Лавинный сезон

— Спасибо, Арсений Вадимович.

— Это вам спасибо, Виктор Андреевич.

В углу Палыч гладил по крышке свою старую «Скалу» и шептал:

— Не слушай, не слушай, ты у меня лучшая, вот же ж железка, опять шипит… Пошумят и забудут.

— Палыч, вам пельмени накладывать? — спросила Даша.

— Накладывай, Дашенька. И бульон. Горло.

Тарасов обошёл стол и остановился рядом с ней. Говорил негромко, глядя на ёлку.

— Красивый склон — это вызов, Дарья Викторовна. Людей, которые умеют его слышать, я ценю. Таких людей мало.

— Это я заметила.

— Вы мне нравитесь. Не всякий осмелится. — Он коснулся её локтя двумя пальцами и ушёл к Зиминой.

Эльвира сидела на лавке у окна с бокалом воды. Она ничего не сказала. Только взглянула на Дашу, потом на отца, потом снова на воду. Взгляд был такой, как будто она сверяла два листа одного чертежа.

К девяти Даша была дома. Окна в родительском доме светились жёлтым, над трубой стоял ровный дымок, и сугроб у крыльца был подметён до плит. Мать так делала только к гостям.

В прихожей пахло пирогами и сырой овчиной. На вешалке, рядом с отцовской курткой, висело тёмное пальто. Даша узнала его сразу.

Она сняла ботинки, прошла в большую комнату. Стол был накрыт белой скатертью. Четыре тарелки. Четыре вилки. Четыре стопки, хотя пить никто в этом доме не пил с января девятнадцатого.

Илья поднялся со стула у окна. На нём был серый свитер, чистый, но заношенный на локтях.

— Здравствуйте, — сказала Даша.

— Здравствуй, Даша.

— Дашенька! — Галина вышла из кухни с миской салата. — Мой руки, всё горячее. Я Илюшу на Лисьем поймала, ну, когда мы возвращались, и сказала: «Приходи тридцать первого, не вздумай один». Он замёрзший был, как сосулька.

— Мам.

— Что?

— Ничего.

Отец сидел во главе стола, сложив руки на скатерти. Левую он накрыл правой. На Дашу посмотрел один раз и тут же уставился на хлебницу.

Сели. Галина разложила пельмени, наливала бульон, подвигала всем сметану. Говорила много, и все её фразы были про еду. Про то, что тесто сегодня не подошло, что мясо брали у Нуркена, что горчицу пора менять, она горчит.

— Илюша, тебе ещё. Съешь. Ты худой.

— Спасибо, Галина Сергеевна. Достаточно.

— Тебе не достаточно. Дашенька, подай ему.

Даша подала. Пельмени шлёпнулись в тарелку, брызнул бульон. Илья молча вытер скатерть салфеткой.

— Виктор Андреевич, — сказал он. — Спасибо за приглашение.

— Не я приглашал, — сказал отец. — Соль.

Илья передал соль. Отец принял её правой, поставил возле тарелки и больше не касался. За окном где-то в посёлке хлопнула первая петарда, потом ещё. Лампочка в люстре дрогнула.

— Дети запускают, — сказала Галина. — Рано. Нет бы дождаться.

Никто не ответил. Звякнули вилки. Даша заметила, что мать смотрит на Илью, и смотрит так, как смотрят на человека, которого не видели много лет и боятся, что он снова исчезнет. Она хотела сказать что-нибудь резкое. Слово лежало на языке, готовое, и она знала, что если выпустит его, то оно полетит в стол, в скатерть, в четыре тарелки.

— Мам. Можно тебя на минуту.

Кухня была маленькая. На плите стояла кастрюля с компотом, на подоконнике сохли вязаные носки, которые Галина начала ещё в декабре и всё не могла доделать. Даша закрыла дверь и прислонилась к ней спиной.

— Ты его позвала.

— Позвала.

— Мне не сказала.

— Ты бы не пришла.

— Я пришла бы. Просто не так. — Даша посмотрела на носки на подоконнике. — Мам, он восемь лет здесь не был. Отец с ним сидит за одним столом и молчит как дерево. А ты ему тарелку накладываешь.

— Он худой.

— Мам! — Голос сорвался, она не ждала этого. — Ты что, ему благодарна?

Галина стояла у плиты. Руки у неё были мокрые, она вытирала их о передник и не могла вытереть. Потом перестала.

— Я ему должна, Даша. За то, что он сделал в тот день.

Даша прищурилась, как всегда, когда не верила в первый ответ.

— В какой день?

— В тот.

За стеной звякнула посуда. Кто-то отодвинул стул. Даша смотрела на мать и видела её красные от недосыпа глаза, седую прядь, выбившуюся из-под платка, мягкие руки, привыкшие к чужой боли.

— Ты про ребят, — сказала она медленно. — Про Серёгу с Лёхой. Что он их достал, пока… пока Рома.

Галина открыла рот. Закрыла. Потом взяла со стола полотенце и аккуратно сложила его вчетверо.

— Хлеб порежь, — сказала она. — Я забыла.

— Мам.

— Дашенька, порежь хлеб.

Даша взяла нож. Хлеб был тёплый, мякиш поддавался легко. Она резала ровными ломтями и не смотрела на мать.

— Я понимаю, — сказала она. — Я тоже сегодня сказала Зиминой. Что шестого он вытащил. Что я стояла рядом. Это правда. Только пусть он не думает, что мы ему теперь…

Дверь открылась. В проёме стоял отец. Он был без кителя, в одной рубашке, и руки висели вдоль тела. Он не слушал. Просто стоял.

— Витя, — сказала Галина.

— Подышу, — сказал он.

Он прошёл мимо Даши в сени. Хлопнула дверь на улицу. В щель потянуло морозом, острым. Из большой комнаты донёсся голос Ильи, тихий:

— Галина Сергеевна, мне, наверное, пора.

— Нет, — сказала Галина, не повышая голоса. — Сядь. Сейчас будет пирог.

Она вынула из духовки противень, и кухня наполнилась запахом капусты. Даша стояла с ножом в руке и смотрела на закрытую дверь. За ней, во дворе, темнел силуэт. Отец без куртки стоял посреди снега и смотрел вверх.

Илья ушёл в одиннадцатом часу. Даша взяла куртку и вышла следом, не сказав ни слова. Мать проводила её взглядом из окна кухни.

На улице было тихо, как бывает только ближе к ночи в долине. Из-за реки доносились хлопки, и над долиной на секунду зажглось и погасло зелёное. Мороз стоял градусов двадцать, снег скрипел под ногами. Она догнала его на мосту.

Мост через Ак-Суу был старый, деревянный, с перилами, покрытыми инеем. Под ним лежала чёрная вода, лёд стоял только у берегов и тянулся белыми языками. Илья остановился посередине, привалился к перилам и смотрел вниз. Его ботинки, городские, на тонкой подошве, оставляли на снегу мелкие следы.

— Корнеев.

Он обернулся.

— Не спешите, — сказала она. — Мне нужно с вами поговорить.

— Я слушаю.

Она подошла и встала рядом, на расстоянии вытянутой руки. Пахло рекой и дымом. Шаманка висела над долиной, едва различимая, светлое на тёмном.

— Заключение я буду писать по полному циклу. Шурфы раз в десять дней, тесты, метеопост на Седловине. Первая серия — пятого января. Четыре точки в цирке.

— Я знаю. Ты говорила в Новосибирске по телефону…

— Не перебивайте. — Она помолчала. — Вы будете ходить на каждый шурф. Со мной. В каждую яму, на каждый траверс. Не наблюдать из машины, не слать эскизы по почте. На склон.

Илья повернул голову.

— Зачем?

— Затем что вы главный архитектор. Вы должны знать, что строите. — Она сказала это быстро, как рапорт. И добавила уже тише, глядя на воду: — И затем что я хочу видеть тебя на склоне.

Он ничего не сказал. Где-то выше по течению ухнул лёд.

— Это условие? — спросил он.

— Это условие.

— Заказчик…

— Заказчику скажешь, что так положено. Или не скажешь. Мне всё равно.

— Хорошо.

Слишком быстро. Она повернулась к нему всем корпусом, чтобы проверить, не издевается ли. Лицо у него было спокойное, внимательное, как над чертежом.

— Это тебе не кабинет, — сказала она. — Одиннадцать километров на снегоходе, потом два часа на лыжах. Шурфы по шесть часов, на ветру. Я не буду тебя ждать. Не успеешь — отстанешь.

— Не отстану.

— Посмотри на обувь. — Она кивнула вниз. — Это ботинки для тротуара. На втором часу ты их не почувствуешь, а на третьем разуешься. У Тимура есть запасные, сорок третий?

— Сорок четвёртый.

— Вот сорок четвёртый и возьмёшь. Две пары носков. Шерсть, не синтетика.

— Спасибо, Даша.

Она отвернулась.

— Не за что. Это для дела.

— Конечно, — сказал он. — Для дела.

Она пошла к берегу, не оглядываясь. На середине моста остановилась, не поворачиваясь:

— Лопату возьмёшь свою. Не мою.

— Свою.

— Тогда пятого, в семь, у базы.

Снег скрипел под её шагами.

Дом уже спал. Гость ушёл, посуда была вымыта, на столе осталась только скатерть, сложенная пополам. В кухне горела лампа, и на подоконнике рядом с носками лежал недовязанный клубок.

Даша прошла через сени и в приоткрытую дверь увидела двор. Отец стоял у калитки. Он так и не надел куртку, только накинул на плечи старый тулуп, и сугроб у его ног был чистый, нетронутый. Над долиной, над крышами посёлка, одна за другой поднимались ракеты, но он не смотрел на них. Он смотрел выше, на тёмный склон.

Полночь пробили где-то в посёлке по радио. Петарды сыпались разом, с крыш, с огородов. Залаяла собака на соседнем дворе, потом другая.

Она вышла на крыльцо. Накинула куртку на плечи, подошла по расчищенной тропинке. Снег хрустел. Отец услышал, но не повернулся.

— С Новым годом, пап.

— С Новым годом, Даша.

— Простудишься.

— Не простужусь.

Они стояли рядом. От него пахло мокрой овчиной и застарелым табаком, въевшимся в тулуп ещё до девятнадцатого. Левая рука лежала на верхней планке калитки, и Даша видела, как она дрожит. Мелко, непрерывно. Он не прятал её и не перехватывал.

— Заключение, — сказал он.

— Что заключение?

— Ты будешь писать.

— Буду.

— По полному циклу.

— По полному.

Он молчал так долго, что где-то во дворе напротив успели догореть бенгальские огни. Шаманка стояла над ними, огромная и тихая, и на гребне у неё мерцала одинокая красная точка метеопоста.

— Подписывай по совести, дочка, — сказал он.

— Я всегда по совести.

— Знаю.

Он убрал руку с калитки, но она продолжала дрожать в воздухе. Он смотрел на склон, не мигая, будто ждал его ответа уже очень давно. Даша хотела спросить, но слово не пришло.

Она так и осталась стоять рядом, пока не прогорела последняя ракета.

Глава 8. Шурф

Пятого января в семь утра на градуснике у базы было минус двадцать два. Во дворе гудели два снегохода, из-под капота одного шёл пар. Буран сидел у вольера в полной сбруе и смотрел на ворота так, будто ждал, что их откроют по его просьбе.

Тимур вынес из каптёрки ботинки, держа их за шнурки двумя пальцами, как пойманную рыбу.

— Сорок четвёртый. Они помнят три сезона и один развод. Мой, не обижайся.

— Я не обижаюсь, — сказал Илья.

Он сидел на ступеньке крыльца и уже стягивал свои городские. Носки — шерстяные, серые — Даша выдала ему сама, молча, из ящика стола. Он натянул оба, потом ботинки, затянул шнуровку и встал. Притопнул. Даша наблюдала со стороны, пока проверяла рюкзак. Он не стал спрашивать, нормально ли сидит. Просто прошёл по двору туда и обратно, хромая на третьем шаге, а на пятом уже нет.

— Датчик, — сказала она.

— Выдали вчера.

— Надень. Поверх нижнего слоя, не поверх куртки. Включи.

Он надел. Она достала свой, переключила на приём, и прибор в её руке коротко пискнул, потом дал цифру: три метра сорок, направление прямо. Она сделала шаг в сторону, цифра поплыла.

— Работает. — Она переключила обратно на передачу. — Щуп?

— Триста двадцать.

— Лопата?

Он вытащил из чехла лопату, складную, алюминиевую, с чёрной рукоятью. Совсем новую, на ручке ещё держалась заводская наклейка. Даша взяла её, дёрнула за штырь, проверила фиксацию, повернула лезвие под девяносто. Всё держало. Вернула.

— Наклейку сними. Она на морозе слезает и забивает карабин.

— Сниму.

— Тимур, поедешь с нами до Седловины и вернёшься.

— Я знаю, что поеду, — сказал Тимур. — Я уже бензин залил. Дашка, ты прямо как мама, когда в школу отправляла. Шапку надень, лыжи не забудь.

— Моя мама мне шапку не проверяла.

— Зато бутерброд давала, — сказал он и подмигнул Илье. — А этот даст только график.

Даша не ответила. Она затянула липучки, прищёлкнула карабин на лямке Бурана и подняла руку. Пёс встал сразу, без команды.

Ехали по гребневой тропе, цепочкой: Тимур, потом она с Бураном на прицепных санках, потом Илья на втором снегоходе. Он сидел в седле неуклюже, но держал дистанцию ровно, не подрезал и не отставал. На Седловине они остановились у метеопоста: красная будка на ножках, анемометр, крутящийся на ветру, и мачта с обмёрзшими проводами. Даша сняла показания, вписала в журнал, ногтем сбила лёд с датчика температуры.

— Дальше лыжами, — сказала она.

Тимур развернул машину.

— Я вернусь в шесть. Если не придёте, я не буду искать.

— Будешь, — сказала она.

— Буду, — согласился он. — Но обижусь.

Верхняя кромка лежала на двух тысячах четырёхстах восьмидесяти метрах, под самым гребнем, где снег сдувало ветром до плотной корки и наметало обратно карнизами. Они поднялись к ней за два часа. Даша шла первой, держа ровный ход, и ни разу не обернулась. На подъёме Илья молчал и дышал через шарф. Когда она остановилась, чтобы выбрать место, он стоял в шести шагах позади и ждал, не подходя.

— Здесь, — сказала она. — Не на карнизе и не под ним. Ветер сюда не достаёт, стенка выйдет чистой. Копай.

— Куда?

— Вдоль склона. Не вглубь.

Он посмотрел на лопату и взялся. Начал с верхней кромки, снял блоки пласта аккуратно, как торт, отбросил в сторону, подальше от стенки. Даша стояла, скрестив руки, и ждала ошибки. Он копал ровно, не поддевая снизу, не заваливая яму на себя. Через сорок минут перед ними была вертикальная стена в два метра, гладкая, как стекло.