Лавинный сезон

— Доброе утро, — сказал парень у калитки.

Он был худой и сутулый, с тубусом за спиной и рулеткой, которая торчала из бокового кармана рюкзака. Вчера вечером, пока отец был на выезде, Роман усадил его за семейный стол и весь ужин рассказывал про фундаменты, а ночевать отправил в «Берёзку». Парень слушал, кивал и съел пять маминых пирожков, так что Галина Сергеевна потом полчаса сияла. Даша в тот вечер сидела на дежурстве и знала о нём только по рассказам. Теперь она смотрела ему на ноги.

На ногах были белые кроссовки с сеткой. Городские. Чистые.

— Это что? — спросила Даша.

— Здравствуйте, — сказал он. — Илья.

— Я не про вас. Я про обувь.

Он посмотрел вниз, как будто проверял, на месте ли она.

— Других нет. Я думал, лето.

— Лето, — согласилась Даша. — На две тысячи триста восемьдесят. Мой брат вам не сказал?

— Рома сказал, что вы проводите.

— Я провожаю, а не тащу.

Из дверей штаба вышел Роман с кружкой, куртка нараспашку, как всегда. Из-за его плеча в штабе виднелась табличка на стене, которую отец повесил давно: «Ведущий отвечает за группу». Илья скользнул по ней глазами, задержался на секунду и опустил взгляд.

— Дашка, не пугай человека, — сказал Роман. — Он у нас дипломник. Приют Кара-Таш хочет измерить и вернуть к жизни.

— Приют хочет, чтобы его оставили в покое.

— Приют ничего не хочет, он груда камней и дыра в потолке. Поэтому нужен тот, кто умеет считать. Илья, у нас так: чего не знаешь, спроси у Даши, она знает всё и скажет с выражением.

— Мне нужно три-четыре замера, — сказал Илья. — Обмеры кровли, толщина стен, привязка печи. Неделя, не больше.

— Неделя, — повторил Роман, и в голосе у него мелькнуло что-то, чего Даша тогда не поняла. — Ну, посмотрим. Бим с вами пойдёт, ему полезно размяться.

Бим на своё имя дёрнул хвостом. Даша забрала миску, сунула шланг в ящик и пошла за рюкзаком. На ходу она сказала, не оборачиваясь:

— Шнурки завяжите двойным узлом. И рукава спустите, там не город.

Тропа начиналась за кладбищем и сразу уходила вверх, в лиственницы, где ещё держалась ночная сырость. Даша шла впереди ровным шагом, которым ходят восемь часов подряд. Бим шёл вперёд и возвращался, проверяя, что оба на месте. Илья держался в трёх шагах позади и дышал заметно громче, чем хотел бы.

Через час лес кончился, пошли каменные россыпи и альпийские луга, пёстрые от цветов, названий которых Даша не помнила, зато помнила, какие из них ядовитые. Илья остановился, достал блокнот и что-то зарисовал. Потом догнал.

— Вы всегда так смотрите? — спросил он.

— Как?

— Как будто проверяете, не сломаюсь ли.

— Проверяю.

— И как?

Даша посмотрела на его ноги. Кроссовки уже потемнели от росы, на левом носке налип серый ком грязи.

— Ты зачем лезешь на перевал в кроссовках? — сказала она. «Вы» она держала как щит, но сегодня щит почему-то опустился. — Тут камни и ледяная вода из каждой трещины.

— Хочу увидеть, как эта крыша держит ветер.

— При чём тут ветер и кроссовки?

— Ни при чём, — сказал он спокойно. — Но вы спросили, зачем я лезу на перевал, а я ответил на этот вопрос.

— Ветер сам покажет, — сказала Даша. — Ты только не стой под ней.

— Под чем?

— Под крышей. Она у них давно на честном слове.

Он улыбнулся впервые за утро, быстро и неловко, как улыбаются люди, которых редко ловят на шутке.

— Это приглашение?

— Это инструкция по технике безопасности.

Она ускорила шаг. Бим кинулся следом. Ей стало жарко в ушах, и она списала это на подъём. Мимо прошёл серый сурок, постоял столбиком и нырнул в нору. Илья зарисовал и его.

На Седловине, у метеопоста, Даша остановилась перед запертой будкой и посмотрела на запад. Над хребтом поднималось облако, пока ещё небольшое, с плоским основанием и высокой белой макушкой.

— Что? — спросил Илья.

— Ничего. Пошли быстрее.

— Что-то не так с облаком?

— Облако не может быть «не так». Оно или собирается, или нет.

— И это собирается?

— Это уже собралось.

Приют стоял на самом седле, между двумя серыми скальными зубьями, и с тропы казался игрушечным. Потом он вырос, и стало видно, насколько он на самом деле большой и насколько мёртвый. Стены из дикого камня, сложенные косо и честно, ещё держались. Правый скат крыши рухнул внутрь, левый провис, и между ними торчали рёбра стропил, как рёбра у скелета.

Илья остановился на пороге и замолчал. Даша отметила это про себя: люди обычно начинали ахать или шутить, а он снял рюкзак и просто стоял.

— Семьдесят четвёртый год, — сказала она. — Строили геологи. Потом отдали нам. Потом мы перестали сюда ходить.

— Почему?

— Потому что зимой его заносит по самую трубу. А летом никому не нужен.

Внутри пахло камнем, пылью и старой гарью. Нары на шесть человек вдоль северной стены, ржавая буржуйка с кривой трубой, на полу куски шифера. Илья достал рулетку, зацепил кольцо за гвоздь в косяке и пошёл вдоль стены, бормоча числа. Блокнот он держал в зубах.

Даша села на подоконник, на котором когда-то сидели геологи, и стала смотреть, как он работает. Она не собиралась смотреть, но больше смотреть было не на что. Он измерял не как дипломник, а как врач, который знает, где болит. Присел у печи, провёл ладонью по кладке, понюхал пальцы. Постучал по балке костяшками и приложил ухо.

— Лиственница, — сказал он. — Живая ещё. Видите? Звенит.

— Слышу, что звенит. Только не слышу, чего ты радуешься.

— Потому что её можно оставить. Всё остальное можно заменить, а её нельзя. Её не найти сейчас: такой лес больше не растёт на такой высоте.

— Она всё равно просидит тут ещё сто лет, если её не трогать.

— Не просидит. Её ветер убьёт. Изнутри, через щели.

— То есть ты хочешь её спасти от ветра?

— Я хочу её научить с ним жить.

Даша промолчала, потому что на это ответить было нечем. На Дашиных курсах не учили отвечать на такое.

Через стену вдруг потянуло холодом, резким, будто открыли дверь в подвал. Бим вскочил с пола, покрутился, ткнулся ей в колени. Даша встала, вышла наружу и посмотрела на запад. Белая макушка стала серой, а основание чёрным, и над перевалом уже ходили длинные белёсые полосы.

— Бросай рулетку, — сказала она. — Бери тубус. Быстро.

Град начался без предупреждения. Сперва по камням ударило несколько звонких горошин, потом всё загрохотало разом, и мир превратился в белый гул. Куски льда величиной с лесной орех прыгали по плитам и летели в проём. Даша втащила Илью за рукав в единственный угол, где стропила ещё сходились со стеной. Бим залез под её колени и затих.

— Сюда! Прижмись! Не высовывайся!

— Я прижат, — сказал Илья ей в плечо. — Дальше некуда.

Они сидели на корточках, спина к спине, потом боком, потому что так было теплее. Куртка у него намокла, и мокрая ткань прилипла к её руке. Он держал тубус на коленях и закрывал его собой.

— Что там? — спросила Даша. — Диплом?

— Чертежи Рыкова. Он снимал приют в семьдесят третьем. Единственный экземпляр.

— Ты тащил единственный экземпляр на перевал в кроссовках?

— Ты меня ругаешь уже третий раз.

— Считаю.

Град бил по шиферу, по стропилам, по зубьям скал, и в проёме над головой мелькало серое небо. Крыша держала. Даша прислушивалась, как она держит, и нехотя признавала, что звучит это ровно.

— Видите, — сказал Илья, будто услышал её мысль. — Прогон выдержал. Левый скат выдержал. Это же не доски, это лиственница.

— Ты ещё и по-лиственничному разговариваешь?

— Я просто рад.

— Рад тому, что нас засыпает льдом?

— Рад, что ты перешла на «ты» ещё на втором.

Она повернула голову. Он смотрел не на неё, а в проём, и профиль у него был острый, с мокрой прядью на виске.

— Ты всё время сводишь брови, — сказал он. — Даже когда я молчу.

— Когда ты молчишь, я свожу их от радости.

— Вот видишь. Значит, можно было и раньше помолчать.

Она фыркнула, и от этого стало вдруг легче. Рядом стучал град, пахло мокрой шерстью и мокрым камнем, и плечо у неё горело там, где в него упиралось его плечо. Это была не нежность. Она злилась, и злость почему-то грела.

Через двадцать минут грохот ослаб и сменился сеющим дождём. Даша встала, отряхнулась и посмотрела на его ноги. Кроссовки превратились в два серых комка.

— Снимай.

— Что?

— Снимай, говорю. И носки. Они мокрые.

— Они… — начал он.

Она вытащила из рюкзака шерстяные носки, которые связала мама, толстые, серые, с красной полосой, и бросила ему на колени.

— Надень. Не хватало мне тебя вниз на себе тащить.

— Я бы не просил.

— Знаю. Поэтому и даю.

Вечером на кухне у Ланских пахло луком и тёплым хлебом. Илья сидел за столом в чужих носках и вертел в руке кружку, на которой была отбита ручка. Роман, облокотившись, смотрел на него, как смотрят на хорошую находку, а Даша стояла у плиты и делала вид, что греет воду.

— Значит, лиственница живая, — сказал Роман.

— Живая. Прогон надо менять только в двух местах, остальное усилить. Кровлю — заново, лучше в два слоя, с вентиляцией по коньку. Печь переложить. Фундамент хороший, сухой.

— И сколько это стоит?

— Много. Но можно часть сделать руками.

— Чьими?

— Тех, кто захочет.

Роман откинулся на стуле и посмотрел на сестру.

— Дашка, как думаешь, захотим?

— Не знаю, — сказала Даша. — У нас нет денег на архитекторов.

— А он не за деньги, — сказал Роман. — Он у нас идейный. Правда, Илья? Ты же хочешь не рисовать, а построить.

— Хочу, — сказал Илья. — Но я на неделю. У меня защита в январе, и мне надо вернуться к…

— К чему? — спросил Роман. — К макету из картона?

— К куратору.

— Куратор подождёт. А приют не ждёт. Он уже сорок лет ждёт. Знаешь, как в строительстве говорят? Красивый фасад — это полдела. Главное — чтобы стены не гнили изнутри. Приют как раз такой: снаружи руина, а внутри лиственница звенит. Такое не бросают.

— Рома, — сказала Даша.

— Что? Я предлагаю человеку остаться на лето. Он поправит крышу, мы дадим людей, бригаду, материал. Отец не откажет.

Отец вошёл как раз в этот момент. Он снимал куртку на ходу, крупный, с седой щетиной, и от него пахло дымом и мокрой собакой. Левая рука была в порядке, ни дрожи, ни скованности. Ему было пятьдесят два, и он ещё ходил на Седловину без колена.

— Что за совет? — спросил он.

— Про Кара-Таш, — сказал Роман. — Илья говорит, лиственница живая. Хочу, чтобы он остался и поправил приют.

Виктор Андреевич посмотрел на Илью. Взгляд у него был прямой и долгий, как у человека, который привык оценивать, выдержит ли склон.

— Сколько тебе лет?

— Двадцать три.

— Ты из Новосибирска?

— Да.

— Зачем тебе наш приют?

Илья помолчал. Даша заметила, что он не стал придумывать красивый ответ.

— Потому что там крыша держит ветер, — сказал он. — Пока ещё держит. Я хочу, чтобы держала дальше.

Виктор Андреевич кивнул и протянул руку. Илья встал, чтобы пожать. Рука была тёплая, шершавая, тяжёлая.

— Крышу за лето сделаем, — сказал Виктор Андреевич. — Лес и железо дам. Людей Роман выделит. Живи в доме, спишь на втором этаже. Харчи у Галины.

— Я не хотел бы стеснять.

— Ты не стеснишь. Дашка, найди ему сапоги.

Даша поставила чайник на стол с таким стуком, что подскочили чашки.

— Сапоги у нас сорок четвёртого размера, — сказала она. — Ему не подойдут.

— Подойдут с двумя носками, — сказал Роман.

— Тогда пусть покупает свои.

— Дашка.

— Что?

— Ты улыбаешься.

— Я не улыбаюсь. Я сердита.

— Ну да, — сказал Роман. — Это у тебя одно и то же.

Лето не кончилось ни через неделю, ни через две. Оно растянулось на июль, на август, на сентябрьские заморозки, и никто не мог бы сказать, в какой день «на неделю» превратилось в «останусь». Илья таскал листы шифера на горбу, забивал гвозди, спорил с плотниками, ругался с лесовозом, который два раза привёз не тот сорт. Руки у него покрылись мозолями, а потом мозоли огрубели. К октябрю он ходил по тропе в ботинках, которые выбрала ему Даша, и ни разу не жаловался.

Накануне отъезда в Новосибирск он зашёл на базу попрощаться. В штабе горела лампа. Виктор Андреевич сидел за столом, подшивая что-то в папку, на стене за его спиной висело правило, а на крючке у двери висела куртка.

— Уезжаешь, — сказал Виктор Андреевич, не поднимая головы.

— До весны. Диплом защитить и вернуться. Крышу закрыли, но внутри ещё работы на год.

— Знаю.

Илья помолчал. Он хотел сказать «спасибо», но слово показалось ему мелким для этого человека.

— Я к вам вернусь, — сказал он.

— Вернёшься, — согласился Виктор Андреевич. Он закрыл папку, поднялся и подошёл к окну, где в сумерках проступал тёмный, почти чёрный силуэт Шаманки. — Слушай.

— Да?

— Всё, что строишь в горах, должно простоять дольше тебя. Запомни.

Илья посмотрел на широкую спину, на седой затылок. Он запомнил, хотя ещё не понимал, что запоминает.

Восемнадцатое января. Снег скрипел под лыжами ровно, как счёт: раз, два, раз, два. Воздух был сухой и колкий, в нём не оставалось ни запаха, ни звука, кроме этого скрипа. На груди, под курткой, лежала рация, и в рации щёлкнуло, и голос сказал несколько слов.

Он повернул ручку громкости до упора влево. Голос звучал всё равно.

Глава 5. Пять пар лыж

Утро на нижней станции выдалось таким тихим, что было слышно, как потрескивает вагончик геодезистов. Минус четырнадцать, небо без единого облака, и Шаманка стояла над площадкой вся целиком: белая, с синими тенями в складках цирка.

Даша выстроила их у вагончика в ряд. Буран сидел у её ноги и смотрел на каждого по очереди, будто считал.

— Датчики. Включить, режим передачи. По одному.

Эльвира достала свой из чехла, ещё с биркой. Олег включил, не глядя, одним движением, и подмигнул собаке. Илья вытащил из рюкзака прибор, потёртый на углах, с ремнём, залоснившимся от рук.

— Эта модель снята с производства, — сказала Даша.

— Работает.

— Работает — не довод.

Она прошла вдоль ряда со своим прибором в режиме поиска. Приборы отзывались по очереди: писк, писк, писк. Илья отозвался ровно и чисто, даже на пяти метрах.

— Батарейки?

— Вчера менял.

— Лопата.

Он показал. Алюминиевая, ручка телескопом. Щуп в чехле собрал за три секунды, и сделал это так, что придраться было не к чему. Её это раздражило сильнее, чем если бы нашлось к чему.

— Откуда комплект?

— Купил в ноябре. С рук. — Он поправил лямку. — Новому я не верю, пока его не обкатали.

— Разумно, — сказала Даша тем тоном, каким говорят «вас не спрашивали». — Теперь вы.

Эльвира стояла в чёрном пуховике строгого кроя и в ботинках, которые годились для набережной. Даша опустила взгляд на подошву, потом вернула его на лицо.

— Это что?

— Обувь.

— Подошва тоньше моего пальца. Через час ступней не будет.

— Я собиралась остаться внизу.

— Внизу остаётся тот, кто не идёт. Вы идёте, потому что вам отвечать за людей под этим склоном. В вагончике прокатные, сороковой размер.

— У меня тридцать девятый.

— Два носка, — сказала Даша.

Илья отвернулся и стал внимательно рассматривать вешки с красными лентами. Даша на него не смотрела.

Эльвира выдержала её взгляд, сказала «Хорошо» так, будто это она отдала распоряжение, и ушла в вагончик. Олег Сомов, до этого стоявший как на параде, кивнул на свой снегоход у вагончика и сказал с удовольствием:

— Не удивляйся, это мой. Службе безопасности курорта положено знать, куда водят гостей.

— Курорта нет. Безопасность моя.

— Пока нет. Зато, Даш, смотри, какое совпадение: у тебя Буран и у меня Буран. — Он кивнул на свой снегоход, старый, с облупленной надписью на капоте. — Два Бурана на один склон. Ты уж не ревнуй.

— Мой Буран ходит сам, — сказала Даша. — Твой стоит здесь.

Пёс посмотрел на Олега, отвернулся и лёг на снег у ног Ильи. Даша заметила это и сказала «Рядом» чуть резче, чем собиралась.

На Седловину поднимались три часа, по гребневой тропе, на лыжах с пристёгнутыми «шкурами». Даша шла первой и торила след, Буран бежал сбоку, не отставая и не вырываясь. За ней шёл Илья, потом Эльвира, которая молчала и дышала ртом, и замыкал Олег, не умолкавший ни на минуту.

— Вот вы, архитекторы, любите говорить «вписать в ландшафт». А ландшафту-то безразлично. Он живой, он сходит. Мы его просто должны опередить.

— Олег, береги дыхание, — сказала Даша, не оборачиваясь.

— У меня запас. Я о другом. Склон копит снег, как человек копит обиду. Если ждать, пока он выплеснется сам, выплеснется на кого-то. А если дать ему повод заранее, контролируемо...

— Зарядом.

— Зарядом. Активное воздействие. На всех курортах мира так и делают.

— На всех курортах мира первым делом измеряют, что в склоне лежит. А потом уже стреляют.

— Измеряй, кто спорит. Только не слишком долго, Даш. У людей деньги стоят.

На метеопосту Седловины, у будки с флюгером и мачтой, Даша сбросила рюкзак и достала бинокль. Отсюда цирк открывался весь: огромная чаша, вырубленная в боку Шаманки, с четырьмя языками снега, сползавшими к лесу. Она подождала, пока Эльвира отдышится и подойдёт.

— Четыре очага. Левый, первый, узкий лоток. Раз в пятнадцать лет, не чаще. Второй пока тихий. Четвёртый длинный, самый ленивый, но у него самая большая масса. А посередине...

— Третий, — сказал Илья.

— Третий. Кривая Падь. — Она протянула ему бинокль, не глядя. — Видите линию над каменным поясом?

Он смотрел долго. Тёмная полоска шла поперёк склона, ровная, как проведённая по линейке. Над ней снег стоял ступенью, высотой в человеческую грудь.

— Линия отрыва, — сказал он. — Свежая.

— Позавчера ночью. Сошла сама, никто не толкал. Объёмом небольшая, до пояса не дошла, завис язык на сорока градусах. Но смотрите, где остановилась. Метров семьсот от нижней станции вашей канатки.

Эльвира взяла бинокль, посмотрела и вернула.

— Это входит в расчёт?

— Это входит в реальность, — ответила Даша. — Расчёт будет потом.

Шурф копали на ровной полке в стороне от стока, метрах в ста от будки. Даша выбрала место сама, проткнула щупом, убедилась, что под ногами нет пустот, и вонзила лопату.

— Копаем до земли. Стенку делаем ровную, без наклона. Вы со мной.

— Я копал, — сказал Илья.

— Все копали. Снег выбрасывайте в сторону, не под ноги. Здесь не огород.

Он копал молча, не отставая, и через десять минут перед ними стояла чистая вертикальная стена, метр десять глубиной, с голубоватым срезом. Эльвира и Олег подошли к краю и смотрели вниз, как зрители на дне арены.

Даша опустилась на колено, достала из кармана линейку, лупу-карточку и щётку.

— Слой найди, — сказала она и не стала поправляться на «вы».

Илья присел напротив. Он провёл ладонью в перчатке вдоль стенки снизу вверх, не торопясь, останавливаясь и надавливая.

Он остановился почти у самой земли.

— Здесь. Сорок сантиметров от земли. Кубки. — Он поскрёб пальцем, и снег осыпался сухой крупой, без всякой связи, как соль. — Как всегда.

Даша не двинулась.

— Откуда «как всегда»?

— Ты сама мне показывала. Тогда.

Слово попало между лопатками, точно между. Она смотрела на срез, на сахарную крупу, и видела не крупу, а ту осень: двадцать три ему было, ей восемнадцать, а они стояли на корточках над шурфом, и он спрашивал, почему под красивой плотной доской лежит рассыпанный сахар. Она отвечала тогда терпеливо, как никому.

— Я вас помню неученым, — сказала она.

— Я тоже.

— Значит, выучили без меня.

— Нет, — сказал Илья. — Не без тебя.

Она встала, отряхнула колено, взяла линейку.

— Сорок от земли, на глаз, — повторила она вслух, и Эльвира за её спиной подняла бровь. — Измеряю. Тридцать восемь. Вы ошиблись на два.

— Я знаю.

— Откуда?

— У меня рука привыкла к другому шурфу, — сказал он. — Там слой лежал ниже.

Она не спросила, где. Олег кашлянул и спросил, не пора ли обедать.

Обедали в затишье за будкой, сидя на сложенных вдоль стены рюкзаках. Даша разлила чай из термоса, раздала сухари и по куску сала. Эльвира взяла свой, посмотрела на него, как на договор с неясной подписью, и всё-таки съела.

— Ноги? — спросила Даша.

— Чувствую.

— Это не ответ. Пальцами шевелите.

Эльвира пошевелила. Лицо у неё не изменилось, но плечи чуть опустились.

— Тёплые. Прокат оказался надёжнее моей обуви.

— Прокат ходил по склону, а ваша стояла в витрине. Здесь ничему не верят за вид.

— Вы часто это повторяете?

— Каждый день. Иначе нельзя.

Олег, откинувшись на рюкзак, жевал сухарь и разглядывал цирк поверх стаканчика.

— А я бы не тянул. Вот сейчас, пока окно. Два заряда на гребень, и через неделю можно ставить опоры.

— Сейчас ты подвинешься, — сказала Даша. — Сидишь на моей сумке с шурфовым набором.

Он поднялся, вытащил сумку и подал ей с таким поклоном, что Эльвира едва заметно усмехнулась.

— Вы всерьёз считаете, что склон можно уговорить зарядом? — спросила она.

— Не уговорить. Поставить в известность. Это самый короткий разговор.

— С горой не разговаривают, — сказала Даша. — Её слушают. Долго и не перебивая.

— Скучная профессия.

— Зато живые остаются.

Олег хмыкнул и спорить не стал, только отхлебнул чаю с видом человека, которому дадут слово на следующем совещании.

Илья ел стоя, чуть в стороне, и смотрел на гору. Не на всю, а на один её край, правый, где цирк уходил за каменные зубья.

— Что там? — спросила Эльвира.

— Ничего. Смотрю, как лежит снег.

— И как?

— Тихо. Это самое неприятное.

Даша подняла голову.

— Почему?

— Ты сама говорила: когда долго тихо, значит, копится. — Он помолчал. — Просто запомнилось.

Она не ответила. Допила чай, закрутила крышку и коротко свистнула Бурану, который уже стоял на лапах и смотрел на неё с укором, как на человека, потерявшего время.

— Десять минут, и спускаемся. Светлого времени мало.

Эльвира встала первой. Потопала ногой, проверяя ботинок, и, проходя мимо Даши, сказала так тихо, что услышала только она:

— Спасибо за носки.

— Не за что. Рюкзак у вас перекошен слева, поправьте лямку.

Перед спуском Даша закрепила перила на скальном выступе у края гребня. Ниже будки шёл старый осевший карниз, и там она не пускала никого без страховки, сколько бы он ни казался безопасным.

— По одному, каждый на усе. Карабин вот сюда, щёлкнуть до упора и проверить пальцем. Я проверю после вас.

— Ты всегда всех проверяешь? — спросил Олег, возясь с обвязкой.

— Тех, кто лезет на мой склон. Затяни подвеску, у тебя болтается.

Эльвира справилась со второго раза. Даша подёргала узел, перекинула петлю и молча кивнула. Олег пошёл, насвистывая, и она осмотрела его карабин с таким видом, будто ждала подвоха. Подвоха не нашлось.

Илья ждал последним. Он уже стоял в обвязке, и узел на груди был завязан так, как вязали в отряде, с контрольной петлёй, которую давно никто не вяжет. Даша взялась за него обеими руками.