Лавинный сезон

Белла Романова

Лавинный сезон

Глава 1. Белое на белом

Снег выпал в ночь на третье декабря и впервые за осень не стаял к полудню. Он лёг на конус выноса под Шаманкой ровно, без проплешин. Затянул старые валуны, сухие дудки борщевика, ржавый уголок от кошары, которую снесло в четвёртом году. Сверху склон теперь походил на скатерть, которую расстелили и забыли разгладить.

Даша стояла у нижнего края конуса, спиной к посёлку. Ветер тянул с перевала, с северо-запада, ровно, метров пять в секунду, и нёс над снегом мелкую сухую крупу. Она стянула перчатку, подняла ладонь, подержала и надела перчатку обратно.

Буран сидел у её левой ноги неподвижно. Против света белый пёс на белом пропадал совсем: оставались чёрный нос, два тёмных глаза и пар над пастью. Оранжевую шлейку Даша выбрала не для красоты.

— Скала, Ланская. Начинаю учебный поиск на конусе, один условный. Десять сорок две.

Рация на лямке щёлкнула, зашипела. Голос Палыча пришёл с опозданием, будто из колодца:

— Кхе. Принял, Дашенька. Десять сорок две. Ты Тимура там не заморозь, у него девки.

— У него датчик и рация. Конец связи.

Тимура она закопала сорок минут назад. Пещеру он вырыл утром сам, в надуве у подножия старого вала: полтора метра снега над головой, пенка, отдушина вбок. Даша проверила отдушину. Проверила, что его датчик стоит на передаче, а рация на приёме. Заставила его дважды повторить условный сигнал «выхожу сам». Тимур повторил, сбив шапку набок, и попросил, если его съест медведь, чтобы Буран хотя бы нашёл кости. Потом она заложила вход блоками, затёрла следы лопатой и ушла к краю конуса широкой дугой, чтобы её собственный запах лёг подальше.

Снег был молодой, рыхлый, он скрипел под ботинками. Через пару недель он осядет и начнёт перекристаллизовываться снизу, у земли, и тогда пойдёт другой разговор. Пока это была просто зима.

— Буран. Ищи.

Пёс сорвался не вверх, а поперёк склона, так и было нужно. Он пошёл галсами, перпендикулярно ветру, ловил носом то, что несло с конуса, а Даша шла следом метрах в двадцати и не торопилась. Не звать. Не показывать рукой. Собака, которую водят за руку, на настоящем завале станет искать руку.

Первый галс Буран прошёл пустым. На втором сбавил ход, задрал морду, вернулся на три шага и сменил направление. Даша остановилась.

Теперь он забирал вверх, против ветра, и зигзаги становились всё короче. Хвост поднялся флагом. Пёс перешёл с бега на шаг, широко ставя лапы и ведя носом почти по снегу. Потом встал над ровным местом, где не было ни бугра, ни следа, и гавкнул коротко, низко. Ещё раз. И начал рыть передними лапами, взахлёб, швыряя снег назад между задними.

Даша посмотрела на часы. Три минуты сорок секунд.

Она подошла, на ходу собирая щуп. Первый укол в метре от собаки, перпендикулярно склону, ушёл в пустоту. Второй тоже. На третьем щуп мягко упёрся во что-то, что не было ни камнем, ни льдом.

— Ай, — глухо сказал снег. — Это была почка.

— Почку пришьют.

Она сняла лопату с рюкзака.

Копала она так, как учила других: не в лоб, а ступенькой, от себя вниз по склону, отбрасывая снег в сторону, а не на голову. Буран мешал. Он лез под лопату мордой, совал нос в каждый новый слой и подвывал от нетерпения. Даша отодвигала его коленом и не ругала: сейчас он работал так, как надо, и ругать было не за что.

На втором блоке из снега показалась рукавица, потом шапка, а под шапкой красное, довольное лицо.

— Время? — спросил Тимур, щурясь на свет.

— Три сорок до сигнала. Шесть двадцать до тебя.

— Долго копаешь. Я тут уже стихи начал сочинять.

— Вылезай.

Он выбрался на локтях, отряхнулся и сразу сел в снег: Буран ткнулся ему в грудь всей мордой. Даша вынула из кармана резиновый жгут с узлом и бросила. Пёс поймал его на лету, мотнул головой и зарычал. Весь смысл поиска для Бурана был вот в этом: в жгуте, в рычании, в её руке на другом конце.

Тимур смотрел, как они тянут жгут, и отряхивал шапку о колено.

— Хороший он у тебя. Ветер правильно взял, я слышал. Ходил поперёк, как по линейке.

— Ветер удобный. На завале таким не будет.

— На завале ничего удобным не будет, Даш. Это я тебе как труп говорю.

Она забрала у пса жгут, сунула в карман и опустилась на корточки у ямы. Провела перчаткой по срезу стенки. Сверху лежало сантиметров сорок свежего, ниже шёл плотный ветровой надув, твёрдый, как доска, а у самой земли рука провалилась в рыхлое, будто в сахар.

— Видишь?

Тимур наклонился.

— Рано ещё.

— Рано. А в январе будет поздно.

Рация на её лямке прохрипела раньше, чем он ответил.

— Всем, кто на частоте, Скала. Кхе. Всем свободным от дежурства. Начальник отряда приказал быть в ДК «Алтай» к двенадцати. Презентация. Инвестор. Повторяю, к двенадцати, все.

Даша нажала тангенту.

— Скала, Ланская. Я на учебной работе.

— Знаю, что на учебной, Дашенька. Он сказал: все. И тебя особо, кхе. Сказал — Ланскую в первую очередь.

— Кто сказал?

Палыч помолчал. В рации шипело, как в чайнике.

— Ну кто у нас говорит. Виктор Андреевич.

— Принято.

Тимур уже скатывал пенку.

— Это которые с канаткой. Говорят, целый автобус из Новосибирска пригнали, с проектором. Зоя Петровна вчера архитектора к себе на постой взяла, бегала по посёлку, хвасталась.

— Какого архитектора?

— А я знаю? Говорит, худой, с тубусом.

Даша пристегнула лопату к рюкзаку и подтянула стропу. Потом ещё раз.

— Поехали. До двенадцати час.

— Ты переодеться не успеешь.

— Не успею.

Уазик стоял у моста через Ак-Суу. Буран запрыгнул на заднее сиденье сам, лёг на брезент и сразу запахло мокрой псиной, соляркой, старым кожзамом. Печка гнала горячий воздух в колени, стёкла запотели изнутри, и Даша протёрла лобовое рукавом. Над посёлком висели дымы: прямые, тонкие, из каждой трубы. Значит, к вечеру подморозит.

Шаманка в зеркале заднего вида становилась меньше, но выше уже не становилась. Цирк под гребнем был белый сверху донизу, ни одного выхода скал, ровный, как простыня.

— Красиво, — сказал Тимур.

— Да.

— Ты сейчас сказала «да», как будто я тебе в суп плюнул.

Она не ответила, переключила передачу. Тимур пожал плечами, сдвинул шапку на другое ухо и до самого ДК больше ничего не говорил.

ДК «Алтай» построили в семьдесят девятом, вместе с отрядом и школой, из того же красного кирпича. С тех пор его перекрашивали дважды: в зелёный и в жёлтый. Зелёный пробивался сквозь жёлтый на колоннах, как старый синяк. На фасаде висела новая растяжка, белая, во всю ширину: «Алтайские врата. Курорт, который откроет Алтай миру». Под растяжкой курили водители, приехавшие с гостями, в одинаковых чёрных куртках.

Буран остался в машине. Даша вошла в фойе в чём была: в служебной куртке с потёртыми рукавами, в тяжёлых ботинках, с налипшим на штанины снегом. Снег сразу начал таять, и за ней на линолеуме оставалась мокрая дорожка.

В зале было битком. Пахло пылью от бархатных кулис, мокрыми валенками, духами Зимины. Батареи под окнами жарили так, что окна заплакали, и все сидели в расстёгнутых пуховиках, держа шапки на коленях. Зоя Петровна в третьем ряду, в платке цвета яичного желтка, обернулась первой, помахала и приложила палец к губам: тихо, мол, начали. Глава района Лидия Аркадьевна Зимина сидела в первом ряду, прямая, очки на цепочке. Рядом с ней пустовало кресло с табличкой.

Даша не стала искать место и встала у стены сбоку, там, где кончались ряды. Отсюда было видно всё: сцену, проектор, белый экран и последний ряд у двери. В последнем ряду сидел отец. Колено вытянуто в проход, шапка в руках, щетина седая, как иней. Она кивнула ему. Он смотрел на сцену.

На сцене было трое.

Мужчина у микрофона, лет пятидесяти пяти, с хорошей сединой и улыбкой человека, который всем здесь рад. Высокая женщина в сером пальто за ноутбуком сбоку: волосы гладкие, ни одной выбившейся пряди, она ни разу не подняла глаз на зал. И третий у края экрана, в тени, вполоборота. Худой, в тёмном свитере, сутулый так, как сутулятся над столом. Он держал маркер колпачком вниз и вертел его в пальцах.

Даша узнала его по тому, как он стоял. Лица ещё не было видно, только плечи и наклон головы. Восемь лет назад он уехал из посёлка за одну ночь, и за эти восемь лет она ни разу не видела, чтобы кто-то стоял именно так.

Мужчина у микрофона говорил:

— …канатная дорога от нижней станции на отметке тысяча триста восемьдесят до верхней на гребне, две тысячи пятьсот шестьдесят. Шесть трасс по Шаманскому цирку. Это, друзья мои, рельеф мирового уровня. Я катался в Альпах и в Канаде, и я вам скажу: у вас здесь лучше.

Щёлкнул слайд. На экране возник склон: тот самый, только синее небо было ярче, чем бывает, а снег белее, чем бывает. Внизу, на широком пологом языке под цирком, стоял отель. Длинный, низкий, ступенчатый, со стеклянными террасами. Белый. Белое на белом.

— Отель на сто восемьдесят номеров, — сказал мужчина. — Бытовой городок. Пятьсот рабочих мест на стройке и двести постоянных после ввода. Новая дорога. Новая школа. Это не я придумал, это записано в соглашении с республикой.

Зал зашевелился. Кто-то в середине зааплодировал, на него зашикали и тут же захлопали все.

Даша смотрела на отель. Он стоял на конусе выноса: ровно там, где час назад она резала щупом снег над Тимуром. Там, где у земли рука проваливается в сахар. Она знала эту картинку по другим бумагам, по старым схемам в штабе, где тот же язык был заштрихован красным.

Сутулый у экрана повернулся к залу. Посмотрел в сторону. На неё.

Он не удивился. Он не вздрогнул, не отвёл глаз и не сделал вида, будто её не заметил. Он смотрел так, словно знал, у какой стены она встанет, ещё до того, как она вошла.

— Меня зовут Арсений Вадимович Тарасов, — сказал мужчина у микрофона. — Кто-то из вас помнит меня по краевому спорткомитету. Я обещал, что не буду долго, и уже соврал.

В зале засмеялись. Зимина улыбнулась, не разжимая губ.

— Теперь главное. — Тарасов отложил пульт и взял микрофон в обе руки. — Горы — это не только красота. Это ответственность, и я это понимаю. Участок передадут нам при одном условии: заключение по лавинной безопасности. Республика могла бы прислать кого угодно. Я мог бы привезти кого угодно, хоть из Женевы. Но я хочу, чтобы это заключение подписал человек, который знает этот склон лучше всех. Который здесь вырос. — Он поискал глазами по рядам и нашёл её у стены сразу, будто тоже знал, где искать. — Дарья Викторовна Ланская.

Головы повернулись. Сначала первый ряд, потом остальные, волной. Зоя Петровна прижала ладонь к груди. С Дашиной штанины на линолеум капнуло.

— Дарья Викторовна у нас единственный в районе сертифицированный специалист. Без её подписи ничего не будет. Ни одного кубометра бетона. — Тарасов развёл руками, будто извинялся за это перед залом. — Срок подачи по соглашению — пятнадцатое марта. Дарья Викторовна, может, скажете пару слов?

Даша не пошла к сцене. Она осталась у стены.

— Пару скажу.

Микрофон ей не дали, но в этом зале микрофон и не был нужен.

— Заключение будет, когда будут данные. Шурфы, тесты, метеопост. Полный цикл, до марта. Какое оно будет, решу не я. Решит склон.

— Вот! — Тарасов просиял, словно она подарила ему что-то. — Вот поэтому я и хотел именно вас. Понимаете? Красивый склон — это вызов. И отвечать на него должен профессионал.

— Профессионал отвечает на вопросы. Склон их задаёт.

Кто-то хмыкнул. Тарасов засмеялся первым, легко и благодарно, и зал засмеялся вместе с ним.

— Договорились. Данные и цикл. А теперь — архитектура, раз уж мы заговорили о вызовах. Илья Корнеев, главный архитектор проекта, студия «Пятый фасад». Илья, прошу.

Фамилию в зале узнали не сразу, через секунду. По рядам прошёл шорох. Кто-то в середине громко спросил соседа: «Тот самый?» Зоя Петровна обернулась на Дашу. Тамары Бочкарёвой в зале не было, и Даша отметила это в первую очередь.

Илья шагнул к микрофону. Посмотрел на экран, потом в зал, потом снова на неё.

Даша оттолкнулась от стены и вышла в коридор, не дожидаясь, пока он заговорит.

В коридоре было холоднее и тише. По стенам висели грамоты ансамбля «Ак-Суу» за восемьдесят шестой год и фотографии в пластиковых рамках: девочки в бархатных кафтанах, мальчики с топшурами. Батарея под окном стучала, как будто внутри кто-то сидел. За стеклом, во дворе, стоял уазик, и в его заднем окне торчала белая морда. Буран смотрел на дверь ДК не мигая.

Она достала из кармана жгут, покрутила в пальцах и убрала обратно.

Дверь в зал открылась и закрылась. Из-за неё ненадолго донёсся голос Тарасова: «…небольшой технический перерыв, кофе в фойе…» Шаги были негромкие, неторопливые. Он всегда ходил так, словно не хотел никого будить.

Он встал в трёх метрах. Ближе не подошёл.

— Здравствуй, Даша.

Она развернулась от окна.

— Здравствуйте, господин архитектор. Склон не торгуется.

— Я знаю.

Он не добавил ничего. Стоял, держа маркер колпачком вниз. На пальцах правой руки темнели чернильные пятна, на свитере у манжета блестело графитом. Лицо стало уже, у рта прорезались две складки, которых раньше не было. Глаза остались прежние: спокойные, внимательные, тяжёлые, как вода в проруби.

— Вы нарисовали отель на конусе.

— Нарисовал.

— Сто восемьдесят номеров.

— Сто восемьдесят.

— Вы знаете, что на этом конусе лежит у земли. В двадцати сантиметрах.

— Знаю.

Она ждала. Сейчас он должен был сказать: заказчик настоял. Сказать: это первый вариант, его ещё будут менять. Сказать хоть что-нибудь, с чем можно спорить, за что можно ухватиться и бить. Батарея стукнула трижды. Он молчал.

— Тогда зачем.

— Я хочу, чтобы ты сказала правду. — Он произнёс это ровно, без нажима, как читают размеры с чертежа. — Если она совпадёт с тем, чего хочу я, тем лучше.

— А чего хотите вы?

Он посмотрел на окно, на уазик, на белую морду в стекле.

— Это твой?

— Мой. — Голос у неё вышел резче, чем она собиралась. — Вы не ответили.

— Нет. Не ответил.

Она шагнула ближе, теперь между ними оставалось два метра.

— Тарасов хочет, чтобы вы были при наблюдениях?

— Хочет, чтобы архитектор был на шурфах. Это его условие.

— Значит, так. На склоне я иду первой. Вы идёте там, где я скажу, и стоите там, где я поставлю. Датчик проверяю я, каждый раз. Без каски, без щупа, без лопаты вы на склон не выходите. Обувь покажете мне заранее. Если я говорю «назад», вы идёте назад и не спрашиваете почему.

— Хорошо.

— Это не обсуждается.

— Я и не обсуждаю.

От этого «не обсуждаю» ей захотелось ударить кулаком в стену, рядом с грамотой ансамбля. Восемь лет назад в пять часов десять минут утра она звонила ему из Барнаула, гудки шли долго, до самого конца, и никто не взял. Восемь лет она складывала слова, которые он скажет, когда наконец объявится. Ни одного из них он не сказал.

— И ещё, Корнеев. Мы на «вы».

Он кивнул медленно, словно принимал на ладонь что-то тяжёлое.

— Как скажете.

Дверь в зал снова открылась, высунулась гладкая голова женщины в сером пальто.

— Илья. Пять минут.

— Иду.

Женщина посмотрела на Дашу так, будто снимала с неё мерку, и закрыла дверь без единого звука.

Илья не двинулся. Секунду, две. Потом сказал, глядя не на неё, а на мокрую дорожку, которую она оставила на линолеуме от самого входа:

— У вас ботинки промокли.

И ушёл в зал.

Она вернулась, когда свет уже погасили. Тимур сидел с краю в предпоследнем ряду, придерживал кресло рукой и кивком показал: садись. Она села. Куртка на ней почти высохла и задубела на сгибах, как картон.

Илья говорил в микрофон тихо, и зал притих, чтобы его слышать. Он не ходил по сцене и не размахивал руками, стоял у экрана и время от времени поднимал маркер, показывая.

— Здание складывается не из фасада, — говорил он. — Фасад — это то, что видно. Здание держится на основании, на том, чего никто не видит. Поэтому здесь, — щёлкнул слайд, на экране появился разрез отеля с подпорными стенками, — мы заглубляем фундамент до коренной породы. Здесь отбойная дамба. Здесь направляющие клинья.

Даша смотрела на разрез. Дамба была нарисована аккуратно, тонкой линией, со штриховкой. Над дамбой на разрезе был только воздух. Над дамбой в жизни был цирк, тридцать шесть — сорок два градуса, четыре очага и Кривая Падь посередине.

— Дамбой, — сказал рядом Тимур одними губами. — Ну-ну.

— Тихо.

— Да я молчу.

— …мы рассчитываем эти конструкции на сход двухтысяча четвёртого года, — продолжал Илья. — Это самый большой из задокументированных…

Сзади скрипнуло кресло.

Даша обернулась. Отец поднимался из последнего ряда. Поднимался тяжело, опираясь правой рукой о спинку переднего кресла и не сгибая колено, которое всегда держал вытянутым в проходе. Встал. На него оглянулись двое из последнего ряда и тут же отвернулись к экрану.

Илья на сцене замолчал на полуслове. Зал этого почти не заметил, а Даша заметила. Он стоял с поднятым маркером и смотрел поверх голов в конец зала.

Отец на сцену не смотрел. Он смотрел на дверь, до которой было четыре шага.

— Пап, — сказала Даша, не громко.

Он, может быть, не услышал. Сделал шаг, второй. У самой двери ему пришлось перехватить шапку, чтобы освободить правую руку для ручки, и шапка оказалась в левой. Свет с экрана падал на него сбоку, белый, ровный, от нарисованного снега.

Шапка в его левой руке мелко ходила из стороны в сторону, как стрелка прибора на ветру. Он посмотрел на неё сам, будто увидел чужую руку, сжал пальцы сильнее. Шапка не остановилась. Такого за отцом Даша не помнила ни разу.

Дверь закрылась за ним, и с той стороны, в коридоре, стало слышно, как он идёт: неровно, с пристуком, к выходу, к снегу.

Глава 2. Колено

Вольер на заднем дворе базы Даша открывала в шесть сорок, когда в окнах штаба ещё не горел свет. Накануне ночью снег шёл часов пять, ровно и без ветра. К утру он лёг на крышу, на ступеньки и на проволочную сетку, и каждая ячейка стала белой. Термометр у двери показывал минус семнадцать.

Буран ждал у калитки. Он не скулил и не прыгал, просто стоял, и от шерсти шёл пар.

— Тихо, — сказала Даша. — Знаю, что рано.

Она проверила миски, лапы и подушечки: нет ли льда между пальцами и не собрались ли в шерсти шарики. Лайма на соседнем выгуле заворчала, ей досталось в последнюю очередь, и она обиделась. Дымок спал, свернувшись в будке, и не поднял головы.

— Ты вчера в шесть ушла, — раздалось из-за сетки. — Я вечером звонил, не взяла.

Тимур шёл через двор, проваливаясь в свежий снег по щиколотку. Шапка у него, как всегда, была сбита на ухо. В руках он нёс два картонных стакана и держал их двумя руками.

— У меня был выключен телефон.

— У тебя он всегда выключен, когда надо сказать то, что не хочется слушать. — Он протянул ей стакан. — С сахаром, не спорь. Как он?

— Кто?

— Даш.

Она сняла перчатку и взяла стакан. Чай был обжигающий, пах чабрецом и картоном.

— На всё сказал «хорошо», — ответила она. — Пока только слушал. «Хорошо», и всё.

— Ну, это уже что-то. Наш Корнеев вроде понятливый.

— Он не наш.

— Ладно, не наш. — Тимур присел на корточки, и Буран сразу ткнулся носом ему в шею. — А я к чему. Вчера отец ушёл с презентации. Весь зал видел. Тарасов потом ходил и всем говорил, что у Виктора Андреевича давление.

— У него давления нет.

— У него колено.

— У него колено, — повторила Даша.

Они оба помолчали. Двор был такой тихий, что слышалось, как оседает снег на крыше вольера.

— Ты понимаешь, что мне нужно к метеопосту? — сказала она. — Датчик на Седловине замерзал два раза за ноябрь. Я одна его не починю и не откалибрую. Нужен человек, который знает, как стояла станция раньше.

— Я знаю.

— Ты знаешь, как стоит она сейчас. А раньше знает только он.

Тимур кивнул и сделал вид, что внимательно смотрит на собаку.

— Спроси, — сказал он. — На планёрке.

— Спрошу.

— Только не при всех.

— При всех. — Даша допила чай и смяла стакан. — При всех он не отмахнётся. Ему невыгодно.

— Вот в этом ты ошибаешься, — тихо сказал Тимур. — Именно при всех он и отмахнётся.

Из задней двери штаба вышел дежурный, помахал им и крикнул, что котёл починили. Даша махнула в ответ и пристегнула поводок.

Планёрка начиналась в восемь, как все восемь лет до этого.

Штаб был длинной комнатой с низким потолком, двумя окнами на вольер и столом, за которым умещалось четырнадцать человек, если сидеть плечом к плечу. Пахло мокрой шерстью, печным дымом и сушёными носками, и никакое проветривание не помогало. Над столом, над головой начальника, висела деревянная табличка с буквами, выжженными паяльником: «Ведущий отвечает за группу». Рядом, на гвозде, висела вторая, помельче, с графиком дежурств. Её перевешивали каждую неделю.

Отец сидел во главе стола, прямой, с вытянутым вдоль ножки стула коленом. Левую руку он держал под столом.

— Четвёртое декабря, — сказал он. — Минус семнадцать, ночью выпало тридцать восемь сантиметров. Бюллетень по краю: второй уровень, на северных склонах возможен третий. Дежурная смена — Васильев, Гаврилов, Шевцов. Остальные по плану.

— По какому плану? — спросил кто-то с конца стола.

— По моему, Гена. Вторая группа на тренировку по связкам. Ратрак в долине с утра, заказчик просит сопровождения по дороге к площадке. Сопровождать будет Ланская.

— Я сопровождать не буду, — сказала Даша.

Отец поднял глаза. Выцветшие, голубые, они смотрели без раздражения, как смотрят на прибор, который дал неверное показание.

— У тебя наблюдения.

— Именно. Мне нужно на Седловину. Метеопост замерзает, я не уверена в данных. Нужно проверить анемометр, перекалибровать датчик температуры снега и проверить ретранслятор. В одиночку я не пойду. Поедем вдвоём, на снегоходах, часа за три туда и обратно. Ты ставил эту станцию.

Стало тихо. Кто-то у окна перестал шуршать бумагой.

— Колено, — сказал отец.

— Пап.

— Колено, Даша. Сама знаешь.

— Тимур с тобой поедет, ты за рулём не будешь. Просто посмотришь.

— Если я говорю — колено, значит, колено. Гена, у тебя вторая группа в приказе.

Гена Васильев открыл рот, закрыл и уткнулся в свой листок. Остальные последовали его примеру. За восемь лет отряд научился не слышать этот разговор. Он велся каждую осень, и каждую осень заканчивался одной и той же фразой.

Даша не стала спорить. Она положила ладонь на стол плашмя, как на тормоз.

— Тогда поеду с Тимуром. Но ты будешь знать, что я там без тебя.

— Я знаю, — сказал отец ровно. — Без меня там давно всё. — Он помолчал. — В десять приедет Тарасов с руководителем проекта. Принимать будешь ты. Подпись твоя.

— Это будет не принимать.

— Как скажешь. — Он встал, придерживаясь за столешницу правой рукой, и пошёл вдоль стены, по пути поправляя то, что поправлять не требовалось: сдвинул стул, выровнял угол карты. У двери остановился. В углу, между шкафом и вешалкой, стояла красная лопата с вмятиной на лопасти. Её никто не брал, она всегда стояла там. Отец, не глядя, провёл по черенку здоровой рукой и вышел.

Палыч сидел на радиоузле, укутанный в синюю телогрейку, и ворчал на «Скалу».

— Ну что ты шипишь, железка. Что ты шипишь. Я тебя вчера протирал, как невесту. А ты шипишь.