Остаться человеком. Книга вторая

 Учись, как можно больше учись. Знания – это самое большое богатство в жизни. Помни это всегда. Не ленись, потом наверстать упущенное будет очень трудно, а то и невозможно. Прости меня, что я не мог уделять тебе достаточно времени и внимания, но я искренне желаю тебе найти такое дело в жизни, которое захватит тебя так же, как меня захватило мое. Я очень хочу, сын, чтобы у тебя в жизни получилось все то, чего не успел сделать я.

 Крепко обнимаю и целую тебя. Я тебя очень люблю. Ты и мама – самое дорогое, что было в моей жизни. Храни вас Бог.

 Твой отец.

***

Еще через день Андрей Ващенко уехал в Новороссийск, где в это время находился эсминец «Живой», команда которого не изменила присяге, данной Колчаком Временному правительству, и не признала новую власть.

 В конце мая 1918 года Ленин принял решение уничтожить корабли Черноморского флота. Командующий флотом адмирал Саблин отказался выполнить этот приказ и 7-го июня послал телеграмму Ленину и Троцкому, где сообщил, что совет, собранный на борту линейного корабля «Воля» «рассматривает предписанные меры по затоплению флота, как преждевременные и граничащие с изменой».

 Адмирал Саблин был немедленно вызван в Москву для доклада, и вместо него командование принял капитан первого ранга А.И. Тихменев.

 15 июня 1918 года Тихменев получил шифрованную телеграмму N 49 за подписью Ленина и Свердлова с категорическим требованием уничтожить корабли Черноморского флота в Новороссийске.

 Тихменев обратился к донскому атаману Краснову с докладом о трагическом положении флота. Краснов ответил, что ничем помочь не может, но предложил увести флот в Севастополь, чтобы сохранить корабли для будущего.

 17 июня, вопреки большевистской агитации, Тихменеву удалось вывести из Новороссийска отряд в составе линкора «Воля» и нескольких эсминцев, среди которых был и «Живой». Отряд благополучно пришел в Севастополь.

 Остальные корабли на следующий день были затоплены.

 В дальнейшем, спасенные от затопления корабли, поддерживали армию Врангеля и в 1920 году осуществили эвакуацию из Крыма 150 000 человек (переход Мальта – Бизерт). Есть какая-то ирония в том, что из всех кораблей, осуществлявших эвакуацию, до порта назначения не дошел только эскадренный миноносец «Живой», затонувший на входе в Босфор. Погибли все, кто находился на борту: команда корабля, в числе которой был и матрос Андрей Ващенко, и 250 офицеров казачьего войска.

 Прощай, Житомир

 Летом Анна Васильевна решила навестить Штраухов, как и обещала сыну. Она знала, что в Житомир больше не вернется. Она приняла окончательное решение уехать в Петербург (она никогда не называла его Петроградом), город, где родилась, где прошли ее детство и юность, где она встретила Сигизмунда, и где похоронены ее родители.

В Петербурге у нее не осталось родных, но там жила Таша Никитина, Наталья Сергеевна Реутова, ее самая близкая подруга по Смольному институту. Все это время они переписывались, не очень часто, но регулярно. Анна Васильевна знала, что муж Таши, морской офицер, незадолго до начала войны закончил летную школу и стал военным летчиком.

Константин Реутов погиб в начале 1917 года, выполняя разведывательный полет над немецкими позициями. Она сообщила Таше о гибели мужа в том же роковом 1917 году. В ответном письме с расплывшимися строчками (Таша, видимо, плакала над их общей горькой судьбой), прозвучала мысль, что неплохо бы им теперь жить вместе.

У Натальи Сергеевны была большая комната, все, что осталось ей от шестикомнатной квартиры ее родителей, где она жила с начала войны. Ее родители умерли. Детей у Таши не было. Ее первый ребенок, мальчик, родился мертвым, и врачи сказали, что больше детей у нее не будет.

Она предложила Анне Васильевне приехать в Петербург и поселиться у нее. Эта идея со временем стала казаться Анне Васильевне все более и более привлекательной. Ей очень хотелось снова оказаться в Петербурге, пройти по его прекрасным улицам, где она когда-то гуляла с Сигизмундом. Он был очень молод тогда, но казался ей, совсем юной девочке, очень взрослым и опытным. А какой он был красивый в своей морской офицерской форме! Нет, не надо об этом, слезы сейчас совсем ни к чему. Надо подумать, как все это организовать.

 Она не могла уехать в Петербург, не навестив Штраухов. Но и в Житомире у нее было много дел. Надо было как-то устроить Михаила Ивановича: он так много для них сделал, и так был привязан и к ней, и к Сереже, что не позаботиться о его судьбе она не могла.

 Анна Васильевна поговорила с Анютой и Петром, и этот вопрос неожиданно легко решился. Произвели обмен, и Михаил Иванович переселился в дом, где жили Анюта и Петр. Михаил Иванович, хотя и расстроился, что Анна Васильевна решила уехать, все же был рад, что не остался совсем один.

 «Вы не бойтесь», – говорил он Петру и Анюте. «Я вам в тягость не буду. Я и за мальчонкой вашим присмотрю (В мае Анюта родила своего первенца, Егора), и Петру, коли надо, подсоблю, да и по дому управляться мне не впервой».

 Петр на это только кивнул:

– Михаил Иванович, да разве мы не знаем, какой вы человек. Нам только спокойнее будет, если вы рядом.

 Надо сказать, что Петр к этому времени уже свыкся со своим состоянием слепого человека и многому научился. Сначала он научился обслуживать себя, потом освоил сборку замков, которые выпускались в механических мастерских, где он раньше работал. Это было очень нелегко, иногда отчаяние просто душило его, даже плакал поначалу, когда Анюты не было дома. Но потом пальцы привыкли «видеть» мелкие детальки, и они уже не выскальзывали на пол, где он не мог их достать. Ему привозили детали, и он дома собирал замки. Кроме того, он начал вырезать очень хорошие деревянные ложки. Этому его научил один из соседей, тоже инвалид без ноги. Ложки эти в то время хорошо раскупались.

 Постепенно заработки его увеличивались, так что они даже решились родить ребенка. Петр немного опасался, что Анюте будет трудно, но она так хотела иметь своего малыша, что была готова на любые трудности.

 Егорка был крепким, здоровым младенцем, довольно спокойным. Своим звонким криком он оглашал дом только тогда, когда хотел покушать, а отсутствием аппетита он, слава Богу, не страдал.

Петр очень огорчался, что не может увидеть своего сына, и часто просил Анюту рассказать ему, как малыш выглядит. Анюта брала ребенка из кроватки, клала его на колени мужу, а тот тихонько покачивал сынишку и осторожно касался пальцами его личика. В такие минуты он чувствовал себя счастливым.

– Анют, а он поправился, – радостно сообщал он жене. – Щечки вон какие круглые!

– А то! – радостно отвечала Анюта, – покушать он любит.

– Сынок, – шептал Петр. – Красавец ты мой!"

– Эх, Нюша, я вот думаю, если бы бог вернул мне зрение хоть на минуту, чтобы на него взглянуть, мне бы уж больше ничего не надо бы было. –

 Он не видел, как жена смахнула, скатившуюся по щеке слезу.

– Бог даст еще увидишь, – тихонько сказала Анюта. – Я в это верю. И ты верь.

 Зрение в единственном глазу Петра вроде бы улучшалось, очень медленно, но все-таки… Если поначалу он различал только день и ночь, то теперь уже видел движущиеся предметы, правда, пока только в виде теней.

Врач-офтальмолог советовал ему ехать в Одессу, в клинику известного профессора Филатова: нужна была операция, которую тогда в Житомире не делали. Но время было трудное, и ни о какой поездке речи пока быть не могло. Оставалось молиться Богу и ждать лучших времен, что они и делали.

 Райхенбах

 Летом Анна Васильевна с Сережей уехали в деревню Райхенбах в сопровождении Густава Карловича и пастора Тилле. Это был период относительного затишья в военных действиях, так что удалось добраться туда без особых приключений. Только здесь, среди близких и симпатичных ей людей, Анна Васильевна смогла немного расслабиться. Она удивлялась, что дети уже такие большие, и радовалась, что Евгения Генриховна стала еще красивее.

 Ей было приятно, что ее друзья сумели приспособиться к деревенской жизни. Она почувствовала, что наконец-то может говорить о безвременно ушедшем муже без слез, и ей хотелось говорить и вспоминать о нем.

 Когда Анна Васильевна рассказывала подруге о своей последней встрече с Сигизмундом, ее голос прерывался:

– Я тогда почувствовала, что я его больше не увижу. Если бы не эта женщина, которая так поддержала меня тогда, не знаю, что бы со мной было.

– Постойте, Анна Васильевна, – вы мне ничего об этом не рассказывали.

– Вот сейчас расскажу. Мне было так плохо. Наверное это было заметно. И женщина, которая сидела напротив, со мной, заметила это и заговорила со мной. Знаете, она была такая спокойная, внимательная, и я ей все рассказала… мне стало немного легче. Я ей очень многим обязана, она оказалась акушеркой и так помогла мне, когда я потеряла своего ребенка.

 Евгения Генриховна молча держала ее за руку, чувствуя, что любое слово сейчас будет лишним.

Анна Васильевна рассказала и о матросе Андрее Ващенко, который приехал, чтобы сообщить ей печальное известие, и был поражен, когда она сказала, что ей все известно, вплоть до дня и часа гибели ее мужа…

 Евгения Генриховна слушала, и ее сердце буквально обливалось кровью. Она не могла понять, как эта хрупкая аристократка сумела вынести все это и не сломаться. Наверное только безграничная любовь к сыну и желание вырастить его достойным своего отца помогают ей держаться.

 Когда она поделилась своими мыслями с мужем, тот сказал только, что никогда раньше не смог бы поверить, что Анна Васильевна окажется таким сильным человеком.

 Сережа был просто счастлив, что он опять вместе со своими старыми друзьями. Они были еще маленькими и не очень понимали, что произошло: война, революция – все это не укладывалось в их сознании. Им было весело и радостно вместе – и жизнь казалась прекрасной.

 И Густав Карлович, и Евгения Генриховна поняли стремление Анны Васильевны уехать в Петербург, но считали, что надо дождаться окончания этой ужасной войны, ведь кончится же она когда-нибудь. Поэтому Анна Васильевна и Сережа, приехавшие в Райхенбах на лето, прожили здесь более двух лет и уехали в Петербург только в 1920 году.

Глава 4

Юность Сергея Сикорского

Ленинград. 1920-1927

 Анна Васильевна и Сережа приехали в Петербург летом 1920 года. На вокзале их встречала Наталья Сергеевна. Женщины обнялись и долго плакали навзрыд. Сережа неловко переминался с ноги на ногу и повторял:

 «Ну, не плачьте, пожалуйста. Мама, Наталья Сергеевна, почему вы плачете?»

 Наконец Наталья Сергеевна, немного успокоившись, вытерла глаза и обратилась к Сереже:

 «Я больше не буду плакать, только будь так добр, не называй меня Натальей Сергеевной, ладно?»

 «А как же?» – растерялся Сережа.

 «Тетя Таша».

 «Согласен», – улыбнулся мальчик.

 Они приехали в комнату Натальи Сергеевны на Васильевском острове. До революции родители Натальи Сергеевны занимали в этом доме огромную шестикомнатную квартиру. Теперь у нее была только одна комната, но довольно большая, около тридцати квадратных метров. Они разместились вполне удобно: у Натальи Сергеевны была кровать, Анна Васильевна устроилась на диване, а Сереже поставили раскладушку.

Мальчик быстро уснул, а женщины еще долго разговаривали, осторожно обходя воспоминания о мужьях – слишком тягостными они были даже спустя три года.

 Постепенно сон сморил и Наталью Сергеевну, а Анна Васильевна никак не могла уснуть. Чтобы отогнать мысли о муже, она стала вспоминать Костю Реутова, мужа Натальи Сергеевны. Костя был свидетелем на их свадьбе со стороны жениха, а Таша – со стороны невесты.

 Там-то они и познакомились: белокурая, голубоглазая, нежная девушка, которая выглядела значительно моложе своих двадцати четырех лет, и крепкий, темноволосый парень с шальными глазами, ее ровесник.

Костя окончил тот же Морской кадетский корпус, где учился и Сигизмунд. Как и когда Сигизмунд познакомился с Костей, она не могла припомнить. До свадьбы она видела Реутова всего один раз, да и то мельком, они случайно встретились на улице. Сигизмунд представил ее, как свою невесту, а Костя галантно поцеловал ей руку.

 За свадебным столом Костя сидел по правую руку от Сигизмунда, а Таша – по левую руку от нее. Они оба заметили Костины заинтересованные взгляды, которые он бросал на Ташу. Когда кто-то пригласил Ташу танцевать, Сигизмунд наклонился к Косте и негромко, но так что Анна слышала, сказал:

 «Ну, что ты ушами хлопаешь? Ты посмотри, какая девушка! Упустишь, потом всю жизнь жалеть будешь. Это твой шанс, вы же свидетели на свадьбе и, по примете, тоже должны пожениться».

 Костя только сверкнул глазами, и ничего не ответил, но Ташу больше от себя не отпускал: все остальные танцы она танцевала только с ним. Анна видела, что Реутов произвел на подругу большое впечатление: ее щеки пылали, а смех звучал легко и звонко…

 Напрасно она вспомнила о своей свадьбе. Теперь уже не могла думать ни о чем другом: муж словно стоял перед ней – взволнованный, сияющий, в парадной морской офицерской форме, которая так ему шла.

 Он не спускал с нее глаз, и несколько раз повторил, что не верит во все происходящее, и ему кажется, будто это сон: вот-вот проснется и услышит привычный шум волн, бьющихся о борт его корабля.

 Она тогда тоже была безумно счастлива и, как она чувствовала, очень хороша собой. Анна вспомнила свое отражение в зеркале прихожей в тот день, когда они наконец вернулись в дом ее отца после свадебной церемонии.

Милый папа… он тогда ушел ночевать куда-то к друзьям или в гостиницу, она точно не помнила, чтобы не мешать молодым.

Вспоминать, что было дальше в тот знаменательный день, у нее не было сил. Слезы сами лились из глаз, и она изо всех сил старалась сдерживать рыдания, чтобы их не услышали Сережа и Таша… Наконец слезы вымотали ее, и она уснула.

***

 На следующее утро Сережа вышел на общую кухню и застал там невысокую женщину средних лет. Ее осанка была безупречной, движения – легкими, как у танцовщицы, а походка изящной и необычной.

 «Здравствуйте», – смущенно произнес он. «Доброе утро».

 «Здравствуйте, молодой человек», – церемонно ответила женщина. «Так это вы будете жить у Натальи Сергеевны?»

 «Да, мы с мамой приехали вчера вечером».

 «Я так и поняла. Ну, что ж, давайте знакомиться. Меня зовут Вера Ильинична, а вас?»

 «Меня – Сережа, то-есть, Сергей Сикорский».

 «Прелестно. Значит, Серж», – она произносила русские слова с каким-то французским прононсом, так что получалось «прелэстно» и «Сэрж».

«В моей жизни был замечательный человек, которого тоже звали Серж, Серж Дягилев. Я принимала участие в знаменитых Дягилевских сезонах в Париже».

 Сережа недоуменно смотрел на нее, ничего не понимая. Она, заметив это, улыбнулась:

 «Извините, я должна была сразу сказать. Я была балериной в Мариинском театре, или, как говорили раньше, актрисой Императорских театров. Потом танцевала несколько сезонов в Париже, это было достойным завершением моей балетной карьеры.

 Ну, я была очень рада с вами познакомиться. Надеюсь, мы с вами станем добрыми друзьями».

 «Конечно», – машинально ответил Сережа, хотя ему было трудно представить, как он будет дружить с дамой, которая даже старше мамы.

 Вернувшись в комнату, он сообщил тете Таше, что познакомился с ее соседкой-балериной.

 «Она – хорошая женщина», – задумчиво сказала Наталья Сергеевна, – «и действительно была известной балериной. Ты, может быть, помнишь, Аннушка, Веру Берсеневу? Не помнишь? Ну, неважно. Она танцевала в Париже, в Дягилевских сезонах, а незадолго до революции ей пришлось вернуться, у нее тяжело заболела мама. Потом произошла революция, мама умерла, квартиру ее заселили, а она не захотела там оставаться и переселилась сюда, по обмену. Сейчас бедствует, танцевать по возрасту уже не может, подрабатывает кое-как. Мы стараемся помогать, но она гордая – помощи не принимает. Говорит, что у нее есть все, что нужно, а нужно ей совсем немного.

***

 У нас вообще хорошие соседи. Вот в комнате напротив живет Павел Степанович Коломенский. Ученый-гидрограф, известный полярный исследователь, во многих экспедициях побывал…»

 «На кораблях?» – глаза Сережи загорелись.

 «Ну, конечно, на кораблях. Изучали Ледовитый океан. Сейчас, понятно, не до экспедиций – война идет. Жена рада, что он дома: говорит, что ждала его всю жизнь из этих походов. Дети почти без отца выросли».

 «А еще кто здесь живет?» – заинтересовалась Анна Васильевна.

 «Рядом с Коломенскими – две старушки, сестры Тамара Семеновна и Надежда Семеновна, очень симпатичные, тихие женщины.

Две дальние комнаты занимают Френкели: Зиновий Львович, он в ЧК работает, жена Ася Наумовна, и две девочки Ира и Саша. Их на лето куда-то к родственникам отправили, но скоро вернутся – школа начинается.

Тут Наталья Сергеевна понизила голос:

– На всякий случай, не говорите никому, что с Сигизмундом случилось. Просто -пропал без вести, и все. Ничего вы о нем не знаете. Так-то Зиновий Львович вроде порядочный человек, но ведь знаете, что про эту ЧК говорят… От греха подальше».

Первого сентября 1920 года Сережа пошел в пятый класс профшколы N 53, неподалеку от дома. По возрасту он должен был учиться в шестом классе, но Анна Васильевна решила, что последние два года в немецкой школе, хотя и полезные для немецкого языка, все же потребуют адаптации к родному русскому.

 А вот ей самой повезло.

Директор школы, узнав, что она свободно говорит на двух иностранных языках, тут же предложил ей работать в школе, так как учителей иностранных языков катастрофически не хватало. Таким образом, самая страшная проблема, стоявшая перед ними, благополучно разрешилась. Учебный год они начали вместе.

***

 Жизнь в Петрограде захватила Сережу. Он впервые жил в таком огромном городе, и этот город ему очень нравился: широкие улицы, красивые здания, бывшие царские дворцы, Сенатская площадь, где произошло восстание декабристов, величественный Исаакиевский Собор (мама рассказала ему, что здесь они с папой венчались), широкая, полноводная Нева, по которой ходили большие корабли, а когда навстречу попадались моряки, сердце мальчика начинало трепетать от какого-то затаенного внутреннего восторга.

 Он очень подружился с соседом Павлом Степановичем. Они сразу потянулись друг к другу, пожилой ученый и двенадцатилетний школьник. Павел Степанович пригласил Сережу в свою комнату, и первое, что бросилось мальчику в глаза, была прекрасная модель парусной шхуны, стоявшей на специальной полке. «Заря» – так называлась эта шхуна.

 «Нравится?» – спросил Павел Степанович, уловив заинтересованный взгляд мальчика. – «Очень».

 «На этой шхуне барон Толль ходил к Новосибирским островам. Я тоже участвовал в этой экспедиции».

 «Вы? Не может быть! Ведь это было очень давно».

 «Это свидетельствует только о том, что я уже достаточно стар», – рассмеялся Павел Степанович. «Это было в 1900 году. Мне тогда уже было за тридцать. Между прочим, – тут Павел Степанович понизил голос до шепота, – в этой экспедиции был и Александр Васильевич Колчак. Слышал про такого?»

 «Еще бы! Мой папа служил на корабле, которым командовал Колчак, еще в русско-японскую войну. А потом адмирал Колчак командовал Черноморским флотом, и папа опять служил под его началом. Но я не знал, что адмирал участвовал в полярных экспедициях».

 «Тогда он был лейтенантом. Человек исключительной отваги и выдержки. Достойный человек. Я был потрясен, когда узнал, что его расстреляли…»

 «А его расстреляли?» – с ужасом спросил Сережа. «Кто? За что?»

 «Большевики, в феврале этого года. А за что, кто знает? Ему приписывали страшные вещи, но я не верю. Я его хорошо знал, он на такое был не способен. Только я тебя очень прошу, никому не говори, что твой отец был с ним знаком, вообще его имени не упоминай. У меня на этой почве были большие неприятности. Если бы не Зиновий Львович, мы бы с тобой сейчас здесь не разговаривали. Ты понял?»

 «Не до конца, но понял, что не надо нигде упоминать его имя. Обещаю».

 Сереже казалось странным, что его постоянно предупреждают никому не говорить, как погиб отец, а теперь, оказывается, нельзя говорить, что отец был знаком с адмиралом Колчаком… Странно все это…

 Однажды он случайно услышал, как тетя Таша предлагала маме сменить фамилию, но мама категорически отказалась. Она оставила много всяких вещей в Житомире и не взяла почти ничего из того, что ей предлагала Евгения Генриховна в Райхенбахе, но всегда держала при себе фотографии и письма отца.

 Он тоже хранил те письма, которые отец адресовал ему. Он смутно помнил отца. Последний раз он видел его, когда они вместе отдыхали в Коктебеле, перед самой войной.

 Ему было тогда всего шесть лет, и он был счастлив побыть на море не только вместе с мамой, но и с папой, что случалось не так уж часто. Тогда в Коктебеле папа научил его плавать. Он сам плавал очень хорошо, и они с мамой любили заплывать далеко, а он их ждал на берегу, и ему было немножко страшно, а вдруг они не вернутся… Но они всегда возвращались и издалека махали ему руками, веселые, загорелые, красивые… Когда они выходили на мелкое место, папа подхватывал маму на руки и выносил из воды, чтобы ей на ноги не налипал песок… Теперь это уже никогда не повторится.

***

 У Сережи была своя тайна, о которой он не говорил никому. Он твердо знал, что поступит в Морской Корпус, где когда-то учился папа, и тоже станет военным моряком, и даже капитаном. Наверное мама будет против, но он постарается ее уговорить. Он должен сделать то, чего не успел сделать отец.

А для этого надо учиться, как можно больше, и как можно лучше. Он очень старался. Это было нетрудно: у него были хорошие способности и прекрасная память. Сначала мешало то, что Сережа говорил по-немецки, пока жил в Райхенбахе, но русский быстро вернулся, так что уже в шестом классе числился одним из лучших учеников.

 У него появились новые друзья из числа его одноклассников. Самым близким его другом стал Алеша Грищук. Сережа посвятил его в свою тайную мечту стать военным моряком и, оказалось что Алеша мечтал о том же самом. Теперь у них была общая тайна, и это еще больше сблизило мальчиков.

А еще в их компанию входили выдающийся математик Миша Одинцов, которого дразнили "профессором" и Андрей Липатов, фанат спорта. Мальчики удачно дополняли друг друга, и эта четверка держалась вместе все школьные годы.

***

Неожиданно для себя, Сергей подружился с Верой Ильиничной. Казалось бы, что общего у мальчика-подростка и пожилой женщины, к тому же бывшей балерины, но она оказала очень большое влияние на становление его личности. Их дружба развивалась постепенно. Сначала они встречались только в местах общего пользования, вежливо здоровались. Вера Ильинична всегда обращалась к нему на «вы» и «молодой человек». Его это смущало, но в то же время это уважительное к нему отношение подталкивало его вести себя по-взрослому: открыть перед ней дверь, поднести тяжелую сумку, а то и подать пальто. Однажды она пригласила его в свою комнату.

Честное слово, это было не менее интересно, чем комната Павла Степановича. Ее комната была длинной и узкой, а напротив окна были вделаны в стену две палки, что напомнило ему деревенскую изгородь. Он спросил, что это такое, и Вера Ильинична объяснила, что это балетный станок, и она ежедневно по полчаса занимается балетным тренингом.

 «А зачем это вам?» – недоуменно спросил Сережа. «Вы ведь больше не танцуете».

 «Ну, какое это имеет значение?» – возразила соседка. «Я к этому привыкла, если я перестану заниматься, то очень быстро потеряю форму и превращусь в старуху, а я этого не хочу.

 Вы знаете, Серж, я очень люблю балет, и я хорошо танцевала, можете мне поверить. Конечно, я не была так знаменита, как Маля Кшесинская, мы с ней вместе заканчивали училище… Но от нее все были без ума, даже … Ах, да я не о том…»

 Она задумалась, как будто забыла о Сереже, а потом заговорила совсем о другом.

 «Когда к нам в театр пришел Мишель Фокин, молодой, талантливый, и стал ставить свои балетные номера, это было так непохоже на то, что нам приходилось танцевать раньше, и так мне понравилось, что я даже плакала, что мне уже много лет, и я никогда не буду так танцевать.

 Дирекции театра новации Фокина не понравились, а Серж Дягилев сразу за них ухватился. Он решил показать русский балет в Париже и именно в постановке Фокина. А я попросила Дягилева взять меня в Париж. Он сначала не хотел, объяснял, что я уже не смогу танцевать главные партии, тем более в фокинских постановках, но я сказала, что не претендую на ведущие партии и готова танцевать в кордебалете, просто мне это нравится, и я хочу в этом действе участвовать, в любом качестве. В общем, уговорила».