Лавинный сезон

— Георгий Палыч, доброе утро.

— А, Дашенька. — Он развернулся на крутящемся стуле, достал из кармана мятный леденец и тут же положил обратно, потому что кашлянул. — Кхе. Вот, смотри, ретранслятор опять хромает. Седловина отвечает через раз. Я ей говорю: «Седловина, как слышишь?» А она мне: «Фшшш…» Баба.

— Станция?

— А кто ж ещё. — Он повернулся к пульту и ткнул пальцем в тумблер. — Данные я тебе скинул. Минус двадцать три на гребне ночью, ветер юго-западный, шесть, порывы до двенадцати. Новый снег — тридцать восемь на посту, на склоне, думаю, больше. Ветер таскает.

Даша встала рядом, облокотилась на край стола и посмотрела на столбцы цифр. Они были аккуратные, выписанные от руки, с карандашными пометками на полях.

— Анемометр?

— Анемометр замерз в третий раз. Я писал в заявке. — Он закашлялся, дольше, чем требовалось. — Кхе. Писал. Сказали — потерпим.

— Потерпим до чего?

— До весны, видимо. — Палыч снова достал леденец и на этот раз развернул. — У нас всё терпим. Станцию терпим, ретранслятор терпим, бюджет терпим. Дашенька, я тут тридцать лет сижу, и всё как-то держится, а почему держится — не пойму.

— Значит, поеду я. С Тимуром.

— И правильно. — Он засунул леденец за щёку. — Только ты там смотри. Седловина — место такое. Там ветер ходит по-своему. Виктор Андреевич знает. Раньше любил там стоять. Часами. Говорил, оттуда всю Шаманку видно.

— И правда видно.

— Видно. — Палыч снова повернулся к пульту, дёрнул шнур, погладил рацию по боку. — Ну, вот же ж железка. Давай, родная, не подведи.

Даша посмотрела на его руки. Они лежали на пульте, большие, сухие, с распухшими суставами. Он держал их так, что дрожь терялась.

— Палыч.

— А?

— Ты с вечера не домой, что ли? Телогрейка вчерашняя.

— А мне там что делать? — Он хмыкнул. — Домой, в пустую квартиру, чтобы телевизор слушать? Здесь хоть кто-то шипит.

В окне за его спиной мелькнула серая «Тойота» с краевыми номерами. Она плавно прошла мимо вольера, развернулась на площадке перед штабом и встала носом к крыльцу.

— Приехали, — сказал Палыч, не оборачиваясь. — Красиво подъехали. Без пробуксовки. Это не наши.

Тарасов вошёл первым, придержал дверь для женщины и сам снял шапку, прежде чем переступить порог. Седина у него была ровная, благородная, лицо открытое, голос такой, что хотелось слушать, даже если он говорил о погоде. Пальто тёмное, ботинки на хорошей подошве, именно такие, какие надевают, когда знают, что по снегу придётся ходить недолго.

— Дарья Викторовна. — Он протянул руку. Рукопожатие было крепкое, сухое, без лишней задержки. — Вчера не было времени поздороваться как следует. Арсений Вадимович.

— Здравствуйте.

— А это Эльвира Горская, руководитель проекта. Она отвечает за график, а график, как известно, отвечает за всё.

Эльвира кивнула. Пальто на ней было серое, прямое, без единой складки. Гладкие волосы лежали так, будто их никогда не касался ветер. Она положила на стол папку, не открывая, и осталась стоять.

Они сели в кабинете отца, потому что в штабе было людно. Виктор Андреевич отсутствовал, на столе остался его стакан с остывшим чаем и стопка бумаг, сложенная ровной стопкой. Даша села не на его место, а сбоку. Тарасов, не колеблясь, сел напротив, как садятся на переговорах.

— Мы подготовили график, — сказала Эльвира. Голос у неё был ровный, без интонаций. Она открыла папку и повернула её к Даше. — Подача заключения — пятнадцатое марта. Это жёсткая дата. Дальше по соглашению с республикой участок уходит в резерв.

— Я знаю дату.

— Замечательно. В графике — три шурфа до Нового года, четыре в январе, три в феврале и итоговый в начале марта. Тесты CT и ECT на каждом.

— Шурфы раз в десять дней, — сказала Даша. — Это не три до Нового года, а по графику каждые десять дней, начиная с четвёртого декабря. И не три в феврале, а три плюс контрольный после любого значимого изменения погоды. Тесты CT, ECT и PST на каждом шурфе, не выборочно. Данные Седловины — ежедневно, без пропусков. Если пост замёрзнет, пишу в протокол, что данных нет.

Тарасов слушал, чуть склонив голову, и кивал в такт.

— Всё записано, Эльвира?

— Записываю.

— И взрывные работы, — продолжила Даша. — Никаких. До моих данных, то есть до пятнадцатого марта. Ни пробных, ни демонстрационных, ни «для проверки». Если на склоне кто-то хлопнет зарядом без моего допуска, я снимаю подпись, и вы ищете нового лавинщика.

— Разумеется, — сказал Тарасов. — Мы не самоубийцы.

Эльвира подняла глаза от блокнота и посмотрела на Дашу прямым, спокойным взглядом, в котором не было ничего: ни вызова, ни одобрения.

— В договоре пункт 4.3, — сказала она. — Взрывные работы проводятся по согласованию со службой безопасности курорта. Служба безопасности подчиняется Сомову.

— Я знаю, кому она подчиняется.

— Тогда вы знаете, что он будет настаивать.

— Пусть настаивает. — Даша закрыла папку. — Склон не торгуется.

— Дарья Викторовна. — Тарасов сложил руки на колене и улыбнулся так, как улыбаются людям, с которыми собираются работать долго. — Я хочу, чтобы вы поняли одну вещь. Мы не враги. Мы готовы идти вам навстречу в каждом вопросе, который касается безопасности. Это моё слово.

— Хорошо.

— А я, со своей стороны, хотел бы поговорить об отряде. — Он перевёл взгляд на окно, за которым Тимур вёл по двору Лайму, и лицо его смягчилось. — Вы прекрасные люди. Четырнадцать ставок на семьсот человек, три собаки, база, которую строили при Брежневе. Я ходил по вашим коридорам и думал: как они это выдерживают?

— Выдерживаем.

— Вижу. Но выдерживать можно по-разному. Курорт готов построить для отряда новую базу. Там же, на Горной, или у нижней станции, как вам удобнее. Гараж на четыре машины, кинологический комплекс с тёплыми вольерами, учебный класс. Ратрак, ваш собственный, на балансе, без аренды. И вертолётная площадка, потому что без неё, простите, это не спасательная служба, а добровольная дружина.

Он говорил просто, без нажима. Даша слушала и держала лицо. Каждое слово было про отряд. В отряде было две машины, обе старше её самой на четыре года. Единственный ратрак принадлежал району, и его отбирали каждое лето под нужды дорожников.

— Это очень щедро, — сказала она.

— Это не щедро. Это справедливо. — Тарасов чуть подался вперёд. — Курорт на семьсот человек посёлка привезёт двадцать тысяч гостей в год. Вам нужна служба, которая справится. Мы хотим, чтобы это были вы.

— Склоны не слушают графиков, Арсений Вадимович.

— Склоны слушают деньги, Дарья Викторовна, — ответил он мягко, почти с сочувствием. — Просто не сразу. Лет тридцать назад их не слушали, потому что денег не было. А сейчас появились. Знаете, что мне говорили, когда я начинал? Что Шаманку не укротить. Что это красивая, но злая гора. Красивый склон — это вызов. Не угроза, а вызов. Всё решается инженерией и вниманием к деталям. Вы же сами знаете, как обходятся с лавиноопасными зонами в Альпах.

— В Альпах не живут на конусе выноса.

— В Альпах и снег другой. — Он улыбнулся шире. — Я понимаю вашу осторожность. И уважаю её. Но подумайте вот о чём. Вы же знаете, что вашему отряду так или иначе придётся меняться. Район не будет содержать четырнадцать ставок вечно.

Эльвира перестала писать.

— Что значит «не будет содержать»? — спросила Даша.

Тарасов посмотрел на неё с вежливым удивлением.

— Вам не говорили? С первого января двадцать восьмого года район планирует оптимизацию. Штат сводится к дежурному пункту, остальное, предположительно, передаётся частным операторам. Курорт готов принять на работу всех, кто захочет. Но, разумеется, не бесплатно и не в прежнем статусе. Я думал, Лидия Аркадьевна вас уже предупредила.

— Нет.

— Мне жаль, что это прозвучало от меня. — Он сказал это искренне, как человек, который поступил некрасиво и знает об этом. — Но, возможно, так даже лучше.

Он не нажимал и не угрожал. Просто положил это на стол между ними, как кладут ключи.

Даша встала. Стул проскрипел по линолеуму.

— Мне нужно проверить дежурный график, — сказала она. — Эльвира Андреевна…

— Валерьевна.

— Эльвира Валерьевна. Я пришлю вам протокол по шурфам сегодня до шести.

Отец стоял в штабе под табличкой «Ведущий отвечает за группу» и разглядывал дверной косяк, словно прикидывал, ровно ли он повешен. Правую руку он положил на стену, левую убрал в карман.

— Проводила? — спросил он.

— Ещё нет. Они в кабинете. — Она остановилась в двух шагах. — Пап. Ты знал про двадцать восьмой?

Он не вздрогнул и не отвёл глаз. Он просто смотрел на неё.

— Дежурство по базе у тебя в одиннадцать, — сказал он. — Васильева заменишь, у него ребёнок болеет.

— Пап.

— Колено к снегу ноет. Весь день будет. — Он оттолкнулся ладонью от стены и пошёл к выходу, ставя ногу ровно, как по линейке. — Ты там не торопись. Они гости, пускай посидят.

Красная лопата стояла в углу между шкафом и вешалкой. Отец прошёл мимо неё, не задев, и дверь на крыльцо закрылась за ним со стуком.

Даша осталась у стола. Из кабинета тянуло дорогим одеколоном и бумагой. Через стену Тарасов говорил что-то Эльвире, неразборчиво и размеренно. Рация Палыча на стене, тихо и упрямо, шипела.

Она вышла на крыльцо через пять минут. Серая «Тойота» стояла носом к крыльцу, отца уже не было видно. Снег снова пошёл, мелкий, сухой, из ясного неба, как это бывает в декабре.

Эльвира вышла одна. Тарасов остался внутри, договаривался с Тимуром о чём-то весёлом, его голос доносился через дверь. Она спустилась на ступеньку ниже и остановилась, глядя на машину, а не на Дашу. Пальто на ней по-прежнему лежало без единой складки.

— У вас хорошие люди, — сказала она.

— Знаю.

— Это не комплимент. Констатация. — Она достала из кармана ключи, но не стала открывать машину. — Вы, наверное, задаётесь вопросом, почему он выбрал вас.

— Я задаюсь вопросом, почему вы мне это говорите.

— Я говорю между делом. — Эльвира повернула голову, и в её лице Даша не увидела ничего, кроме внимания. — Он отказался от лавинщика из Новосибирска. Хорошего, с именем. Сказал — только Ланская. Назвал вас ещё в июне.

Снежинка села Даше на ресницу. Она не стала её смахивать.

— В июне?

Глава 3. Берёзка

Зоя Петровна не повесила в его комнате занавесок. «Зачем? — сказала она, когда он только приехал, втаскивая на второй этаж его сумку. — Вид у нас один, другого нет». Вид и правда был один: над крышей соседского сарая, над чёрной полосой ельника стояла Шаманка, и цирк под гребнем в лунном свете лежал белой чашей, вынутой из формы.

Он не спал. Лампа на столе была развёрнута к стене, чтобы свет не бил в стекло, и круг от неё падал на лист кальки, придавленный по углам кружкой, линейкой, ластиком и рулеткой. Батарея под окном щёлкала и пахла горячей пылью. С первого этажа тянуло сушёными яблоками и печным дымом: Зоя Петровна топила и в декабре, и в июле, «для настроения дома».

На листе был отель. Южный фасад, сто восемьдесят номеров, терраса над нижней станцией, стеклянное ограждение по линейке. Он провёл этот фасад уже сотню раз, и каждый раз выходило одинаково правильно. Тарасов увидит в нём деньги, партнёры в Новосибирске увидят премию, а он видел одно: линию, под которой, если вести взгляд вверх, будет Кривая Падь.

Он отложил карандаш и прижал левую ладонь к оконной раме. Из рамы тянуло сквозняком от самого стекла, это он знал, потому что видел, как шевелится пыль на подоконнике. Два пальца, мизинец и безымянный, ничего не сообщили. Он подержал руку, пока не заныло запястье, и убрал.

Когда он снова посмотрел на лист, на террасе стояла женщина.

Он не помнил, как её нарисовал. Штрих лёгкий, три-четыре линии: узкая спина, куртка с широкими лямками, на плечах тяжёлая коса. У её ног сидела собака, и по тому, как была посажена голова, было ясно, что собака белая, хотя на кальке была одна графитовая серость.

Вчера, проезжая мимо базы, он видел эту собаку один раз и издалека, у вольера, рядом с хозяйкой. Хватило.

Он взял ластик и тёр, пока лист не поплыл, но линии остались, бледные, как след от ногтя на воске. Тогда он перевернул кальку чистой стороной вверх и положил поверх линейку.

На часах было без десяти четыре. Это время он не любил много лет: в доме всё замирало, и ночь слышалась как работающая машина. Он сел на кровать лицом к окну и сидел, пока цирк на Шаманке не стал из белого серым.

Зоя Петровна встала в половине седьмого, как и обещала, и когда он спустился на кухню, на плите уже шипели оладьи, а на столе стояла банка варенья с торчащей ложкой.

— Не спал, — объявила она, не оборачиваясь. — У меня потолок как барабан, всё слышно. Ходил, ходил. Садись. Чай сам, я руки в тесте.

Яркий платок на ней был повязан узлом на затылке, поверх вязаной жилетки с оленями. Она двигалась по кухне быстро, мелко, и вместе с ней двигались запахи: масло, ваниль, мокрая шерсть от варежек, сушившихся на печи.

— Я не хотел вас будить.

— Да что ты меня будишь, я сама ухо навострила. Любопытная я. — Она сказала это с достоинством, как говорят о должности. — Ешь, пока горячие. Ты вчера не ужинал. Я слышала, как ты дверь открывал, потом закрывал, потом опять открывал.

Он налил чай. Руки у него были в графитовых пятнах до второй фаланги, и Зоя Петровна покосилась на них с одобрением, как на печать.

— Весь посёлок знает, что ты приехал, — продолжила она. — Магазин с утра гудит. Говорят, Тарасов вчера ездил на базу, Ланская ему какие-то цифры выкладывала, а он улыбался. А ты к ней не ходи, Илюша, пока не позовёт.

— Я не собирался.

— Конечно. — Она перевернула оладью. — Ты не обижайся, но я тебе скажу, потому что ты тут всё равно не со зла будешь ходить, а по незнанию. Её у нас Железной зовут.

Он поставил кружку.

— Дашу?

— Дарью Викторовну. За глаза, конечно, в лицо никто не рискнёт. Не потому, что злая, нет. Она справедливая, такая справедливая, что хоть иконой делай. Как в горах железо: не гнётся, не греется, не блестит. — Зоя Петровна помолчала, взвешивая, стоит ли говорить дальше, и решила, что стоит. — Восемь лет, Илюша. Восемь лет она ни разу не ходила в связке с мужчиной. Мужики из Усть-Кайрыка звали, из Бийска приезжал один, красивый, на джипе. Она с ним на склон вышла, он руку ей на верёвку, а она — «Спиной ко мне не становитесь». И всё. Он уехал, потом рассказывал, будто она его на склоне чуть не уронила. А Тимур не считается: он женатый, и в связку они не ходят, они с собакой.

— Я понимаю, — сказал он.

— Ничего ты не понимаешь, ты же архитектор. — Она сняла оладью на тарелку и посмотрела на него наконец прямо. Глаза у неё были быстрые, добрые. — Ты тогда за одну ночь уехал. Ты под утро забежал, сумку забрал, я только дверь слышала. Поднялась, а комната пустая, постель как в казарме заправлена, и деньги на столе, за месяц вперёд. Я с ума сошла, как же так, думаю. А почему — никто не знает. Ни я, ни Галя, ни…

— Зоя Петровна, — сказал он тихо.

— Молчу. — Она подняла ладонь, вся в муке. — Ешь.

Он ел. Оладья была горячая, с хрустящим краем, и на язык ложился вкус, которого он не ел восемь лет, а мог бы узнать с закрытыми глазами. Зоя Петровна смотрела, как он ест, и не задала больше ни одного вопроса, что для неё было, пожалуй, подвигом.

На улице всё было синее. Солнце ещё не вышло из-за хребта, но воздух уже светился, и каждый сугроб лежал с резкой голубой тенью вдоль забора. Градусов пятнадцать мороза, прикинул он по тому, как схватило ресницы. Из труб поднимались прямые дымы: ветра не было.

Он шёл не по главной, а по Нагорной, мимо школы, мимо заколоченной бани, и каждый дом отдавал ему что-то, чего он не просил. Колодец с вырезанным петухом на срубе. Крыльцо, на котором когда-то сидел с кружкой чая Роман и объяснял местному трактористу, чем отличается фирн от наста. Деревья вдоль дороги стали выше, а в остальном посёлок словно подождал.

Кладбище лежало на склоне, выше последнего ряда домов, у самого подножия конуса. Над ним в сером утреннем свете стояла Шаманка, и в нижней части конуса, на белом едва виднелась плита, поставленная на месте, где нашли Романа. «Белая Плита». Так её называли в отряде, а потом и в посёлке, и он слышал это название много раз, но произнести не мог.

Калитка была открыта, дорожка до третьего ряда расчищена. Расчищено свежо, не позднее вчерашнего вечера: края отвала ещё не схватились настом. На могиле лежала еловая лапа, поверх неё стояла эмалированная кружка из отрядной столовой, перевёрнутая, чтобы не набивалась крупа.

Он постоял над ней. Имя на камне он читал так часто, что оно перестало быть словами и стало рисунком: три прямых, две дуги.

Полевая книжка лежала в нагрудном кармане, там, где её носил хозяин. Он положил на нагрудный карман ладонь, не вынимая книжку, как кладут на ушибленное место.

— Я приехал, — сказал он. — Ты бы, наверное, сказал, что не вовремя.

Слышен был только далёкий присвист лавинной сетки на склоне. С камня сыпалась мелкая крупа.

— Она не изменилась, — сказал он. — Только строже.

Он хотел сказать ещё что-то, но сзади, по дорожке, скрипнул снег.

— Ты б хоть кашлянул, — сказал Тимур.

Он стоял в калитке, в шапке, сбитой на ухо, руки засунуты в карманы форменной куртки, и выглядел так, будто пришёл сюда случайно, по дороге на базу, хотя база была в другой стороне. Узкие глаза щурились от света. Он улыбнулся широко, с привычной ловкостью, а глаза не улыбнулись.

— Не хотел мешать, — сказал Тимур. — Я с Ромой каждое утро здороваюсь, когда смена. У меня дежурство в восемь, но вот решил… крюк сделать.

— Хороший крюк. Два километра.

— Три. — Тимур прошёл по дорожке, постоял у ограды, потрогал кружку носком ботинка, будто проверяя, на месте ли. — Ты как? Зоя тебя не замучила? Она вчера уже всем рассказала, что ты ночью по комнате ходил. Я в магазине слышал.

— Нормально.

— Нормально. — Тимур покивал. — Дочка вчера спросила, правда ли, что ты горку построишь. Я говорю, не горку, а гостиницу. Она говорит — а горку можно? — Он засмеялся и сам оборвал смех. — Слушай.

Он вытащил руку из кармана и потёр шею сзади, привычным жестом, каким потирают место, где долго лежала верёвка.

— Слушай. Держись подальше от Виктора Андреевича. У него сердце.

Илья смотрел на камень.

— Я держусь, — сказал он. — Восемь лет держусь.

Тимур не двинулся. Снег под ним скрипнул один раз и затих. Илья не повернул головы, но слышал, как тот перестал дышать на секунду.

— Я не об этом, — сказал Тимур.

— Я знаю.

— Нет, ты послушай. Он после того года… — Тимур сжал и разжал кулак. — Просто не суйся, понимаешь. Не подходи.

— Не подойду.

— Вот и ладно. — Тимур помолчал. Потом, неожиданно сердито: — Я не то хотел сказать. Я хотел сказать — хорошо, что ты вернулся. Я не знаю, правда, хорошо или нет, но…

Он не договорил. Илья наконец повернулся и увидел, что лицо у Тимура не весёлое и не злое, а просто усталое, с мелкими морщинами в углах глаз, которых восемь лет назад не было. Тимур отвёл взгляд, на камень, на кружку, на далёкую плиту над кладбищем.

— Мне пора, — сказал он. — У меня дежурство. Ты на базу только не ходи. Или ходи, но когда я позову.

— Хорошо.

— Ага.

Он дошёл до калитки, остановился с рукой на столбе.

— Чай у нас есть. Хороший. Если что.

Шаги ушли вниз по склону, и Илья ещё какое-то время слушал, как они затихают, потом перестал различать их из-за тока собственной крови в ушах.

Обратно он шёл по главной улице, нарочно. Утро уже стало белым: из-за хребта вышло солнце и ударило по снегу так, что пришлось прищуриться. Посёлок открылся. Люди выходили на крыльца, сметали наметённое за ночь, кто-то грел во дворе «Ниву». Женщина с вёдрами поздоровалась с ним, не узнав, и он ответил. За спиной кто-то узнал, и он слышал, как на секунду стихли голоса.

Он думал о Тимуре. О том, как тот потирал шею.

Он ехал сюда по двум причинам, одну из которых мог назвать вслух. Проект был хорош: сложный, нужный, из тех, о которых мечтают в двадцать четыре. Вторую причину он никому не говорил. Он хотел, чтобы склон сказал «нет». Чтобы цирк, этот безупречный белый цирк, который он знал так, как не знал ни один нарисованный фасад, прошёл через руки единственного человека, которому он верил больше, чем себе, и она сказала то, что есть. Не он, не студия, не Тарасов. Она. Её голосом, её цифрами, её подписью или отказом. Если подпись не будет поставлена, курорт не построят. Если поставлена — значит, склон выдержит, и он зря восемь лет считал его убийцей.

И она не должна была узнать, чего ему это стоило. Не только приезд — ни одной ночи из тех восьми. Пусть решит, что приехал за деньгами и славой. Это было бы даже проще.

Он дошёл до перекрёстка с Горной и остановился.

База стояла в конце улицы, красная, кирпичная, с вольером сбоку, где в такой час всегда кто-то лаял. У ворот стоял человек. Крупный, осевший в плечах, в куртке с нашивкой и в старой ушанке. Седая щетина серебрилась на ярком свету. Виктор Андреевич смотрел вдоль улицы, туда, откуда должна была подъехать смена, и правую руку держал на воротном столбе. Левую он опустил в карман.

Илья замер. Между ними было метров восемьдесят. Он видел, как Виктор Андреевич повёл головой, как скользнул взглядом по улице и дошёл до него. Остановился. Не кивнул, не моргнул, только слегка поменял положение плеч, как меняют, когда в спину дует. Потом повернулся, толкнул калитку и вошёл во двор.

Он стоял и смотрел на закрывшуюся калитку. Левая рука Виктора, прежде чем уйти в карман, чуть дрожала.

Это дошло до него сразу, без слов. Восемь лет он считал, что дорогу, по которой не ходят, можно оставить в покое. Что платить будет он один, и этого достаточно. Но Тимур не отводил бы взгляд, а Зоя Петровна не гнала бы вопросы с кухни, а человек у ворот не прятал бы руку, если бы он был единственным, кто платит. Он приехал, и за каждым поворотом стояли люди, которым теперь снова придётся не смотреть ему в лицо.

Его возвращение опаснее для них, чем для него самого.

В «Берёзке» хлопнула дверь, когда он ещё поднимался на крыльцо. Он остановился на второй ступеньке: на верхней, спиной к нему, стояла небольшая полная женщина в тёмном пальто и сером платке.

Она обернулась.

Седые пряди выбились из-под платка и лежали на щеке. Глаза у неё были красные, как после бессонных дежурств, а лицо за эти годы стало мягче и тяжелее. В руках она держала свёрток, завёрнутый в вафельное полотенце, и от свёртка поднимался пар.

Он не сказал её имени. Горло не дало.

Галина Сергеевна не шагнула к нему, и он не шагнул к ней. На улице хлопнула калитка, где-то за забором закричал петух, на втором этаже дрогнула занавеска, и он не стал смотреть, чья.

Она протянула свёрток. Полотенце раскрылось с одного края, и под ним показались румяные бока, пахнущие луком, яйцом и маслом, тем самым, из того дома, где он когда-то подолгу сидел за столом.

— Съешь, — сказала Галина Сергеевна. — Ты худой.

Он смотрел на её руки, мягкие, в тонких светлых шрамах от скальпеля и от спиц. Правая держала свёрток снизу, левая придерживала сверху, крепко, будто его могли отнять.

Он поднял руку и не донёс её. Два пальца на левой были как чужие, и он стоял, держа руку в воздухе, как человек, который забыл, зачем её поднял.

Глава 4. Измерить крышу

Июль 2017 года. Ак-Тал, база отряда на Горной, 3.

В шесть утра двор базы был полон холодного света и запаха мокрой собачьей шерсти. Даша мыла миску у вольера, когда за воротами скрипнула калитка. Бим бросил возиться со шлангом и сел, насторожив одно ухо. Второе у него всегда лежало, поэтому морда казалась хитрой.