для мужской силы, с ягодами — для любви. Это ведь прямая аналогия, как человек, который должен быть цельным в разных сферах. Я подумала, что это не просто вкусности, а целая система питания, связанная с социальными ролями.

— Абсолютно верно, — Андрей одобрительно кивнул, и его глаза засияли. — Это, кстати, ещё один отличный ракурс для вашего исследования: этнография питания и её символическая связь с социальными ролями. Очень впечатляет, что вы с ходу замечаете такие корреляции. Я бы посоветовал вам ещё работы Байбурина о семиотике народной культуры. У нас, кажется, есть его монография в фонде. Спросите у Зинаиды Петровны, она найдёт. Скажите, что я прислал.

Он задержал взгляд на её страницах, затем перевёл его на неё, и в этом взгляде было что-то такое, что заставило сердце Светы биться быстрее — не академический интерес, а что-то более личное.

— Я правда рад, что вы перевелись к нам, — сказал он тише, и голос его стал мягче, почти шёпотом. — Такие студенты, как вы, с живым знанием, не просто слушают — они уже понимают. Это редкость. И, честно говоря, именно ради таких встреч я и сам когда-то пошёл преподавать. Чтобы видеть, как загораются глаза, когда человек находит своё.

Света почувствовала, как внутри разливается тепло, и поспешно опустила взгляд в тетрадь, чтобы скрыть румянец, который залил её щёки. Она листала страницы, но уже почти не видела текста, чувствуя только его присутствие рядом.

— Я… я хочу разобраться в этом до конца, — сказала она наконец, и голос её чуть дрогнул от волнения.

— Это прекрасная цель, — Андрей встал, но перед уходом мягко задержал руку на спинке её стула, и Света почувствовала его близость. — Если вам понадобится помощь, или просто захочется обсудить — мой кабинет всегда открыт. Я часто тут сижу, особенно вечерами, когда в здании тихо и можно думать. Приходите, не стесняйтесь.

— Спасибо, — Света чувствовала, что её голос чуть дрожит, и она подняла на него глаза, встречая его улыбку.

Андрей собрал свои книги и пошёл к выходу, но на мгновение задержался у двери, обернувшись через плечо:

— И ещё, Светлана. Не дайте академической сухости убить в себе это живое знание. Ваша бабушка была права: иногда лучше чувствовать, чем доказывать. И не бойтесь быть собой в этом городе — он нуждается в таких, как вы.

Он вышел, оставив за собой мягкий шум шагов, которые быстро затихли в коридоре, и лёгкий аромат чая с мятой. Света долго смотрела на закрывшуюся дверь, чувствуя, как сердце стучит громче обычного, а на губах играет глупая улыбка.

Она вернулась к книгам, но мысли её были далеко. Она думала о том, как выглядела сегодня — простенькое платье, небрежная причёска, никакой косметики. А рядом с ней, в этой же библиотеке, сидели девушки, которые явно тратили на себя время и деньги. И Андрей смотрел на неё с теплотой, но что, если завтра он встретит кого-то более ухоженного, более современного, более «московитого»?

Она взяла телефон и, недолго думая, открыла приложение с тренировками, которое видела у Лены, соседки по общежитию. «Бег для начинающих», «Йога для гибкости», «Питание для энергии» — всё это было как будто из другого мира. Но Света решила: она попробует. Не для того, чтобы стать другой, а чтобы почувствовать себя сильнее. И чтобы, глядя в зеркало, видеть не уставшую деревенскую девочку, а девушку, которая готова покорять этот город.

Она записалась через приложение на пробную тренировку в спортзал рядом с общежитием на завтрашнее утро, чувствуя, как внутри поднимается волна решимости, смешанная с лёгким страхом. Она почти не заметила, как пролетели два часа, пока не услышала рядом тихий шорох, похожий на шелест сухих листьев.

Ксюша возникла внезапно, как чёрная тень из угла, прислонившись плечом к шкафу и сложив руки на груди. Она смотрела на Свету с лёгкой усмешкой, которая не предвещала ничего хорошего. Её рука покоилась на резном набалдашнике трости, и в полумраке библиотеки она выглядела почти как персонаж готического романа, сошедший со страниц.

— Я смотрю, ты уже освоилась, — сказала она, и в её голосе звучала едва скрытая насмешка, как капля яда в сладком напитке. — Андрей Николаевич прямо-таки зачаровал тебя, да? Так и светится, когда говорит с тобой. Я видела, как он смотрел на тебя. Мне не нужны гримуары, чтобы это заметить.

— Мы просто обсуждали обряды, — ответила Света ровно, стараясь не выдать волнения, хотя внутри всё сжалось. — У нас есть общие темы. Научные.

— Общие темы, — Ксюша усмехнулась и провела пальцем по корешку книги, оставляя на нём невидимый след. — У вас у всех «общие темы». А ты даже не понимаешь, что он… особенный. Не просто преподаватель. Он чувствует магию. У него есть «слух». И он ищет того, кто её не боится. И я думаю, он уже нашёл — или думает, что нашёл.

Света нахмурилась, чувствуя, как внутри поднимается тревога.

— Что ты хочешь сказать?

— Я хочу сказать, — Ксюша подошла ближе и присела на край стола, оказавшись почти вплотную, и Света почувствовала запах полыни и старого воска, — что не все его студентки — просто студентки. И я не для того пришла на этот факультет, чтобы просто слушать лекции. У меня своя цель. И ты, деревенская девочка, мне не помешаешь.

Она резко встала, поправила чёрный плащ, взметнувшийся как крыло ночной птицы, и, не оборачиваясь, пошла к выходу.

Света проводила её взглядом, чувствуя, как в груди снова закипает тревога, смешанная с решимостью. Она перевела дух и взяла в руки оберег-мотанку, лежавшую рядом с тетрадью, сжала её в ладони, чувствуя, как от неё исходит ровное тепло.

«Бабушка, — прошептала она, — ты знала, что здесь всё так сложно? Что я встречу не просто соперницу, а целую ведьму с амбициями?»

Но мотанка молчала. Только её льняное лицо с крестом вместо глаз смотрело на Свету сквозь время, напоминая: помни, кто ты. И ничего не бойся.

Света глубоко вздохнула, чувствуя, как внутри появляется спокойствие, и снова вернулась к книгам. Впереди было много работы. И она собиралась сделать её хорошо — как учила бабушка, как подсказывало сердце.

---

Света закрыла за собой дверь комнаты и обессиленно прислонилась к косяку. День выдался длинным, как целая жизнь... Голова шла кругом. Она скинула куртку, бросила рюкзак на стул и уже хотела рухнуть на кровать, но вдруг замерла.

Что-то было не так.

Она нахмурилась и оглядела комнату. Вроде бы всё на своих местах: аккуратно заправленная кровать, стопка учебников на подоконнике, засохшая герань в горшке. Но внутренний голос, тот самый, который бабушка называла «живым чутьём», отчаянно сигналил: здесь кто-то был.

Света подошла к столу. Её тетради лежали ровно, но она точно помнила, что оставляла их по-другому — синюю поверх зелёной, а сейчас они были передвинуты. Она открыла ящик — вещи внутри лежали аккуратно, но из-под стопки белья выглядывал уголок бабушкиной коробочки с травами. Света вытащила её. Коробочка была закрыта, но завязки на холщовом мешочке были перевязаны иначе — не тем узлом, каким завязывала она сама.

Сердце ёкнуло.

— Что ты искала? — прошептала она в пустоту, хотя уже знала ответ.

Света проверила всё: тумбочку, сумку, полку с книгами. Ничего не пропало, но каждая вещь была чуть смещена, как будто их перебирали, торопясь и стараясь не оставить следов. Только мотанка, которую она носила на груди, осталась нетронутой — но Света чувствовала, что она нагрелась чуть сильнее обычного, словно оберег тоже почувствовал чужое прикосновение.

Она села на кровать, сжимая мотанку в руках, и закрыла глаза. В голове проносились лица: Ксюша с её амулетами, её наглый взгляд, её слова о том, что она «не для того пришла на этот факультет». Света не была параноиком, но чутьё её не подводило никогда.

Через несколько минут в коридоре послышались шаги, а затем тихий стук в дверь. На пороге стояли Лена и Даша, с которыми она перекинулась парой слов при заселении. Они выглядели встревоженными.

— Света, — тихо сказала Лена, заглядывая в комнату, — мы не хотели лезть, но... ты только что приходила, да? А мы видели, как Ксюша заходила сюда, когда тебя не было. Она была здесь минут пять, не меньше. Мы не знали, что делать, но потом решили — лучше сказать тебе. Она что-то искала. Мы видели, как она выходила с твоей сумкой, потом зашла обратно и положила ее на место.

— Спасибо, — Света с трудом выдавила из себя улыбку. — Спасибо, что сказали.

— Ты осторожнее с ней, — шепнула Даша, оглядываясь по сторонам. — Говорят, она не просто так у нас учится. У неё там... ну, ты поняла. Мы слышали, она куклами всякими занимается. Будь осторожна.

Девушки ушли, а Света закрыла дверь и снова села на кровать, чувствуя, как внутри закипает холодная ярость. Ксюша. Она рылась в её вещах. Она искала что-то — может быть, саму мотанку, может быть, бабушкины записи, а может быть, просто хотела понять, с кем имеет дело. Но факт оставался фактом: её личное пространство было нарушено.

Света снова взяла коробочку с травами и открыла её. Внутри лежали пучки полыни, крапивы, сухие берёзовые листья — всё, что она привезла из деревни. Ксюша перебирала это. Света почувствовала, как внутри поднимается волна гнева, смешанного с решимостью. Она не позволит запугать себя. Она не позволит кому-то лезть в её жизнь и в её веру.

Вот только одно сомнение грызло её изнутри: сама Ксюша, похоже, понятия не имела, что делала. Её ритуалы были кривыми, её знания — обрывочными, как лоскутное одеяло, сшитое на скорую руку. Но при этом — странное дело — они работали. Света вспомнила слова Лены про октябрьские огурцы и насланный дождь. Это было почти смешно. Почти. Но Ксюша продолжала шуметь в пустоту так громко, что пустота оборачивалась на неё.

Света вздохнула и посмотрела на мотанку. Та лежала в её ладони, и от неё исходило ровное, спокойное тепло, как от печи в родном доме.

— Мы справимся, — прошептала она.

Она легла на кровать, чувствуя, как усталость накрывает её тёплой волной. Кукла-мотанка лежала под подушкой, и в её тёплом молчании было обещание защиты и сил.

Света закрыла глаза и провалилась в сон.

---

Ей приснилось, что она снова маленькая. Лет пяти, не больше. Она сидит на полу в бабушкиной избе, а за окном — тихий, светлый вечер, уже почти ночь. На столе, рядом с печкой, стоит деревянная плошка с шерстяной куделью. Бабушка сидит за веретеном, её руки, сухие и тёплые, спокойно перебирают волокна. Веретено крутится ровно, монотонно, издавая тихое жужжание — звук, знакомый с самого детства.

— Ну чего уставилась, Светка? — бабушка улыбается, не поворачивая головы. — Смотри сюда, запоминай. Пригодится.

Маленькая Света пододвигается ближе, усаживается на скамеечку у бабушкиных ног. Та протягивает ей кусочек кудели:

— Потрогай. Хорошая шерсть? С овцы нашей, с Маньки, я в прошлом году начесала. Рукодельная, тёплая. Для куколки обережной только такое и годится — своё, домашнее, рукотворное.

— Бабушка, а зачем мы куколку делаем? — спрашивает Света.

— А затем, внученька, что человеку в мире без оберега нельзя, — бабушка берёт в руки веретено и показывает ей, как крутить. — Смотри: ниточку мотать надо непременно посолонь — по солнышку, чтобы силушку набирать защитную. А ежели против солнышка — то ты не оберег творишь, а наоборот, худое на себя тянешь. Поняла? Запомни — посолонь, дуреха, ты ж набираешь силушку, а не сымаешь!

Бабушка протягивает ей веретено — небольшое, лёгкое, выточенное из светлого дерева. Света берёт его, чувствуя, как оно удобно ложится в ладонь.

— А это из чего веретено? — спрашивает она.

— Из липки, — отвечает бабушка. — Липа — дерево мягкое, доброе, оно к рукам ластится. Для доброго дела — липу бери. А для оберега, что от лихого человека ставить — берёзу. Но мы с тобой пока учимся, так что липа сойдёт. Хотя, — она задумчиво наклоняет голову, — если на сурьёзное дело куклу делать, то и работу надобно на рост луны зачинать. На молодой месяц — доброе начинать, на ущерб — плохое заканчивать. Ты это тоже запомни, Светка.

Света кивает, стараясь не упустить ни слова. Бабушка берёт её маленькую ладошку в свою и направляет руку с веретеном:

— Ну, давай, крути. Не торопись. Чувствуешь, как ниточка тянется? Это ты силу в неё вплетаешь. А теперь — наговаривай.

— Что наговаривать? — Света поднимает глаза.

— А что хочешь, то и наговаривай, — бабушка улыбается, и в глазах у неё заплясали смешливые искорки. — Своими словами проси. От сердца проси. Скажи: «Матушка Макоша, пряха небесная, помоги мне нитку добрую спрясть, защитушку крепкую свить. Чтоб оберег мой от лихого человека берёг, от глаза дурного, от слова злого». Или как сердце тебе подскажет. Это не молитва, это — разговор. Ты с миром разговариваешь, поняла? Он тебя слышит.

Света закрывает глаза и шепчет, чувствуя, как нитка скользит между пальцев:

— Матушка Макоша… помоги мне… чтоб куколка моя добрая была, чтоб она меня берегла, от плохого… и от Ксеньки всякой…

Бабушка тихо смеётся:

— Ну, Ксенька — это уж ты сама, внучка. А Макоша — она всем помогает, кто с душой просит. Дальше смотри: как нитку сделаешь, надо куколку мотать. Только без лица, запомни. Лицо кукле не делают, крест нитками вышивают — чтобы она неживая была, не замещала собой человека. Оберег должен быть пустым внутри, чтобы он чужое на себя принимал. Поняла?

— Поняла, бабушка.

— И нареки её обязательно, — продолжает бабушка, показывая, как укладывать нить, как завязывать узелок. — Кукла без имени — не кукла, а просто мочалка. Наречёшь — она в себя силу возьмёт и тебе служить станет. И главное — делай её с любовью. Если со злобой делать — она тебе не защита, а беда. Потому что оберег — он как зеркало: что в него вложишь, то и вернёт. А ты, Светка, добрая. Я это знаю. У тебя руки тёплые.

Бабушка берёт её за руку, и Света чувствует, как та тёплая, сухая ладонь сжимает её пальцы. Она смотрит на свои руки — они совсем маленькие, детские, а в них уже есть что-то важное, что она не умеет назвать.

— Запомнила? — спрашивает бабушка.

— Запомнила, — шепчет Света.

— А теперь вставай. Всё, — бабушка легко шлёпает её по плечу. — Не время спать, надо дальше учиться. Иди, иди, Светка. В Москве тебя ждут.

Света резко подняла голову. На столе лежали раскрытые книги, и в руке она всё ещё сжимала мотанку. За окном уже сгустились сумерки, лампа мягко освещала страницы. Ей казалось, что прошло не больше минуты, но часы на стене показывали половину седьмого.

Она выдохнула и улыбнулась. Сон был таким живым, таким тёплым, что она почти чувствовала на ладони тепло бабушкиного веретена. Она поднесла мотанку к глазам и провела пальцем по льняному кресту:

— Ну что ж, куколка, — прошептала она. — Бабушка сказала, ты должна меня беречь. Ты и береги.

Она аккуратно спрятала мотанку под кофту, к самому сердцу, и почувствовала, как от неё исходит ровное, спокойное тепло. Сон дал ей не просто отдых — он напомнил ей, кто она есть. И зачем она здесь.

Она подошла к окну, вдохнула холодный вечерний воздух Москвы и посмотрела на закат. Он был багряно-золотым, почти как в Смоленске.

— Спасибо, бабушка, — сказала она в небо. — Я всё запомнила.

---

Глава 3

КОВЕН

Света проснулась оттого, что за окном кто-то громко смеялся. Она приоткрыла глаза — в комнате было серо и сыро, московское утро встретило её низким небом, затянутым свинцовыми тучами, и мелким, нудным дождём, который барабанил по подоконнику, создавая монотонный, усыпляющий ритм. Она полежала ещё несколько минут, прислушиваясь к себе: внутри было спокойно, но настороженно, как перед грозой. Вчерашнее происшествие с обыском всё ещё занимало ее мысли. И Света знала, что сегодня ей предстоит разобраться, что именно искала Ксюша.

Она встала, умылась холодной водой, прогоняя остатки сна, оделась в спортивный костюм и вышла. Сегодня у неё была запланирована пробная тренировка в спортзале — небольшое убежище, где можно было выплеснуть тревогу и почувствовать себя сильнее.

Спортзал находился в подвальном помещении старого студенческого корпуса. Пахло потом, хлоркой и резиновыми матами — тем особым, живым запахом, который невозможно перепутать ни с чем. Света переобулась, надела растянутую футболку и леггинсы, и вышла в тренажёрный зал. Инструктор — молодой парень с идеальным прессом и бесконечным терпением показал ей несколько упражнений и оставил на беговой дорожке. Она бежала и чувствовала, как пот смывает усталость, как мышцы просыпаются и страх уходит вместе с каждым выдохом.

Она почти забыла о Ксюше и о вчерашнем обыске. Почти.

— Ну что, деревенская, решила стать красивой? — раздался голос за спиной.

Света сбавила скорость и обернулась. У входа стояла Ксюша — в чёрном обтягивающем спортивном костюме, который сидел на ней как вторая кожа. Рядом с ней — две девушки: одна высокая, с ярко-рыжими волосами и чёрными губами, в таком же чёрном костюме, который, казалось, был куплен на распродаже в магазине спортивной одежды; другая — низенькая, кругленькая, с короткой стрижкой и серьгой в носу, тоже вся в чёрном, троица выглядела так, будто собиралась не в спортзал, а на похороны. Они смотрели на Свету с холодной, почти торжествующей улыбкой, как стая, которая окружила добычу.

— Я просто тренируюсь, — сказала Света, останавливая беговую дорожку. — Что вам нужно?

— Нам? — Ксюша усмехнулась и сделала шаг вперёд, сверкая глазами, как у кошки, которая нашла мышку. Девушки последовали за ней, как тени, и их чёрные костюмы сливались с полумраком зала, делая их похожими на три одинаковые фигуры из дешёвого триллера. — Мы хотим посмотреть, как ты стараешься. Как бегаешь. Как потеешь. Как пытаешься стать лучше. Только зачем? Всё равно ты здесь чужая. Колхозница.

— Мы знаем, кто ты, — сказала рыжая, и её голос был низким, почти мужским. — Ты — деревенская колдовка. Из тех, кто верит в берёзки и заговоры на молоко. Только мы тут другие.

— Мы — ковен, — подхватила коротко стриженая, — И мы не верим в сказки. Мы создаём свою реальность. И в нашей реальности тебе нет места.

— Ты думаешь, мы не знаем, что ты умеешь? — Ксюша подошла ближе, почти вплотную, и Света почувствовала запах дешёвого табака, который смешивался с запахом пота и резины. — Москва — не твоя деревня. Здесь другие законы. Другая сила. И твои деревенские фокусы здесь не работают.