Полная версия:
Остаться человеком. Книга вторая
«Мне что-то нехорошо, Михаил Иванович», она старалась говорить спокойно. Вынув записную книжку, она переписала адрес Любови Абрамовны и подала старику:
«Пожалуйста, Михаил Иванович, сходите по этому адресу и попросите мадам Гриненко прийти ко мне. Сделаете?»
«Что за вопрос, Анна Васильевна, я мигом, а кто это?»
«Акушерка», – просто ответила она.
«О, Господи!» – почти простонал он, и умчался.
Скоро он вернулся вместе с Любовью Абрамовной.
***
Осмотрев Анну Васильевну, акушерка нахмурилась: «Выкидыш у вас, моя дорогая. Ничего уже сделать нельзя. Плод вышел. К тому же у вас кровотечение, надо делать чистку. Я сейчас вызову еще одну акушерку, чтобы мне помогла».
«Не надо никого», – вдруг сказал из-за двери Михаил Иванович. «Я вам помогу».
«А вы, простите, кто?»
«Я бывший судовой лекарь. Я умею это делать. Приходилось. А уж помочь-то, безусловно, сумею».
Вдвоем они справились быстро. У Любови Абрамовны действительно была легкая рука, да и Михаил Иванович умело ей помогал, так что все прошло благополучно. Вот только ребенку Анны и Сигизмунда родиться уже было не суждено.
Много позже, вспоминая этот печальный эпизод, Анна Васильевна пыталась понять, что это было: то ли очередное испытание судьбы, то ли Божья милость. Ведь Бог-то знал, что еще ей предстоит перенести, и решил хоть как-то облегчить ее участь. Но было ли это облегчением? Кто знает? Жизнь не терпит сослагательного наклонения.
***
25 октября 1917 года произошел октябрьский переворот, который впоследствии назовут красивым словом «революция». Временное правительство было низложено. К власти пришли большевики во главе с Лениным. Порядка при этом больше не стало. Наоборот, люди окончательно перестали понимать, что происходит, как себя вести, и кому верить.
Гимназии закрылись. Дети сидели дома, и никто не знал, что делать дальше. Анна Васильевна, оставшись без работы, сидела дома с Сережей, и чтобы чем-то занять себя и ребенка, занималась с ним языками и много читала.
Дома было холодно, но от холода спасала мебель, которой было много, ведь Казимир Ксаверьевич когда-то владел мебельным производством. Теперь Михаил Иванович потихоньку рубил столы, стулья и шкафы, и топил печку. Спали все в одной комнате. Меняли какие-то вещи на продукты и кое-как питались. Самое страшное было то, что опять не было писем от Сигизмунда. Можно было только догадываться, как сказались последние события на положении флота.
16 декабря Анна Васильевна внезапно проснулась утром от сильного толчка в грудь, за которым возникла какая-то рвущая, невероятная боль в сердце. Она рывком села в своей кровати и оглядела комнату: все было спокойно, Михаил Иванович и Сережа мирно спали.
Но… ощущение чего-то ужасного, темного, давящего, не проходило. И вдруг она поняла: Сигизмунд! Его больше нет, его убили!
Ей хотелось кричать и бежать куда-то, как тогда в поезде… Она изо всех сил вцепилась зубами в угол одеяла стараясь сдержать этот рвущийся из глубины души страшный крик горя и отчаяния…
Видимо, она все же застонала, потому что Михаил Иванович вдруг проснулся и, увидев ее, сжавшуюся в тугой комок и стиснувшую зубами одеяло, страшно испугался, и бросился к ней.
«Анна Васильевна, что с вами?»
Она смотрела на него глазами загнанного зверя, в которых застыли ужас и безысходность, и молчала. Тогда он присел на кровать рядом с ней и стал гладить ее голову, спину, плечи, тихонько приговаривая: «Успокойтесь, успокойтесь, дорогая, все хорошо, все у нас в порядке, расслабьтесь. Наверное, сон страшный привиделся. Сейчас все пройдет…»
И вдруг она совершенно спокойным, но каким-то безжизненным голосом произнесла:
«Михаил Иванович, я только что потеряла мужа».
Вот тут он испугался по-настоящему:
«Господь с вами, Анна Васильевна. С чего вы взяли?»
«Я знаю, я видела, нет, я почувствовала. Его убили… только что».
Она сказала это так, что он больше не сомневался: она знает, она действительно видела. Он пытался ее разубедить, что, дескать, она никак не могла ничего видеть. Ведь он так далеко отсюда. Скорее всего в море. Но сам уже не верил ни единому своему слову…
Арест и казнь
Что же произошло утром 16 декабря 1917 года?
Накануне, 15 декабря был подписан позорный Брест-Литовский мир, и война на Черном море закончилась. Как и многие другие корабли, эсминец «Живой», находившийся вблизи Севастополя, вернулся в порт и встал на рейде. Офицеры собрались в кают-компании. Никто не понимал, что произошло, и что делать дальше.
Их арестовали поздно вечером. Все произошло очень буднично: внезапно дверь кают-компании распахнулась, в нее втолкнули двух вахтенных офицеров, следом за ними вошел унтер-офицер второй статьи Федор Бондаренко и несколько матросов. Все они были вооружены и держали присутствующих под прицелом своих винтовок.
«Вы арестованы», – заявил Бондаренко. «Прошу сдать личное оружие».
«На каком основании?» – спокойно спросил капитан Каллистов, но Сикорский видел, чего ему стоит это спокойствие: капитан сжал ручку кресла так, что побелели костяшки пальцев.
«Это приказ матросского революционного комитета, а приказы не обсуждаются».
«Обратите внимание, господа офицеры», – почти весело заключил Каллистов, «мы не зря воспитывали личный состав. Некоторые истины они усвоили надежно».
«Не ерничайте, капитан», – с издевкой произнес Бондаренко. «И запомните, господ больше нет».
«Интересно… Ну, и как же мне к вам обращаться?»
«Товарищ», не подумав, выпалил Бондаренко.
«Э-э, нет», – тут же поймал его на слове Каллистов. «Это они мне товарищи», – он указал на офицеров, напряженно прислушивающихся к разговору, «а вы мне – враг. Понимаете? Враг!»
Разговор принимал очень неприятный оборот, и Сикорский под столом крепко сжал колено капитана, как бы призывая его проявить выдержку. Тот понял и негромко приказал:
«Сдать оружие».
Офицеры молча повиновались, по их лицам было видно, что они предпочли бы оказать сопротивление. Но это означало верную смерть для всех, а так…
«Позвольте узнать, как матросский комитет собирается распорядиться нашей судьбой?» – спросил Сикорский.
«Этого я не знаю. Мне приказано завтра утром доставить вас на берег. Это все».
Матросы, сопровождавшие Бондаренко, собрали сданное оружие, после чего все ушли, заперев дверь кают-компании и выставив снаружи вооруженную охрану.
Некоторое время все молчали. Потом Сикорский негромко сказал:
«Господа офицеры, мы не будем сейчас ничего обсуждать, так как нас могут услышать. Вы только что видели, кто теперь командует флотом, так что призываю вас быть готовыми ко всему. Лично я намерен написать письмо моей семье. Советую вам сделать то же».
С этими словами он сел к столу, достал лист бумаги и начал писать. Вскоре он заметил, что этим же занялись почти все офицеры. Хоть время скоротаем, думал он. Предчувствия у него были самые мрачные. Чего хотят эти люди? Чем они, русские офицеры, так провинились перед ними? Ведь они честно служили России, вместе делили опасности, не прятались за спины матросов. Капитан покидал тонущее судно последним. Это был закон, который практически никогда не нарушался. Так за что же их ненавидеть?
Эти мысли крутились в его голове, пока он писал письмо жене. Аннушка, Аннуся, получит ли она когда-нибудь это письмо? Как она будет жить дальше? Как будет одна поднимать Сережку? Ему скоро исполнится десять лет, но меня тогда уже не будет, совершенно отчетливо понял он. И вдруг вспомнил свое последнее свидание с женой в маленькой офицерской гостинице… Он с трудом сдержал стон невыразимой боли и тоски.
"Прекрати" – сказал он себе, все эти люди смотрят сейчас на тебя, и им ничуть не легче. Он взглянул на Каллистова, который быстро что-то писал. Лицо у него было хмурое. Вот кого мне особенно жалко, так это Кольку, с необычайной теплотой подумал он о Каллистове. Совсем молодой еще, всего тридцать четыре, талантливый, целеустремленный, преданный делу…
Он дописал письмо Анне, потом написал отдельное письмо сыну, достал фотографии, которые всегда носил с собой: одна их общая, снятая в Коктебеле, во время его последнего отпуска, летом 1914 года, а вторая – Сережина, которую Анна привезла ему во время их последней встречи. Он аккуратно сложил все вместе в конверт, положил туда же все деньги, которые у него были при себе (слава Богу, они не забрали у нас деньги, подумал он), впрочем это, возможно, и не имело особого значения. Он все равно не знал, как передать все это жене.
Выход обнаружился внезапно и неожиданно. За дверью сменялся караул, и Сикорский услышал голос матроса Ващенко, которому когда-то помог. Другого шанса могло не быть, значит надо попытаться. Он спрятал пакет во внутренний карман кителя и подошел к двери, постучал. Дверь открыл Ващенко. Пристально глядя ему в глаза, Сикорский спокойно произнес:
«Надеюсь в гальюн вы разрешите мне пройти?»
«Конечно, господин капитан второго ранга. Руки за спину».
Сикорский повиновался. Матрос взял ружье наизготовку и последовал за ним. Когда они зашли в отсек, Ващенко опустил ружье и шепотом сказал:
«Вы что-то хотели передать, Сигизмунд Казимирович?»
«Да, Андрей», (он впервые назвал матроса по имени). «Это письма моей жене и сыну. Они живут в Житомире. Там есть адреса, по которым их можно найти. И деньги, берите, сколько надо. И еще большая просьба. Через некоторое время выйдет капитан Каллистов, тоже передаст что-то своей жене. А это уже мое распоряжение: как только сменитесь с поста, постарайтесь прямо ночью вывезти ее с дочкой из города, любыми путями. Вы поняли?»
«Да, конечно. Я сделаю все, что смогу. Сигизмунд Казимирович, я могу устроить вам побег…»
«Нет, Андрей. Бежать мне некуда, да и не привык я бегать. Людей не оставлю. Прощайте».
«Прощайте, Сигизмунд Казимирович. Я вас всегда буду помнить, что бы с нами ни случилось».
Вернувшись в кают-компанию, Сигизмунд тихо сказал Каллистову:
«Николай, через некоторое время попроси, чтобы тебя вывели в гальюн. Там сейчас Ващенко. Я его просил, чтобы он прямо сейчас ночью, как только сменится, вывез из города твою жену. Он согласен, ты только проинструктируй его, куда и как. Понял?»
«Понял, спасибо, брат». Он грустно улыбнулся и с иронией произнес: – «товарищ».
Едва начало светать, за ними пришел конвой. Им связали руки за спиной. Это был плохой знак. Потом их почти сбросили в шлюпки и отвезли на берег. Когда их подвели к зданию тюрьмы, они поняли, что их ждет тюремное заключение. Забрезжила крохотная надежда. Но тут вышел начальник тюрьмы и закричал: «Ну, куда вы все прете и прете? Тюрьма же не резиновая. Уже все забито!»
Их завели в тюремный двор и заставили раздеться, они остались в нижнем белье. Им снова связали руки за спиной. Потом из тюрьмы вывели еще одну группу арестованных, также в одном белье.
«Вот это да…» – выдохнул Каллистов. «Ты посмотри, в какое общество мы попали!»
Среди тех, кого вывели из здания, были контр-адмирал Каськов, контр-адмирал Александров, вице-адмирал Новицкий, капитан первого ранга Свиньин, капитаны второго ранга Пышнов и Салов и еще много других офицеров, некоторых они знали, другие были им незнакомы. Из группы офицеров с эсминца «Живой» отделили Каллистова и Сикорского, остальных отправили в тюрьму.
«Может быть, живы останутся», – шепнул Сикорский.
«Дай Бог», так же шепотом отозвался Каллистов.
***
Их доставили на Малахов курган. Дул ледяной ветер, небо было серым и хмурым, лил мелкий противный дождь. Окружавшие их матросы вели себя, мягко выражаясь, по-хамски: выкрикивали угрозы и оскорбления, били обреченных людей прикладами, пускали в ход штыки, так что белые рубахи многих офицеров уже окрасились кровью.
«Мы с тобой были сразу обречены, Сигизмунд», – вдруг сказал Каллистов почти весело. «Я бы этой мрази ни за что не стал присягать, как и ты».
«Ты посмотри, Коля», – с тоской сказал Сикорский. «Ведь здесь же цвет Черноморского флота. Загубят флот, сволочи! То, что веками создавалось, загубят, и не почешутся. Вот уж воистину не ведают, что творят».
«Ты знаешь, что мне особенно обидно, Сигизмунд», – со сдержанной страстью произнес Каллистов. «Я ведь не умереть боюсь. Я всю жизнь себя готовил к тому, что буду готов умереть во славу России, а умирать приходится с осознанием того, что России твоя смерть ничего, кроме страшного вреда не принесет. Вот, что обидно!»
Они стояли на знаменитом Малаховом Кургане, овеянном славой и окропленном кровью предыдущих поколений российских моряков. Они стояли плечом к плечу и молча ждали, когда закончится этот фарс с чтением приговора, ценой которого будет их собственная жизнь. Сожалели ли они об уходящей жизни? Кто знает? Пожалуй, нет. В этой новой жизни, при этой власти, им места не было.
Матросы из расстрельной команды взяли ружья на изготовку, выстроившись в ряд перед приговоренными. Раздалась команда: «Пли!»
«Как глупо!» – успел подумать Сикорский прежде чем пуля оборвала его жизнь.
Этот же залп, оборвавший жизнь шестидесяти двух офицеров и адмиралов Черноморского флота, поразил в самое сердце и жену капитана второго ранга Сикорского, находившуюся в нескольких сотнях километров от Малахова Кургана.
Глава 3
Прощание
Житомир, Райхенбах. 1918-1920
Пережив страшный удар 16 декабря 1917 года, Анна Васильевна, к собственному удивлению, смогла собраться и не впасть в отчаяние. У нее не осталось надежды на возвращение мужа. Она приняла известие о его гибели – была уверена, что он трагически погиб, а не умер от болезни, – с осознанием, что теперь вся ответственность за воспитание сына лежит только на ней.
Она не позволяла себе расслабиться: устроилась тапершей в кинотеатре и по вечерам играла между сеансами. Ей приходилось поздно возвращаться домой, и Михаил Иванович каждый раз встречал ее.
Сначала она протестовала, но он ей как-то сказал, что если с ней, не дай Бог, что случится, Сережа останется круглым сиротой. Эта мысль настолько ужаснула ее, что она перестала возражать. Михаил Иванович, как верный рыцарь, сопровождал ее с работы домой.
Анна Васильевна нашла Сереже учителя, который занимался с ним математикой, а сама давала ему уроки немецкого и французского. Сережа неожиданно для нее повзрослел. Он серьезно учился, помогал по хозяйству, хотя какое уж там хозяйство? Голодно, холодно, страшно, непонятно.
Их дом заселили какими-то людьми, она не стала возражать. Они все равно жили в одной комнате.
Только теперь в этом доме, когда-то чистом, уютном, богатом, теперь было шумно, грязно, и возникало ощущение чего-то временного, как будто они жили на вокзале.
Сережа часто просил ее уехать в деревню, где жили Штраухи. Женни и Густав Карлович тоже приглашали ее приехать к ним, но Анна Васильевна боялась уехать из Житомира: ей казалось, что весть о смерти мужа может дойти до нее только здесь. В конце концов, она твердо пообещала Сереже, что летом они обязательно поедут в деревню – зимой туда было не добраться.
***
Как оказалось, она ждала не зря. Это случилось в день рождения Сережи, 18 марта. Ей очень хотелось хоть немного отметить этот день: купить Сереже хотя бы небольшой подарок, приготовить что-нибудь вкусненькое.
Все получилось очень хорошо. Женни через пастора Тилле передала им муку, яйца и даже баночку меда. Анна Васильевна купила сыну на рынке теплый свитер.
Михаил Иванович, неизвестно каким образом – преподнес мальчику настоящие кожаные ботинки, а Сережин учитель математики неожиданно подарил ему книгу «Великие географические открытия», вызвавшую у именинника невероятный восторг.
Анна Васильевна нажарила целую гору оладий, и они ели их с медом и каким-то подобием чая. Было тепло и радостно.
Вдруг в дверь постучали. Открыв дверь, Анна Васильевна с удивлением увидела Анюту, бывшую няню Штраухов. Анюта в последнее время никуда не ходила одна, она ждала ребенка, и Петр всегда сопровождал ее. Сейчас она пришла одна и казалась очень взволнованной. Попросив Анну Васильевну выйти в коридор, она шепотом сообщила:
«Анна Васильевна, к вам приехал человек с флота. Он пришел к нам в дом, ну, а я решила его сюда проводить, чтобы не плутал». Анна Васильевна все поняла. «Где этот человек?» – только и спросила она. Услышав, что он дожидается у ворот, она тут же, не накинув даже платок, побежала туда.
У ворот стоял матрос, молодой парень, который вздрогнул, увидев ее, и поспешно стащил с головы бескозырку:
«Здравствуйте, Анна Васильевна».
«Здравствуйте», – произнесла она вдруг осипшим голосом. «Пойдемте в дом, очень холодно».
Матрос послушно пошел за ней. В коридоре он тихо сказал:
«Простите меня, Анна Васильевна… я принес вам дурные вести…»
«Тише», она остановила его жестом. «Я все знаю. Это случилось 16 декабря, утром».
Он был ошеломлен настолько, что не сразу смог говорить:
«Откуда вы знаете?» – чуть слышно вымолвил он, в его глазах застыл ужас.
«Я люблю его», – просто сказала она. «Про него я все знаю. Но сейчас не говорите ничего. У нашего сына сегодня день рождения. Идемте, поужинаете с нами, а потом ночью поговорим, Хорошо? Как вас зовут?»
«Андрей Ващенко», – он запнулся прежде, чем ответить на этот простой вопрос, как будто не сразу вспомнил собственное имя. «Анна Васильевна, я не смогу, я не выдержу…»
«Сможете», уверенно сказала она. «Человек может все, что должен. А вас я знаю, Андрей. Можно мне вас так называть?»
«Ну, что за вопрос? Но откуда вы меня знаете?»
«Мне о вас муж писал. Ну, все, потом, потом…»
Они вошли в комнату. У Андрея было ощущение, что он прыгнул в ледяную воду, хотя в комнате было сравнительно тепло.
Увидев матроса, Сережа оторопел:
«Вы служили с папой?» – выпалил он.
«Сереженька, дядя Андрей устал с дороги. Мы сейчас поужинаем, а поговорим завтра, хорошо?»
Мальчик недоуменно смотрел на мать.
«Пожалуйста», – немного тверже, чем следовало, произнесла она.
Они ели блины с медом, пили чай и говорили обо всем, кроме флота, революции, капитана Сикорского, хотя думали только о нем.
Потом Сережу уложили спать, и перед сном он спросил:
«Дядя Андрей, а вы мне завтра все-все расскажете?»
«Все-все, обещаю. Только не называй меня «дядя» Андрей, ладно?»
«А как же?»
«Просто «Андрей», мне ведь всего двадцать два года».
Когда Сережа уснул, Анюта предложила Анне Васильевне и Ващенко пойти к ним. «У нас все-таки две комнаты», – убеждала она. «А вам надо поговорить. Пойдемте».
И они пошли. Идти было недалеко, но Андрей невольно старался замедлить шаг. Он боялся остаться наедине с этой непостижимой женщиной. Но откуда она знает, недоумевал он.
Когда они остались наконец одни, Анна Васильевна устало опустилась на стул и тихо сказала:
«А теперь расскажите мне все».
«Это действительно произошло 16 декабря, утром», – начал Андрей. «Только, Анна Васильевна, скажите мне, откуда вы это знаете?»
«Это был знак свыше», – спокойно пояснила она. «Я проснулась от страшной боли в сердце, в состоянии какого-то мрака и ужаса. И сразу поняла, что его больше нет, и что погиб он прямо сейчас. А теперь расскажите, как это произошло».
«15 декабря мы вошли в порт. Я тогда еще не знал, что подписан Брест-Литовский мир, ну, война, значит, кончилась. А вечером их арестовали. Приехали представители какого-то матросского революционного комитета, и всех арестовали».
«Кого всех?»
«Офицеров наших. Они всю ночь сидели в кают-компании, их там заперли, и охрану выставили. Ну, и я в охрану попал. Сигизмунд Казимирович, видно, голос мой услышал и попросился в гальюн. Я понял, что он хочет что-то мне сказать или передать. Он мне передал письма вам и сыну. Вот».
С этими словами Ващенко вынул из кармана пакет. «Здесь письма, фотографии и деньги. Простите, я немного денег взял, чтобы доехать до Житомира. У меня совсем не было. Он мне разрешил».
«Деньги возьмите все, у меня есть», – она решительно сунула ему в карман всю пачку. «А письмо, если разрешите, я прочту сейчас».
Андрей видел, как у нее дрожали руки, когда она вскрывала конверт, а когда стала читать письмо, это дрожание, видимо, ей мешало, потому что она крепче сжала листок пальцами, и дрожание прекратилось.
"Любимая моя, единственная и бесценная… – прочитала Анна, и слезы градом полились из ее глаз. "
"Когда ты получишь это письмо, меня уже не будет в живых. Я прошу тебя, не убивайся, и не терзай себя. Видит Бог, я не хотел причинить тебе такого горя. Прости меня за все огорчения, за твое вечное ожидание. Но я люблю тебя – никого и никогда не любил так, как тебя. Я виноват, что тебе придется поднимать сына одной, не имея средств к существованию. Не представляю, как ты будешь жить под властью этих нелюдей без чести и совести. Я не понимаю, почему мы должны умереть, а главное, за что. Мы служили честно во славу России, а она почему-то отвернулась от нас.
Я очень боюсь, что пуля, которая оборвет мою жизнь, отзовется болью в тебе и Сереже. Представляю себе, что будут говорить о нас те, которые сейчас пришли к власти. Поэтому прошу: не рассказывай никому о моей судьбе. Считай, что ничего о ней не знаешь. Но когда-нибудь расскажи Сереже, что его отец был честным, порядочным человеком, который очень любил своего единственного сына. Советую уехать из Житомира, где нас многие знали, и скрыть, что твой муж был морским офицером. Сделай это ради Сережи.
Целую тебя, мое божество, мое сокровище, самое дорогое, что было у меня в жизни.
Прости и прощай. Навеки твой.
Впервые с того страшного дня Анна оплакивала мужа. Казалось, она никогда не сможет остановиться – что душа и тело растворяются в этих слезах и уплывают в то море, которое ее муж так любил, и без которого не мыслил своей жизни.
И вместе с ней плакал матрос Андрей Ващенко, он не стыдился своих слез, понимая, что таких людей, как капитаны Сикорский и Каллистов оплакивать должно.
Только под утро они смогли продолжить этот тягостный разговор.
«Анна Васильевна, наверное нехорошо так говорить… но им еще «повезло», – тихо сказал Андрей. – Их расстреляли в числе первых. Там почти все командование флота было. А потом такая резня началась. Кто видел, до конца своих дней не забудет. Как с цепи сорвались. Жен, детей офицерских убивали. Весь город был залит кровью.
«Господи… За что?» – прошептала Анна Васильевна.
«Слава Богу, жену капитана Каллистова удалось вывезти. Спасибо Сигизмунду Казимировичу. Вот человек! Это он мне подсказал, что надо ее с девочкой из города вывезти. Мы с матросом Сорокиным ее ночью довезли до станции. Сорокин местный. У него там какая-то родня, так он лошадь достал с телегой. Она ехать не хотела, еле уговорили. Сказали: девочку пожалейте. Только тогда согласилась».
«А девочка большая?»
«Махонькая, года три. Ну, вылитый капитан Каллистов. Черненькая такая вся? И взгляд, как у капитана».
«И куда же они поехали?»
«Катерина Александровна сказали, что в Павловск, под Петербургом. Тетка что ли у них там. Ой, простите, Анна Васильевна, чуть не забыл. Вот».
С этими словами он протянул Анне Васильевне какой-то сверток. Она неловко развернула тряпку, в которую было что-то завернуто – и вдруг ей на колени упал кортик. У нее перехватило горло. Она узнала его. Это был кортик ее мужа, которым он был награжден за храбрость еще в русско-японскую войну.
«Откуда это у вас?»
«Это я выкрал. У них когда личное оружие отобрали, они его в каюте свалили, а дверь на ключ не закрыли. Я случайно это обнаружил. Там не было никого. Я зашел и сразу этот кортик увидел. Он приметный. Я и взял».
«Но ведь вас могли убить», – в ужасе прошептала она, представив себе, что было бы, если бы его там застали.
«Но ведь не убили. Это я Сереже привез. Пусть ему будет память об отце».
На следующий день Ващенко передал Сереже кортик и прощальное письмо отца. Мальчик взял кортик двумя руками и поцеловал, именно так, как положено принимать наградное оружие. Откуда он знает, поразилась Анна Васильевна. Ващенко тоже удивился, но сказал только: «Правильно. Молодец». В своем последнем письме сыну капитан Сикорский писал:
Дорогой мой сын!
Я чувствую огромную вину перед тобой, что оставляю тебя без отцовской поддержки, когда ты еще так мал. Более того, я очень прошу тебя позаботиться о маме и поберечь ее, ведь ты теперь единственный мужчина в доме. К сожалению, я не могу ничего изменить в своей судьбе, и не знаю, что посоветовать тебе. Я так и не успел разобраться в том, что произошло с Россией. Может быть, ты сумеешь это понять и поступать соответственно. Одно тебе скажу: самое главное, что есть у человека – это честь. Ни богатство, ни слава, не могут быть выше чести. Поступай всегда так, чтобы тебе не было стыдно, в первую очередь, перед самим собой. Я всегда старался действовать именно так. Иногда не получалось – и угрызения совести потом долго не давали мне покоя. Я желаю тебе, чтобы у тебя таких моментов было как можно меньше.
