Лавинный сезон

— Кто учил?

— Рома.

Она не отпустила узел. Пальцы сами прошли по всем виткам, один за другим, и она ничего не нашла.

— Контрольную петлю сейчас не вяжут. Говорят, лишний материал.

— Лишний материал, — согласился Илья, — зато видно, если кто-то затянул неправильно. Он говорил, что узел должен проверять не тот, кто его вязал.

— Он много чего говорил.

— Да.

Она выпустила верёвку и отступила на шаг. Ветер дёрнул кромку карниза, и сверху пересыпался сухой снег.

— Перчатки.

— Что?

— Левую расстегните. Хочу видеть, как у вас держится.

Он помедлил ровно столько, чтобы это заметила только она.

— Держится нормально.

— Я не спрашивала, нормально ли. Я сказала: перчатку.

Илья подтянул манжету, показал ей запястье и ладонь у самой кромки и снова закрыл. Даша успела увидеть только пальцы, серые от графита, и ремешок часов поверх. Ничего больше.

— Идите, — сказала она. — Идите ровно, не оглядываясь. Я за вами.

— Хорошо.

Он ушёл по перилам вниз, и она услышала, как щёлкнул карабин на втором упоре, чисто, без заминки. Буран, стоявший у её ноги, дёрнул ухом, но с места не двинулся.

— Рядом, — сказала Даша псу и сама не поняла, зачем это сказала, ведь он и так стоял рядом.

Спускались быстро. К Белой Плите вышли около четырёх, когда солнце уже ушло за гребень и снег из белого стал серо-голубым. Олег всю дорогу вниз рассказывал, как они на прошлом месте работы «положили» цирк двумя зарядами по сорок килограммов, и это было красиво, Даш, ты бы видела. Даша отвечала односложно. Эльвира катилась молча, неожиданно ловко, в прокатных ботинках, и на последнем повороте догнала Дашу.

— У вас ухо красное, — сказала Даша. — Шапку на уши.

— Спасибо.

— Это не забота. Это протокол.

Плита лежала у подножия конуса, там, где снег переходил в первую, редкую лиственничную поросль. Серый гранит, не мрамор, как думали приезжие: Виктор Андреевич не позволил мрамор. Имя и две даты, высеченные глубоко, чтобы не стёрлись ветром. Сверху лежал свежий снег, и по краю его кто-то уже расчистил рукой. Не кто-то: Галина. Она ходила сюда по средам.

Даша остановилась на краю расчищенной площадки и воткнула лыжные палки.

Илья подъехал последним. Он встал на два шага позади, снял лыжи, воткнул их торцом в снег и стянул шапку. Просто стянул, без жеста. Волосы встали на морозе, он не стал их приглаживать.

Олег открыл было рот.

— Не надо, — сказала Даша.

Он закрыл. Эльвира, до этого смотревшая на гранит, перевела взгляд на Илью и смотрела на него дольше, чем на плиту. Буран подошёл к Илье, лёг на снег и положил морду ему на ботинок.

Прошла минута. Тишина, только где-то в лесу осыпался снег с ветки.

— Шапку наденьте, — сказала Даша. — Минус пятнадцать будет к вечеру.

— Сейчас.

— Не сейчас. Вы же простынете, а у вас завтра встреча с партнёрами.

— У меня каждый день встречи с партнёрами, — сказал Илья и надел шапку. — Спасибо, что напомнила.

Она не поправила его на «ты».

Вечером того же дня, когда Шаманка пропала в синих сумерках, на базе пахло печкой и мокрой шерстью. Все собаки были накормлены, в штабе горела лампа, Тимур за столом чертил на карте маршруты следующей недели и прихлёбывал остывший чай.

— Ну? — спросил он, не поднимая головы. — Показала? Как архитектор?

— Слой нашёл за минуту.

— Хорошо. А ты говорила, нечем заняться.

— Тимур.

— Молчу.

Он допил чай, натянул шапку набок и вышел: вечерний объезд дороги был на нём.

Она сняла куртку, повесила рядом с красной лопатой на гвозде у двери и открыла нижний ящик стола, где с прошлой зимы лежала папка для траурного стенда. Восемнадцатое января приближалось, как приближался каждый год: сперва тихо, потом без передышки. Для стенда нужны были фотографии, и Галина просила не брать ту, где Рома в парадной форме. «Возьми, где смеётся».

Фотографий было много. Рома на соревнованиях, Рома с ледорубом, Рома с соседским щенком на плече. И одна, на обороте которой чьим-то синим фломастером, чужим почерком, было написано: «18.01.19, утро». Её распечатали потом, из чьего-то телефона, цвета пошли в зелень.

База, ограда вольера. Утро, ещё синее. Четверо у забора: Рома в центре, куртка нараспашку, смеётся, хоть и щурится. Серёга и Лёха по бокам, оба с красными мальчишескими лицами. Чуть левее, с краю, Илья в чужой куртке на два размера больше, и смотрит не в кадр, а мимо, на гору.

Она положила фотографию под лампу и стала рассматривать лыжи. Они стояли у ограды, воткнутые в сугроб носками вверх, ряд за рядом. Она посчитала. Потом посчитала ещё раз.

Пять пар.

Людей на фотографии четверо. Пять пар лыж.

Пятая пара стояла чуть в стороне от остальных, одиноко, и на ней налип снег гуще, чем на других, как будто их поставили раньше или забыли вовсе. Тёмные крепления, потёртые. Даша наклонилась к самой бумаге и не смогла понять про них ничего больше.

Она отодвинулась и потёрла глаза. Ромина запасная, конечно. Он всегда возил с собой две пары: тяжёлые для глубокого снега, лёгкие для наста. Смеялся, что «одна пара лыж — это одна жизнь, а надо иметь запасную». Он и в машину их кидал вдвоём, и на базе ставил рядом. Конечно. Что же ещё.

Она взяла синий маркер, чтобы отметить фотографию для стенда.

В рации на столе щёлкнуло, потом зашипело, и голос Тимура, не из штаба, а откуда-то снаружи, с ветром и гулом мотора, сказал совершенно без шуток:

— Скала, Скала, я «Топор». Сход на Лисьем повороте. Машина под завалом. Все в ружьё.

Даша была уже у двери, когда на краю стола качнулась и упала чашка, забытая Тимуром.

Глава 6. Лисий поворот

Ночь на двадцатое декабря. Фотография осталась под лампой. Даша на ходу смахнула её в ящик и задвинула коленом, маркер сунула в карман. Куртка висела на гвозде рядом с красной лопатой. Даша сорвала её, лопата качнулась и стукнула о стену, будто кто-то постучал изнутри.

На крыльце морозом ударило в лицо. Двадцать четыре ниже, воздух сухой, как стекло, ноздри слиплись с первого вдоха. Третьи сутки снег шёл не переставая, и теперь в свете фонаря над крыльцом висела одна колючая пыль. Дворник уже не чистил, он стоял у ворот с лопатой и ждал, что скажут.

Буран ждал у сетки вольера. Не лаял. Он знал, что такое «в ружьё», по хлопку двери, по запаху куртки, по шагам, которые стали короче и злее. Даша откинула щеколду.

— Рядом. В машину.

Из радиорубки доносился голос Палыча. Он сидел, придвинув микрофон обеими руками, чтобы не трясло, и говорил не в эфир, а станции:

— Ну не шипи, железка, ну не сегодня тебе шипеть. Дашенька, ты? Вахтовка заказчика, шестеро со смены. Плита с северного отрога, дорогу закрыло метров на сорок, машину снесло на откос. Тимур уже там, первым. Принял, жди… Галине Сергеевне я позвонил, амбулаторная выехала.

— Маячки у них были?

— Откуда, Дашенька? Буровики. Они не катаются, они бурят.

— Значит, щупы и собака, — сказала Даша. — Дай мне Орла.

— Орёл-1 едет. Уже. Он Урал выгнал, пока я рот открывал.

Урал стоял во дворе с работающим двигателем, выхлоп стелился по снегу белой полосой. Виктор Андреевич сидел за рулём в тулупе поверх формы, на щеках седая щетина, глаза выцветшие и ясные. Левую руку он держал на колене.

— Расчёт на конус, — сказал он, не дожидаясь вопроса. — Двенадцать человек, четыре щупа на каждого, два генератора, свет на штативах. Лёгкие сани и кислород с собой. Тимур даст границы по месту.

— Вы со мной?

— Я на повороте. В штабе. — Он кивнул на кузов, где у задней стенки был закреплён стол с рацией. — Выше дороги я не пойду. Ты знаешь.

— Знаю, — сказала Даша. — Колено.

Он посмотрел на неё одним коротким взглядом и включил передачу.

Лисий поворот брали в два приёма: сперва ущелье, где машина шла юзом по накатанной колее, потом серпантин, где слева уходила вниз чёрная щель и стоял обрывной туман. На двадцать втором километре дорога кончалась. Там, где вчера был асфальт под снегом, теперь поднималась серая стена с торчащими глыбами спрессованного снега. По ней уже шёл свет: два генератора рычали по краям, штативы бросали белые конусы на склон, и в этих конусах двигались фигуры в красных куртках.

Тимур встретил её у края завала. Шапка сбита набок, лицо чёрное от мороза, брови в инее.

— Плита сорок на восемьдесят, толщина по срезу до трёх метров. Вахтовку прижало к откосу правым боком, кабина цела. В салоне пятеро, водитель среди них, мы пробились через крышу. Двое сидят, трое лежат, но живые. Шестой был снаружи: курил на подножке, когда пошло.

— Курил на подножке, — повторила Даша. — Давно?

— Лавина в двадцать два двадцать, по словам пострадавших. Сейчас двадцать три десять. — Тимур дёрнул подбородком в сторону склона. — Нас здесь двенадцать. Верхний наблюдатель стоит на гребне, если что, даёт три свистка.

— Хорошо.

Она отстегнула поводок. Буран уже перебирал лапами, шерсть на загривке встала.

— Ищи.

Он пошёл по завалу, как идут по натянутому канату: нос опущен, хвост ровно, лапы вязли по грудь и выдёргивались. Даша шла сзади по следу и каждые десять метров разворачивалась проверить цепь. Спасатели стояли в линию, щуп в правой руке, левая на плече соседа: «шаг — щуп, шаг — щуп». Звук штанг о лёд был сухой и неприятный, как скребок по кастрюле.

Первых троих вытащили до полуночи. Четвёртого и пятого достали из-под сорванной крыши, они стучали сами, голоса у них были сорванные, слов не разобрать. Галина Сергеевна приехала на амбулаторной «буханке» и сразу пошла по цепочке с сумкой. На ходу кивнула Даше без слов. Тимур вёл счёт по головам, и когда на списке стало пять, а на бумаге шесть, он замолчал и перестал шутить, даже по привычке.

Буран работал у дальнего края, ближе к откосу. Он топтался, возвращался, нюхал, снова уходил. Ветер шёл вниз по склону, и Даша видела, что он берёт запах не прямо, а кругом, по дуге. Он знал: человек глубоко.

Свет фар сзади дрогнул в стене снежной пыли и погас. Даша обернулась.

Внизу, на дороге, у Урала, стоял чёрный внедорожник, севший правыми колёсами в наметённый на обочине вал. Он, видимо, пытался развернуться и увяз. Из машины вылезла Эльвира Горская в длинном светлом пальто, на каблуках. Вылезла, посмотрела на склон, на огни, на своё пальто, и осталась стоять у открытой дверцы. Рядом с ней оказался Илья. Он шёл вверх по обочине, оскальзываясь на целине, и остановился у края завала, где кончалась натянутая лента.

Даша спустилась к нему.

— Назад. Это оцепление.

— Мы ехали в Усть-Кайрык, — сказал Илья. — Дорога закрыта?

— Дорога закрыта. Вы видите.

— Сколько осталось?

— Один.

— Под чем?

Она не стала отвечать. Буран у дальнего края подал голос: низкий, хриплый лай, который она знала лучше собственного. Потом раскоп: лапы бросали снег назад, как лопасти. Даша повернулась к цепи.

— Нашёл! Щупы сюда! Тимур, сигнал!

Двое бросились на лай. Щуп вошёл в снег по рукоять, и ещё на тридцать сантиметров, и упёрся во что-то мягкое. Спасатель крикнул: «Есть!» На щупе остался кусочек оранжевой ткани.

— Лопаты! — крикнула Даша. — Два метра с лишним, нужна линия!

Лопат на склоне не хватало. Четыре сломались ещё на уплотнённой корке у вахтовки, остальные были заняты. Она увидела, как Илья быстро, без позволения, шагнул к сложенному у Урала штабелю, выдернул самую короткую, из тех, что держат на запас, и пошёл на лай.

— Кто вас звал? — сказала Даша ему в спину.

Он остановился. Лица она не видела, только плечи в тёмном пальто и тонкую шею над воротником.

— Ты же сама сказала: один остался.

Она хотела сказать «нельзя». Слово было готово. Но лай Бурана рвался уже без передышки, а время шло, и снег набивался в рот тому, кто лежал там, внизу.

— Встанете в линию, — сказала Даша. — Между Тимуром и мной. Что я скажу, то и делаете. Молча.

Яму копали ступенями, вниз по склону, чтобы выброшенный снег не падал обратно. Двое спереди, двое сзади, снег по цепочке назад. Тимур стоял справа, Даша слева, Илья между ними. Лопата в его руках сперва шла неровно, он слишком глубоко вгонял её в плотный слежавшийся снег, как вгоняют в землю на даче. Даша смотрела краем глаза.

— Лопату вдоль склона, не вглубь! — крикнула она. — Ты колодец роешь? Снег кидай вниз, не себе под ноги! Кто тебя учил?

— Ты, — сказал Илья. — И Роман.

Он сказал это ровно, не повернув головы, и лопата пошла вдоль склона, чисто и экономно, как будто она всегда так ходила. Имя брата вошло под рёбра, и боль пришла не сразу. Рядом выругался Тимур, и она не поняла, ей он или снегу.

— Копай, — сказала Даша.

Они прошли метр. Потом ещё. Мороз прихватил щёки, на ресницах нарос лёд, и она слизывала его языком, не отрываясь от снега. Буран метался на краю ямы, скулил и снова лаял. Подо льдом появилась тёмная полоса, потом оранжевый воротник с серебристой лентой.

— Руками! — сказала Даша. — Теперь руками, лопатами не трогать!

Она легла на живот на краю ямы и пошла вниз по плечам. Плечо, затылок, шапка-ушанка, набитая белым. Лицо под снегом, ниже. Тимур держал её за пояс. Рядом лёг Илья, на другой бок от неё, и вытянул руку вглубь.

Он стянул перчатку зубами и сунул её за пазуху. Голыми пальцами провёл по снегу, нащупал подбородок, потом губы. Согнул пальцы крючком и вычистил изо рта плотный снежный ком.

— Рот забит, — сказал он. — Нос тоже. Лёд на губах. Он не дышит.

— Тащим. Тимур, сани!

Человека вытянули из ямы за подмышки и, не давая упасть, перекатили на пластиковые сани. Лицо у него было серое, рот приоткрыт, на ресницах иней. Даша наклонилась. Дыхания не было, под пальцами на шее не было и пульса, только холод.

— Галина Сергеевна!

Галина уже бежала с дефибриллятором. Платок съехал, седые пряди прилипли к мокрому лбу. Она рухнула на колени рядом с санями, рванула молнию на куртке, налепила электроды.

— Не трогайте его. Анализирую… Разряд не рекомендован. Продолжайте массаж.

— Я, — сказала Даша.

— Я, — сказал Илья.

Они сказали одновременно. Даша глянула на него, потом на лежащего.

— Тридцать на два. Ты давишь, я дую. Меняемся через две минуты. Не сбивайся со счёта.

— Не собьюсь.

Он встал на колени, сложил ладони на груди бурильщика. Грудина подалась с хрустом, который она слышала десятки раз и к которому не привыкла. Илья считал вслух, тихо, но так ровно, что счёт держал и её дыхание:

— Раз, два, три, четыре…

Она сделала два вдоха в ледяной рот, на губах остался вкус железа и снега. Потом снова: «Раз, два…» Через две минуты поменялись. У Даши заныли плечи, но Илья шёл всё в том же темпе, как метроном. Над ними натужно рычали генераторы, цепь вокруг ждала, не уходила, и никто не шутил.

На пятнадцатой минуте Галина проверила пульс и покачала головой. На двадцатой — снова анализ, снова «разряд не рекомендован». Тимур принёс термоодеяло и накрыл ноги. Буран лёг на снег у самых саней и положил морду на лапы, подальше от рук, и не отвернулся.

— Фамилия на куртке? — спросила Галина, не отрываясь от шеи.

— Гимаев, — сказал Тимур.

— Гимаев! — крикнула Галина. — Слышишь? Рашид? Ну давай, давай, Гимаев!

Илья сменился на очередной двухминутке, и в паузе, пока Даша давила, он приложил голые пальцы к сонной артерии. Левую руку он поднёс к лампе, придвинутой на штативе, и Даша на секунду увидела её.

Безымянный и мизинец были другого цвета. Не белые и не красные, а восковые, с мёртвым блеском, как у кожи, которая когда-то сошла и выросла заново. Ногтей почти не было, остались две бугристые пластинки. Выше, на костяшках, тянулись рубцы. Это не от чертёжной доски и не от сигареты. Она видела такие на руках старых спасателей, которые зимой девяносто седьмого ночевали в снежных ямах.

— Давно? — спросила она, не прерывая счёта.

— Давно, — сказал Илья.

Больше он ничего не сказал. Он положил пальцы на шею Гимаева, и вдруг они застыли.

— Подожди. — Он прижал сильнее. — Галина Сергеевна.

Галина метнулась рукой. Подержала. Подвинула электроды.

— Есть, — сказала она. — Есть пульс. Слабый, но есть. Дышит. Господи. Тридцать четыре минуты. Дышит.

Бурильщик закашлялся. Кашель вышел хриплый, с хлюпаньем, изо рта пошла розовая пена вместе со снегом. Его повернули на бок, и он начал хватать воздух, как рыба, жадно и неровно. Тимур что-то бормотал на алтайском, кажется благодарил кого-то. Цепь за их спинами начала расходиться: кто-то хлопнул соседа по плечу, кто-то засмеялся без причины и осёкся.

Даша поднялась на ноги, и ноги не сразу её послушались.

Она посмотрела на левую руку Ильи. Он уже натягивал перчатку и не сумел застегнуть липучку: пальцы не слушались.

Значит, он действительно был спасателем. Был там, на склоне, в январе. Был не только человеком, который повёл. Он копал.

Она не знала, что с этим делать.

Гимаева унесли в «буханку». Галина осталась с ним, захлопнув дверцу, и через стекло было видно, как она держит кислородную маску обеими руками. Остальных пятерых уложили в дежурный автобус отряда, подогнанный к краю завала, и повезли в амбулаторию. Дорогу расчистят к утру, тогда уже в Усть-Кайрык, в больницу, всех сразу.

К Уралу Даша вернулась в третьем часу ночи. Мороз стал злее, градусник на стойке показывал минус двадцать шесть. Тимур сидел на подножке и пил чай из термоса, держа крышку обеими руками, чтобы не расплескать. Пальцы у него дрожали.

— Шестеро, — сказал он. — Шесть из шести. Слушай, ты мне объясни: так бывает?

— Бывает. Раз в пять лет.

— Тогда я хочу, чтобы у нас было каждый пятый год по такому.

— Тимур.

— Всё, молчу.

Она подошла к кабине. Виктор Андреевич стоял у открытой дверцы, в свете салонной лампы его лицо казалось вырезанным из серой бумаги. Рация на столе в кузове потрескивала. Он слушал её с закрытыми глазами, левая рука дрожала на ободе дверцы, и он перехватил её правой, как перехватывают чужую.

— Докладываю, — сказала Даша. — Шесть из шести. Гимаев тридцать четыре минуты, пульс восстановлен. Остальные в амбулатории.

— Слышал, — сказал отец. — Хорошо отработали. Собаку отметь.

— Отмечу.

Со склона спускался Илья. Он нёс лопату на плече, как носят после работы, и шёл медленно, разминая левую руку. Эльвира ждала внизу, в пальто, заметенном до колен, и Даша только сейчас сообразила, что она ждала всё это время: молча, не жалуясь, не уходя в тёплую машину. Он обошёл Урал и остановился в трёх шагах от Виктора Андреевича, чтобы положить лопату на штабель.

— Корнеев, — сказал отец.

Илья поднял голову.

— Отойди от места работ.

Голос был ровный, командирский. Тот самый, с каким он по утрам читал вслух правило со стены. Илья положил лопату, выпрямился и отступил на два шага назад, ровно на два, не больше.

И тогда отец кивнул.

Тихо, коротко, подбородком вниз, и мгновенно вверх. Так кивают должнику. Даша видела кивок, но не понимала его. Илья принял его молча и пошёл к машине Эльвиры.

Даша стояла у борта Урала с погасшим фонарём в руке и смотрела то на отца, то на удаляющуюся спину в тёмном пальто. Она знала каждую складку на отцовской щеке. Она не знала, за что Виктор Ланской, начальник отряда, кивает человеку, который восемь лет назад повёл ребят на склон.

Левая рука отца всё ещё дрожала на дверце. Он не прятал её.

Глава 7. Тридцать первое

Зимина приехала на планёрку к десяти, хотя планёрки в отряде всегда были в восемь. Она вошла в штаб в светлом пальто, которое здесь, на ул. Горной, смотрелось как чистая скатерть на оружейном столе. Очки на цепочке покачивались у груди. В руках была папка с резинкой.

Четырнадцать человек сидели на лавках вдоль стен. Печка в углу гудела, пахло мокрой шерстью и кофе из общего термоса. Над столом висела табличка, которую не снимали с девяносто восьмого: «Ведущий отвечает за группу». Зимина встала под ней и сняла резинку с папки.

— Я не буду тянуть, — сказала она. — Вы все, конечно, слышали. Но лучше от меня, чем из коридора.

Она читала ровно, без интонаций, как читают чужой текст. Постановление районной администрации. Реорганизация. С первого января две тысячи двадцать восьмого года отряд «Ак-Тал» включается в состав районной спасательной службы с базой в Усть-Кайрыке. Штат — шесть единиц. Служебные собаки передаются по решению службы.

— Передаются, — повторил Тимур. — Как мебель.

— Тимур, — сказал отец.

— Молчу, Виктор Андреевич.

Отец сидел во главе стола и смотрел на столешницу. Левая рука лежала под правой. Когда Зимина закончила, он поднял глаза и сказал: «Ясно. Вопросы — по службе», и никто ничего не спросил. Только Палыч кашлянул в углу и зашуршал фантиком от леденца.

Даша встала.

— До Усть-Кайрыка девяносто четыре километра, и Лисий поворот посередине. В метель дорогу закрывают. Как новая служба туда доберётся?

— Предусмотрен выездной пост, — сказала Зимина.

— Пост будет на той стороне завала. Мы вытащили шестерых потому, что стояли на этой.

— Дарья Викторовна, мы обсудим отдельно.

— Обсудим, — сказала Даша и села.

В коридоре Зимина догнала её у вольера. Буран поднялся ей навстречу, ткнулся носом в ладонь Даши и лёг обратно, повернувшись спиной к чужой. Зимина сделала вид, что не заметила.

— Я хочу, чтобы вы поняли, — сказала она тише. — Курорт — это двести рабочих мест. Это бюджет, из которого платят и вашим ставкам. Я не прошу вас подписывать то, что нельзя. Я прошу не рубить сплеча. Давайте без крайностей.

— Склон не торгуется.

— А вы?

Даша посмотрела на собаку. Буран положил морду на лапы и прикрыл глаза.

— Шестого достал Корнеев, — сказала она. — Бурильщика, тридцать четыре минуты. Я стояла в трёх шагах и ничего ему не сказала. Это вам зачем?

— Мне незачем. — Зимина поправила очки на цепочке. — Но в посёлке говорят. И я хотела услышать от вас.

— Теперь услышали.

— Вы не рады.

— А должна?

Зимина не ответила. Она ушла по коридору, и каблуки стучали по линолеуму ровно, будто она заранее решила, что разговор прошёл хорошо.

К четырём штаб превратился в праздничный зал. Тимур притащил из дома две раскладные столешницы, его сестра Айгуль поставила на них четыре огромных блюда с мясом и пирогами. На шкафу с картами стояла ёлка из пихтовых лап, воткнутых в ведро с песком, и на ней висели карабины вместо шаров. Кто-то прицепил сверху фонарь-налобник, и он горел зелёным.

Тарасов приехал в половине пятого, с двумя помощниками и ящиком. Он снял шапку на пороге, и седые волосы лежали ровно, как будто он не шёл по морозу двадцать метров. Он пожал руку каждому. Даше досталась рука крепкая и тёплая.

— Дарья Викторовна. С наступающим. Я слышал про Лисий поворот. Горжусь, что вы у нас в команде.

— Я не в вашей команде.

— Значит, мы в вашей. — Он улыбнулся. — Так даже лучше.

Он встал у стола, поднял стакан с морсом. Ящик стоял у его ног.

— Друзья. Я не люблю длинных речей. Скажу так: вы спасли шестерых в минус двадцать четыре. Это не «оптимизируется». Это не сокращается. Я хочу, чтобы эти люди работали в нормальных условиях. — Он кивнул помощнику, тот открыл ящик. — Двенадцать радиостанций нового образца. Цифровые, защищённые, с датчиком положения. А с весны будет база. Настоящая, с ратраком и вертолётной площадкой. Я обещаю вам большую жизнь.

Захлопали. Тимур присвистнул. Олег Сомов, в куртке службы безопасности курорта, стоял у двери с таким видом, как будто это была его заслуга.

Отец взял радиостанцию. Повертел в руках, нажал на тангенту, послушал, как пискнуло в динамике. Лицо у него было такое, с каким берут подарок, о котором знают, что он оплачен.