Квантовая хтонь или студенческий билет в магию

Анна Безсонова

Квантовая хтонь или студенческий билет в магию

ПРЕДИСЛОВИЕ

Смоленская деревня пахнет мокрой землёй, прелой листвой и дымом из печной трубы. А еще осенними яблоками и бабушкиными пирогами. Этот запах Света знала с рождения — он был таким же родным, как голос бабушки, как скрип половиц в избе, как тихое мычание коров за огородом. Она выросла здесь, среди полей и лесов, где каждый куст, каждая травинка имели своё имя и своё значение.

В последний вечер перед отъездом в Москву Света сидела на крыльце и смотрела, как солнце садится за дальний лес. Бабушка вышла следом, неся в руках две кружки с горячим чаем из лесных трав. Она села рядом, тяжело опершись на перила, и долго молчала, глядя на закат.

— Ну что, внучка, — сказала она наконец, и голос её был тихим, но твёрдым. — Завтра уезжаешь. В Москву. В большой город.

— Да, бабушка, — Света взяла кружку, грея ладони. — Я всё решила. Хочу учиться. Хочу понять, почему мы делаем так, как делаем. Почему ты заговариваешь коров, почему печёшь каравай на Осенины, почему рябину над дверью вешаешь И ,если получится, найти этому научное объяснение.

Бабушка усмехнулась, но не зло — скорее с лёгкой горечью:

— Учёное объяснение, говоришь? А я тебе скажу, Светка: не всё нужно объяснять. Иное надо просто чувствовать. Как ветер чувствуешь, как воду в роднике. Ты вот вырастила в себе это чувство, а теперь хочешь разложить его по полочкам, как гербарий.

— Но я хочу, чтобы люди поняли, — Света повернулась к ней, чувствуя жар в груди. — Они называют это суевериями. Говорят, что мы тёмные, необразованные. А я знаю, что в этом есть правда. Ты же лечишь травами, когда врачи разводят руками. Ты же чувствуешь, когда гроза будет, за день. Это не просто так.

Бабушка помолчала. Потом протянула руку и сжала Светину ладонь — сухую, тёплую, но сильную.

— Слушай меня, — сказала она, и голос её стал ниже, почти шёпотом. — Я тебе сейчас скажу самое главное. Ты это запомни, Светка. Не на бумажку, не в телефон — а вот сюда, — она коснулась пальцем груди Светы, туда, где билось сердце. — Ты — из рода. Нашего, смоленского. Мы здесь жили и до татар, и до царей, и до советской власти. Мы всегда знали: земля — это не просто грязь, это мать. Вода — не просто жидкость, это жизнь. Огонь — не просто искра, это свет. А воздух — это дыхание предков. Ты это впитала с молоком, ты это чувствуешь каждой клеткой. Ты — хранительница.

Света почувствовала, как по спине пробежал холодок, а в груди разлилось тепло.

— Хранительница чего? — спросила она шёпотом.

— Хранительница памяти, — бабушка сжала её руку крепче. — Не книжной, не учёной — а живой. Той, которая передаётся через руки, через слова, через песни. Ты знаешь, когда сеять, когда жать, когда печь каравай, когда зажигать свечу. Ты знаешь, что рябина от сглаза, что крапива кровь чистит, а полынь — от лихорадки. Ты знаешь, что в Купальскую ночь нельзя спать, потому что нечисть гуляет. Ты знаешь, что в Осенины надо благодарить землю. Всё это — не суеверия, Светка. Это — наш язык. Язык, на котором мы разговариваем с миром.

— Но как же тогда найти этому объяснение? — Света чувствовала, как слёзы подступают к горлу. — Если я не смогу доказать это людям, они будут считать меня дурой. Деревенской необразованной дурой.

— А ты не доказывай, — усмехнулась бабушка. — Ты живи. Покажи им на деле. Пусть твоя жизнь будет доказательством. Пусть твои руки умеют и печь, и лечить, и беречь. Пусть твои слова имеют силу. И тогда они сами поймут. А если не поймут — их дело. Твоё дело — не потерять себя.

Она заглянула Свете в глаза, и Света увидела в них что-то древнее, бесконечное — как те леса, что тянутся за деревней до самого горизонта.

— Главное, внучка, — бабушка взяла её за подбородок, чуть приподняла лицо, — ничего не бойся. В Москве будет много чужого, много непонятного. Будут люди, которые будут смеяться, будут те, кто будут пытаться тебя сломать, переделать под себя. Но ты не ломайся. Ты помни: у тебя за спиной — все предки. Все, кто жил до тебя. Они с тобой. Они дают тебе силу. Ты не одна.

Света заплакала — тихо, беззвучно. Бабушка обняла её, прижала к своей груди, и в этом объятии было столько тепла, столько любви, что Света почувствовала себя маленькой девочкой, которая боится грозы и прячется под бабушкиным крылом.

— А мотанку ты возьми с собой, — сказала бабушка, когда Света перестала всхлипывать. — Я тебе её делала специально. В ней — моя рука, моё дыхание, моё благословение. Храни её. Она поможет тебе не забыть, кто ты. И она защитит тебя, когда будет трудно. Просто носи её с собой, под кофтой, у сердца. И да, ищи там СВОИХ, найти их там не просто, но духи места есть везде, найдешь...

Света кивнула, вытирая слёзы.

— Бабушка, а ты сама? Ты же останешься одна.

— Я не одна, — улыбнулась та. — У меня — дом, огород, корова, куры ну и соседи, будь они неладны! Они со мной каждый день. А ты — уезжай, учись. Возвращайся, когда будешь готова. И привози свои знания. Я буду ждать.

Они ещё долго сидели на крыльце, глядя, как темнеет небо, как зажигаются первые звёзды. Где-то далеко лаяла собака, и ветер шелестел листьями рябины, которую бабушка посадила ещё в Светино рождение.

Ночью Света лежала на старой кровати, смотрела в потолок и повторяла про себя бабушкины слова: «Помни, кто ты есть. Ничего не бойся. Не потеряй себя».

Она не знала, что ждёт её в Москве. Но знала — она не одна. У неё за спиной — целый род, целая земля, целая вера, которую нельзя уместить в учебники. И это давало ей силу.

Утром, когда она уезжала на попутке до города, бабушка стояла на крыльце и махала ей вслед. Света смотрела на маленькую фигурку, которая становилась всё меньше, и сжимала в кулаке заговорённую щепотку земли. Она знала: она вернётся. Но сначала — она должна найти свои ответы.

ГЛАВА 1. СТУДЕНТКА

Пахнет старыми книгами, дешёвыми духами и лёгким отчаянием. Московский этнографический факультет встретил её именно этим — тем особым, густым, чуть сладковатым воздухом, который бывает только в старых зданиях с историей. Света остановилась у массивных дверей с коваными ручками, напоминающими змеиные головы, и перевела дыхание. Она переехала из Смоленска, оставив позади общежитие педагогического института и теперь здесь, на Моховой, её ждала совсем другая жизнь — шумная, быстрая, чужая, и она боялась, что будет в ней лишней, как засохший цветок в пластиковом горшке. Но в рюкзаке лежала мотанка, переданная бабушкой «на счастье», маленькая льняная кукла с крестом вместо лица, хранившая тепло её рук. А в кармане куртки — заговорённая щепотка земли с родного огорода, такая же сухая и родная, как голос бабушки. С ними Света чувствовала себя не беззащитной, а скорее тайной воительницей: она приехала не просто учиться — она приехала понять, почему те простые, деревенские истины называют суевериями. Она хотела найти им научную основу. Перевести язык интуиции, язык трав и ветра, на язык фактов, формул и академических ссылок.

Смоленск остался позади, но бабушкины наставления звучали в ушах так же отчётливо: «Смотри, Светка, — говорила она, — Ты там, в Москве, учёная будешь. А я тебе одно скажу: ты и сама по себе— учёная. Ты же многое умеешь - и кровь дурную заговорить, и испуг у ребенка смыть, хворобу на нитку переложить да и другое там всяко разное. Найди там — как это работает. А то всё "суеверия, суеверия". Суеверия — это когда без веры, а у нас — вера. У нас — знание. Не спутай».

Света кивнула своим мыслям, чувствуя, как внутри поднимается тёплая волна решимости, и шагнула внутрь. Коридоры факультета оказались именно такими, как она представляла — высокими, с лепниной на потолках, покрытых пылью времени, и запахом старой бумаги и воска, который смешивался с лёгким ароматом духов, оставленных студентками. Никаких «евроремонтов» — всё подлинное, дышащее историей, как и должно быть в месте, где изучают прошлое. Она сразу полюбила это место — безоглядно, по-деревенски, всей душой. Осталось найти аудиторию 203 и доказать самой себе, что она здесь не случайно.

Она уже почти дошла до цели, когда из-за угла, словно из тревожного сна, вынырнула высокая фигура в длинном плаще, расшитом серебряными нитями, напоминающими паутину. Девушка двигалась с театральной медлительностью, будто не шла, а возглавляла траурную процессию. Её чёрное платье с люрексом переливалось в тусклом свете ламп, как змеиная чешуя. На шее у неё висело несколько амулетов: глаз Гора из дешёвого пластика, купленный в ларьке у метро, пентаграмма с Алиэкспресс, которая уже начала облупливаться, и какой-то африканский гри-гри, который она явно приобрела в лавке «Всё для магии», даже не удосужившись узнать, что это вообще такое. Вся её оккультная экипировка выглядела как результат бездумного шопинга по хештегам #магия #ведьма #сила — набор «Собери ведьму за 5000 рублей». За плечом у неё болталась огромная чёрная сумка, из которой торчала резная трость — явно не для опоры, а для устрашения.

Их взгляды встретились. Света почувствовала, как по спине пробежал холодок, хотя в коридоре было тепло — даже душно от старого отопления. Это было не испуг — скорее узнавание, как будто она наткнулась на невидимую стену, сотканную из сухого, колючего воздуха. От девушки в чёрном исходила беспокойная, жаркая энергия — слишком резкая для этого места, слишком нарочитая. Но при этом — странное дело — от неё исходила вполне реальная, почти осязаемая тёмная энергия, как будто сама Вселенная смеялась над её попытками и отзывалась на её путаные заклинания просто потому, что они были громкими и наглыми. Света почувствовала это сразу: лёгкий холодок, смешанный с запахом дешёвого ладана и палёного сахара. Она бы рассмеялась, но это ж неприлично.

Девушка тоже остановилась. Она прищурилась, чуть склонила голову набок, и на её губах заиграла лёгкая, насмешливая улыбка. Света поняла: та чувствует то же самое. Не словами — кожей, внутренним чутьём, которое не обманешь. Каждая поняла: перед ней — практик. Но какая — это ещё предстояло узнать.

— Новенькая? — спросила девушка, и голос её был низким, чуть с хрипотцой, как у человека, который много курит или много говорит шёпотом.

— Да, — ответила Света ровно, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Перевелась сегодня. Света.

— Ксюша, — кивнула та, поправляя тяжёлый кулон на груди. — А ты чего так смотришь? Словно привидение увидела. Или, может, душу мою почувствовала?

— Просто ты… необычно выглядишь, — вежливо сказала Света, стараясь не выдать удивления от такой прямоты. — Для этнографического.

— Этнография — это как раз про необычное, — парировала Ксюша, и её глаза блеснули в полумраке. — Я, знаешь ли, изучаю магические практики всех народов. Вуду, гримуары, шаманизм… А ты чем интересуешься? Или, может, кого-то уже ищешь?

— Славянской обрядностью, — ответила Света, чувствуя, как мотанка под кофтой чуть нагрелась, будто одобряя её слова. — Я родом из Смоленской деревни. У нас это не просто изучают — у нас это живёт. Дышит. Двигается вместе с солнцем.

Ксюша приподняла бровь, и её улыбка стала чуть шире — но не добрее.

— Ах, из самой глубинки? Практикующая, значит? — в её голосе послышалась ирония, но Света уловила и настороженность. — Ну, у каждой деревни — своя правда. Только моя правда шире. Я соединяю традиции. А вы, северяне, всё замыкаетесь на своих берёзках да соломенных чучелах. Какая скука…

— У каждой традиции — свой корень, — спокойно ответила Света, сжав в кармане заговорённую землю. — Если корни смешать, дерево не вырастет. Получится каша. Или, как говорят у нас, «в огороде бузина, а в Киеве дядька».

Ксюша усмехнулась, но в глазах мелькнула колючая искра — как от удара кремня о сталь.

— Увидим, чья каша вкуснее, — сказала она, поправила свой плащ, накинула капюшон на голову, отчего стала похожа на персонажа из готического романа, и, не прощаясь, скользнула мимо Светы в сторону аудитории, оставив за собой шлейф запаха полыни или табака.

Света проводила её взглядом, чувствуя, как внутри закипает странное предчувствие. Она уже поняла: эта встреча — не случайность. И впереди будет не просто учёба.

Она вошла в аудиторию за несколько минут до начала и села на второй ряд — так, чтобы видеть всех и не быть слишком заметной. Полукруглые ряды, портреты профессоров с серьёзными лицами, карты расселения народов, пожелтевшие от времени. Всё чинно, академично, с лёгким налётом торжественности. Света достала тетрадь, поправила мотанку под кофтой, успокаивая себя её теплом, и вздохнула.

Она покосилась на своё отражение в грязном стекле окна и мысленно поморщилась. Светлое платье, которое привезла из дома, выглядело слишком деревенским, волосы, собранные в небрежный пучок, казались неухоженными, а под глазами залегли тени от бессонной ночи. Вокруг неё сидели московские девушки — ухоженные, стильные, с идеальными маникюрами и лёгким макияжем, которые пахли дорогими духами и уверенностью. Света чувствовала себя белой вороной, и это было неприятно.

«Надо что-то менять», — подумала она, и в голове промелькнула мысль, которую она раньше не допускала.

Она вспомнила, как в коридоре восхищалась фигурой какой-то старшекурсницы: «Наверняка она в зал ходит, на правильном питании сидит, вот и выглядит как картинка». Света тогда не придала этому значения, но сейчас эта мысль в голове застряла , как заноза. Может быть, ей тоже стоит попробовать? Не для того, чтобы стать «как все», а чтобы стать лучшей версией себя.

Она решила: с завтрашнего дня она начнёт. И заодно пересмотрит свой гардероб.

Дверь снова открылась, и в аудиторию вошла Ксюша, словно чёрная молния, разрезавшая серый утренний свет. Она прошла через весь ряд, не оглядываясь, и села через два места от Светы, с шумом раскрыла свой «Гримуар папы Гонория» — книгу с потёртым переплётом, которую, судя по виду, скачали с торрента и распечатали на домашнем принтере, — и демонстративно положила на стол восковую фигурку, перемотанную красной нитью. Света покосилась на неё, но промолчала, чувствуя, как воздух между ними загустевает от напряжения. Напряжение между ними ощущалось физически, как духота перед грозой — когда воздух становится тяжёлым и трудно дышать.

Вошли другие студенты, зашумели, зашелестели конспектами, кто-то громко чихнул, кто-то засмеялся, разряжая обстановку. Ксюша взирала на всех с мрачным величием, Света — с вежливым спокойствием, но внутри у неё всё дрожало от волнения.

И тут вошёл Андрей Николаевич.

Он был молод — лет двадцать семь, не больше, с лёгкой небритостью, которая придавала ему немного небрежный, но привлекательный вид. Светлый свитер, неброские очки, волосы слегка взлохмачены — он выглядел как человек, который только что вышел из библиотеки и забыл причесаться. В руках — папка с бумагами и кружка с дымящимся чаем, от которого по аудитории поплыл аромат мяты и мёда. Он окинул аудиторию быстрым, но внимательным взглядом и улыбнулся — мягко, чуть иронично, как человек, который любит свою работу и знает, что делает.

— Доброе утро, — сказал он, ставя кружку на кафедру и поправляя очки. — Кто забыл, напомню - я ваш преподаватель, Андрей Николаевич. Сегодня у нас новая студентка, я правильно понимаю? — он посмотрел на Свету, и в его взгляде мелькнуло любопытство, смешанное с лёгкой теплотой.

— Светлана, — ответила она, чувствуя, как теплеют щёки от всеобщего внимания. — Перевелась из Смоленска.

— Прекрасно, — кивнул он, слегка задержав на ней взгляд, словно запоминая черты её лица. — Сразу видно — человек с живым интересом. А вы, Ксюша, я вижу, уже принесли свои… необычные материалы? — он перевёл взгляд на Ксюшу, и в голосе послышалась лёгкая, почти дружеская насмешка.

— Только самое лучшее, Андрей Николаевич, — ответила Ксюша, встряхнув гримуаром так, что из него выпала засохшая травинка. — Настоящие древние тексты. Не то что эти… современные пересказы.

— О, я вижу, — усмехнулся он, поднимая упавшую травинку и рассматривая её с любопытством. — Вы у нас коллекционер. Это похвально. Но, прошу вас, на семинаре всё же держитесь в рамках программы. Договорились?

Ксюша недовольно поджала губы, но кивнула, убирая травинку в карман. Андрей перевёл взгляд на Свету, и в нём снова промелькнула та же тёплая искра, от которой у неё на душе стало легче и светлее.

— Что ж, начнём. Сегодня у нас тема, которая, надеюсь, будет вам обеим особенно близка. Праздник осеннего равноденствия. — Он повернулся к доске и написал несколько названий мелом, который слегка крошился, оставляя белые следы на его пальцах. — Таусень, Овсень, Радогощь. У этого праздника много имён, в зависимости от местности. Но суть одна. Это один из четырёх главных солнечных праздников в году, наряду с Колядой, Масленицей и Купалой. И, Светлана, раз вы из тех мест, где обряды живы, что бы вы сказали о значении этого дня?

Света немного смешалась под взглядами всей аудитории, но собралась, чувствуя, как слова сами собой приходят на ум:

— У нас в деревне это называли просто — Осенины. День, когда заканчивается уборка урожая, когда земля устаёт и просит отдыха. Пекли каравай из муки нового урожая — пышный, золотистый, пахнущий солнцем и полем. Варили кашу и угощали всех, кто помогал в работах. На стол ставили яблоки, мёд, грибы, всё, что земля дала. А ещё пекли пироги — с капустой, чтобы деньги водились, с мясом — для силы, с ягодами — для любви. И обязательно украшали дом рябиной, её яркими гроздьями — чтобы зло не проникло, чтобы сглаз не пришёл. Бабушка говорила, что в этот день день и ночь равны, и надо успеть поблагодарить землю за урожай, пока тёмное время не наступило. А если не поблагодаришь — земля обидится, и на следующий год урожай будет скудным.

— Отлично, — Андрей одобрительно кивнул, и его глаза засияли интересом. — Именно так: благодарность и подготовка к зиме. Символы праздника — зерно, хлеб, каша. Всё, что дала земля. Это время подведения итогов, время, когда человек смотрит на свои дела и решает, правильно ли он жил. А вы, Ксюша? Ваш взгляд? Вы, кажется, тоже хотели добавить что-то из своих источников?

Ксюша откинулась на стуле, поигрывая кулоном с пентаграммой, и её глаза загорелись азартом:

— Я считаю, что это был ритуал умилостивления тёмных сил, — произнесла она с вызовом, и голос её звучал как у проповедника. — Равноденствие — момент, когда границы между мирами истончаются. Наши предки не просто благодарили — они боялись. Они чувствовали, что в этот день нечисть может выйти из своих углов и начать охоту. Поэтому и зажигали огонь в домах, и ходили на могилы предков, чтобы задобрить тех, кто уже ушёл. А ещё — хоронили муху. Девушки делали гробик из репы и закапывали его, чтобы быстрее выйти замуж. Это же явный отголосок жертвоприношения, обряда, который должен был откупиться от смерти!

— И это интересная версия, — Андрей улыбнулся обеим, и в его улыбке было искреннее удовольствие от спора. — Видите, как по-разному можно смотреть на одно явление. Светлана видит диалог с землёй и благодарность. Ксюша — защиту от тьмы и умилостивление предков. Наверное, в этом и есть суть этнографии — понять, почему у разных культур, и даже у разных деревень, разные ответы на одни и те же вопросы.

Он говорил легко, с живым интересом, и Света чувствовала, что он обращается не к аудитории вообще, а лично к ним двоим — и к ней, и к Ксюше. Как будто они были его любимыми ученицами, и он одинаково ценил их оба подхода. От этого на душе у Светы стало тепло и радостно, но она видела, как Ксюша сжала кулаки под столом — ревность уже начинала свою работу.

После пары Света собирала вещи, когда к ней подошла Ксюша. Она встала перед ней, загораживая свет из окна.

— Неплохо ты держалась, — сказала Ксюша с лёгкой усмешкой, но в голосе звучало напряжение. — Для деревенской.

— Спасибо, — Света улыбнулась, стараясь не показывать, что её раздражает этот тон. — Ты тоже… впечатляешь. Особенно с репой и мухами.

— Я знаю, — Ксюша поправила амулеты, и они звякнули . — Андрей Николаевич явно заинтригован. И мной, и тобой. Посмотрим, кому он отдаст предпочтение. Только не думай, что твои пироги и караваи его соблазнят.

Света лишь пожала плечами, чувствуя, как внутри поднимается спокойная уверенность:

— Это его выбор. А у меня другие цели.

Ксюша фыркнула, отвернулась и удалилась, оставив за собой шлейф чёрной ткани и запах сухих трав, который смешивался с привычным запахом старого здания. Света посмотрела ей вслед, и на душе у неё смешались тревога и решимость.

«Ну, бабушка, — мысленно сказала она, выходя в коридор, залитый тусклым светом осеннего дня, — первый день в столице. Похоже, я вляпалась во что-то серьёзное. Но я не отступлю».

Она направилась в библиотеку — искать ответы на вопросы, которые ещё не успела задать, чувствуя, как мотанка под кофтой становится всё теплее, словно давая ей обещание защиты и силы.

Глава 2

БИБЛИОТЕКА

Библиотека этнографического факультета находилась на третьем этаже, в самом конце длинного коридора с высокими окнами, сквозь которые лился тусклый, пыльный свет осеннего дня. Света шла по скрипучим половицам, которые жалобно стонали под её шагами, и чувствовала, как с каждой минутой её дыхание становится спокойнее. После утренней встречи с Ксюшей, после той первой лекции, где воздух между ними искрил от напряжения, внутри у неё всё ещё гулял лёгкий озноб, но теперь, среди книжных шкафов, которые уходили под самый потолок, он начинал уступать место тихому предвкушению, почти благоговению.

Она толкнула тяжёлую дубовую дверь, и та поддалась с лёгким, протяжным скрипом, словно приветствуя её. Библиотека оказалась именно такой, как ей мечталось: старый зал с высокими сводчатыми потолками, где лепнина на потолке изображала виноградные гроздья и античных муз, стрельчатыми окнами, вдоль которых стояли массивные столы с зелёными лампами, похожими на огромные светлячки. В воздухе висела особая тишина — та, что бывает только в местах, где столетиями хранят слова, где каждая книга дышит временем и памятью. Книги стояли плотными рядами, некоторые были настолько старыми, что их корешки рассыпались в пыль при малейшем прикосновении, и от них исходил тот самый запах — смесь пыли, бумаги и чуть уловимой сладости, которую Света обожала с детства.

Она перевела дух, чувствуя, как напряжение в плечах начинает отпускать, и направилась к столу библиотекаря. За ним сидела пожилая женщина в круглых очках с толстыми стёклами, которые делали её глаза похожими на глаза мудрой совы. Она сосредоточенно вязала что-то серое, бесконечное, и одновременно внимательно следила за входом — как сторожевой пёс, который не спит, даже когда кажется, что дремлет. На бейджике значилось: «Зинаида Петровна,старший библиотекарь, хранительница мудрости и порядка».

— Здравствуйте, — сказала Света, стараясь говорить тихо, как здесь было принято, чтобы не нарушить вековую тишину. — Я Светлана, первокурсница. Мне нужны материалы по славянской календарной обрядности, особенно по осенним праздникам.

Библиотекарь отложила вязание, сняла очки, протёрла их платком и внимательно посмотрела на Свету поверх оправы — взгляд у неё был цепкий и проницательный.

— Осенние праздники, говоришь, — голос у неё был низкий, чуть хрипловатый, как у человека, который много лет вдыхает книжную пыль. — Конкретнее. Что именно тебя интересует?

— Равноденствие, — быстро ответила Света. — Осенины. Таусень, Овсень, Радогощь. Обряды, ритуалы, символы. И ещё — практические аспекты. Как это работало в деревнях, как было связано с земледелием, с бытом, народное творчество, фольклор, чем больше-тем лучше.

Зинаида Петровна кивнула, и в этом кивке мелькнуло что-то похожее на одобрение — как будто Света прошла невидимый экзамен.

— Редко сейчас первокурсники приходят с такими запросами. Обычно им нужны готовые рефераты, скачанные из интернета— сказала она с лёгкой усмешкой. — А ты — конкретно, по делу, чувствуется, что из тех мест, где обряды ещё живы. Иди в третий зал, секция «Народная культура», шкафы сорок семь—пятьдесят два. Там есть сборники полевых записей, этнографические очерки российских губерний, работы Проппа, Рыбакова. Если нужно что-то более глубокое — спроси у меня, есть особый фонд, куда студентов обычно не пускают.

— Спасибо, — Света улыбнулась и уже повернулась уйти, но библиотекарь остановила её взглядом.

— Светлана, а ты сама откуда? Не из Москвы, сразу видно — по глазам и по тому, как говоришь.

— Из Смоленской области, — ответила Света, чувствуя, как от этого вопроса внутри разливается лёгкая ностальгия. — Из деревни.

Зинаида Петровна снова сняла очки и протёрла их платком, и в этом жесте было что-то узнающее, почти родное, неуловимое.