Остаться человеком. Книга вторая

 Наконец она приехала в Симферополь. Но ей надо было добраться до Севастополя. На каких перекладных она туда добиралась, она потом припомнить не могла, а добравшись, поняла, что в город не так-то просто попасть. Закрытая зона. Военный патруль.

 Тут она вспомнила, что Михаил Иванович дал ей с собой бутылку водки. Она отнекивалась, говорила, что Сигизмунд такое не пьет.

«Да я не для него, а для вас», – басил Михаил Иванович.

«Так я тем более не пью», – растерянно возразила она.

«Да я ж вам не пить предлагаю, а вот если где какие затруднения, то вы стаканчик им налейте, и все сразу сработает, уж послушайте меня, старика».

 Михаил Иванович оказался прав. Водка оказала магическое воздействие, и ее пустили. В Севастополь она попала уже поздно вечером. Какой-то извозчик довез ее до гостиницы, всю дорогу удивляясь, как такая молодая, красивая женщина не боится разгуливать по городу одна, ведь тут кругом бандюки. Однако, до гостиницы они доехали благополучно.

 Она никак не могла уснуть, чувствуя, что муж где-то рядом, но надо было дождаться утра.

***

 Анна вскочила, едва начало светать, и помчалась в порт. Оказалось, что она пришла не туда, и ремонтные доки были в другом месте. Она пошла туда, куда ей показали, таща с собой свой саквояж, и хотя он был легкий, все равно оттягивал ей руку.

 Наконец она добралась до этих чертовых, нет, благословенных, доков. Но здесь опять стоял патруль. Ее не хотели пускать. Матрос, молодой вихрастый парень, нудно повторял: «Мадам, я не могу вас пустить, не положено».

 Она попросила позвать старшего. К ней вышел морской офицер, немолодой с измученным усталым лицом. Увидев его, она почему-то заплакала, просто слезы сами полились из глаз, и в отчаянии выпалила:

 «Пожалуйста, пустите меня. Здесь мой муж, капитан второго ранга Сикорский с эсминца «Живой». Мы не виделись уже три года. Я приехала из Житомира. Если вы меня не пустите, я просто умру».

 Офицер даже несколько растерялся: «Ну, что мне с вами делать?»

 Анна Васильевна достала бутылку с остатками водки.

 «Вот», – сказала она, – «больше у меня ничего нет, но возьмите это».

 Что-то дрогнуло в лице офицера: «Не надо», – мягко сказал он. «Лучше мужа угостите. Идите. Ваш «Живой» стоит в третьем доке».

 «Спасибо», – просто сказала она. «Храни вас, Господь».

***

Корабль она увидела издалека. На верхней палубе находились какие-то люди. Она до боли в глазах вглядывалась, надеясь увидеть мужа. Она уже была совсем близко, когда вдруг увидела его. Ее как будто парализовало.

 Она не могла сделать больше ни одного шага, не могла даже крикнуть, а он стоял к ней спиной и отдавал какие-то распоряжения матросам.

 Вдруг он резко повернулся, видимо, кто-то из матросов сказал ему про нее. Он не сбежал, нет, он слетел с корабля. В какую-то секунду она успела заметить, что он смертельно бледен и у него крупно дрожит лицо.

В следующее мгновение он уже схватил ее в объятия, зарывшись лицом в ее волосы. И все… Мир для нее исчез. Он сократился до размеров кольца этих рук, сжимающих ее в железных объятиях, как будто муж боялся, что ее у него отнимут.

 Она слышала отчаянные, рвущие душу рыдания, и была уверена, что это рыдает она. Но взглянув наконец в его лицо, и увидев, что оно залито слезами, она поняла, что они рыдали вместе. Никогда в жизни она не видела своего мужа плачущим, и это зрелище потрясло ее.

 Все так же крепко прижимая ее к себе, он поднял ее саквояж.

 «Пойдем», – с трудом произнесла она.

***

 Он не спросил, куда, он просто пошел за ней, не оглянувшись ни разу на свой корабль. Да и не было никакого корабля, не было никакой войны, и революции тоже не было. Была только эта худенькая, божественно красивая женщина, за которой он готов был идти, куда угодно, хоть в преисподнюю.

 Они миновали патруль, потом пришли в гостиницу, закрыли дверь, и наконец остались одни. Только теперь они наконец смогли рассмотреть друг друга. Они оба изменились.

Он выглядел заметно старше, чем тогда в Коктебеле, перед войной. Виски совсем седые, лицо жестче и как-то определеннее. Он стал красивым мужчиной, нет, скорее интересным, мысленно поправила она себя.

 Ему тоже казалось, что она стала очень красивой. Кто бы подумал, что страдания могут украсить женщину? На ее лице явственно запечатлелось страдание, но оно стало таким значительным. Это было прекрасное лицо мудрой, много познавшей женщины. Наверное такие лица бывают у богинь, подумал он, а вслух сказал:

 «Я никогда не думал, что ты можешь быть такой прекрасной».

 «Я только что хотела сказать то же самое тебе», – улыбнулась она. «Но не успела, ты меня опередил».

***

 А на корабле тем временем разыгрывалась немая сцена, ну, почти немая, которая сделала бы честь даже «Ревизору» Гоголя.

 Через несколько минут после того, как Сикорский с Анной ушли, на палубу вылетел командир Каллистов. В этом не было ничего удивительного: он всегда вылетал на палубу, в нем как будто сидела туго свернутая пружина, которая стремительно распрямлялась, когда капитану надо было куда-то передвигаться. Увидев стоявших на палубе матросов, которые еще не успели прийти в себя после неожиданной сцены, разыгравшейся перед их глазами, он немедленно приступил к атаке:

 «В чем дело? Что за сборище? Где капитан Сикорский?»

 «Господин капитан», – робко ответил один из матросов, «к нему жена приехала».

 «Что?! Какая… Ах, да! Жена, говорите? Так что же вы здесь стоите? Сорокин, быстренько, одна нога здесь, другая – там, слетайте в гостиницу. Они наверняка там, и скажите капитану, что он в отпуске до отплытия корабля. Вы поняли?»

 «Так точно, господин капитан», – отчеканил матрос и повернулся, чтобы выполнить приказ.

 «И побыстрее, пожалуйста, а то им потом не до вас будет. Бегом. Ясно?»

 «Ясно, господин капитан».

***

 Когда матрос Сорокин примчался в гостиницу и постучал в номер, где находились Сикорский и Анна, они даже еще не присели, а так и стояли, вглядываясь в глаза друг другу, как будто хотели прочитать в них то, что невозможно сказать словами. Стук заставил их вздрогнуть. Сикорский открыл дверь и, увидев матроса Сорокина, побледнел еще больше.

 «Что случилось, Сорокин? Вас прислали за мной?»

 «Никак нет, господин капитан. Капитан Каллистов велел вам передать, что вы в отпуске до отплытия корабля», – и он широко улыбнулся, что по уставу совсем даже не полагалось.

 Сикорский тоже улыбнулся: «Спасибо вам, Сорокин. И капитану передайте от меня… от нас большое спасибо. Можете идти».

 Ну, вот, теперь никто не будет их беспокоить. Но странное дело, ему казалось, что увидев Анну, он набросится на нее, как дикий зверь, а сейчас стоял перед ней и даже поцеловать ее не мог. Как будто между ними была стеклянная стена. Ему стало страшно.

 «Аннушка, сказал он в растерянности. «Я так скучал по тебе, так ждал этой встречи… Но я не могу понять, что со мной происходит, я ничего не могу… ты понимаешь?»

 «Понимаю, еще бы не понять, я чувствую то же самое. Просто мы отвыкли друг от друга за эти годы. Ты вспомни, как долго мы шли к сближению с момента нашего знакомства до того, как стали мужем и женой…»

 «Милая моя, любимая и единственная, я был бы счастлив снова ухаживать за тобой, как тогда, дарить тебе цветы, водить тебя в театр, на каток… Но ведь у нас так мало времени…»

 «Какой ты глупый, Сикорский», – улыбнулась Анна.

 Он вздрогнул. Так она называла его только в первые дни их знакомства. Только тогда они обращались друг к другу на «вы». Он понял, что она имеет в виду. Сейчас надо мысленно снова пройти этот путь.

 «Ты совершенно прав», – подтвердила она, когда он спросил правильно ли понял ее. «Давай не будем торопить события. Мы просто ляжем в постель, и будем вспоминать все с самого начала, а потом… ну, потом посмотрим… Я сейчас разденусь и лягу… Только ты не смотри на меня, ладно? Сначала, так сначала».

 Он послушно отвернулся. Он готов был сделать все, что она захочет. Когда он снова повернулся к ней, она уже лежала в постели, укрывшись одеялом до подбородка.

 «Теперь ты», – почему-то шепотом сказала она и отвернулась к стене.

 Привычно быстро раздевшись, он скользнул к ней под одеяло. Его охватило чувство нереальности, как будто все это происходит во сне, и не с ним. Он обнял жену за плечи, а она положила голову в сгиб его локтя. Они стали вспоминать, как впервые встретились на балу, их первый танец… тут они немного поспорили: она была уверена, что это был вальс, а он совершенно точно помнил, что пригласил ее на мазурку. Постепенно, напряжение, сковывающее их, отступало. Анна осторожно прикасалась пальцами к лицу мужа. Он поймал ее руку и стал целовать, пальчик за пальчиком…

 «А помнишь, как ты меня первый раз поцеловал?» – вдруг спросила Анна.

 Как он мог это забыть? Конечно помнил, еще как! Они гуляли тогда вдоль Екатерининского канала* и взошли на маленький горбатый мостик. Остановились и стали смотреть на воду.

 «Я люблю смотреть на текущую воду», – задумчиво произнесла тогда Анна. «Меня это успокаивает. А вот, когда ты смотришь на океанские волны, что ты чувствуешь?»

 «Меня это возбуждает», – ответил он.

 Она взглянула на него с удивлением, и тогда он поцеловал ее осторожно и очень нежно.

 Теперь они вспомнили эту сцену, каждое слово, каждый жест.

 «А теперь поцелуй меня», попросила Анна.

 Он наклонился и поцеловал ее.

 «Не так», – еще успела прошептать Анна. «Ты тогда целовал не так…

 Но он уже не мог остановиться. Он явственно услышал хрустальный звон внезапно рухнувшей стеклянной стены между ними… и время остановилось. Мир рухнул. Остались только они, бесконечно любящие друг друга мужчина и женщина, исстрадавшиеся от многолетней разлуки. Исчезли преграды, препоны, предрассудки,приличия. Теперь им можно было все… Они заслужили это. Наверное их стоны были слышны в коридоре этой маленькой офицерской гостиницы, но для них в тот момент не существовало ни коридора, ни гостиницы, ни людей, которые могли бы там находиться… Ничего!

 Когда все кончилось, у обоих было ощущение, что они вышли из глубокого обморока. Они долго лежали молча, не в силах пошевелиться. Потом Анна тихо сказала:

 «Я никогда не думала, что это может быть так прекрасно».

 «Я тоже», – эхом откликнулся Сигизмунд.

Потом было еще пять дней, насыщенных любовью, всепоглощающей страстью, бесконечными разговорами. Анна привезла мужу фотографию Сережи – и он не мог поверить, что сын уже такой взрослый. Она рассказала ему, что именно Сережа надоумил ее поехать к нему – и он был тронут, что мальчик уже способен сочувствовать и сопереживать. Она привезла ему Сережино письмо – и он со слезами на глазах читал строчки, написанные угловатым детским почерком, так похожим на его собственный в детстве:

Дорогой папа, – писал Сережа отцу, которого знал больше по рассказам, чем лично. Я уже учусь в гимназии. Я учусь хорошо. Мы учимся в одном классе с Густавом Штраухом, но я больше дружу с его братом Отто, а еще у меня есть друг Роман, мы с ним решили поступить в морской корпус и стать офицерами, как ты. (Господи, только не это, взмолился Сигизмунд, читая эти строки, ведь Аннушка этого не выдержит). Папа, я очень по тебе скучаю. Приезжай скорее. Я тебя очень люблю. Твой сын Сережа.

 Они почти не спали в эти дни, им было жалко терять время на какой-то дурацкий сон, когда им отпущено так мало этого быстро текущего времени на то, чтобы просто быть вместе.

 Однажды Сигизмунд высказал обеспокоенность тем, что Анна может забеременеть, но она закрыла ему рот ладонью и прошептала:

 «Пожалуйста, не думай ни о чем. На все воля Божья».

 И они отдались на милость Божьей воли.

***

 Стук в дверь на рассвете седьмого дня их уединения в офицерской гостинице был воспринят ими, как звук семи ангельских труб, возвещающих конец света. Сигизмунд открыл дверь. Перед ним стоял капитан Каллистов. Он сразу все понял.

 «Подожди минутку, Николай», попросил он друга. «Мы сейчас оденемся».

 Анна тоже поняла все. Она быстро оделась и убрала постель.

 Капитан Каллистов был приглашен в комнату и представлен Анне Васильевне.

 «Я очень рад с вами познакомиться, Анна Васильевна», – сказал он, целуя ей руку. «Я мог себе представить, что вы необыкновенная женщина, и вижу, что не ошибся».

«Я тоже очень рада вас видеть, капитан…»

 «Николай Дмитриевич», – тут же подсказал он.

 «Николай Дмитриевич», поправилась она, улыбнувшись. «Муж мне много хорошего о вас рассказывал».

 «Наверняка преувеличил по доброте душевной. Вот как раз сейчас я принес весьма дурную весть. Мне очень жаль, Сигизмунд, но мы уходим через три часа. Простите меня, Анна Васильевна».

 «Я думал завтра», растерянно произнес Сикорский.

 «Сигизмунд», – виновато произнес Каллистов. «Ты можешь мне не поверить, но я сражался, как лев, за каждый час. Нас хотели выдавить из дока еще третьего дня. Я вдрызг разругался с начальником порта. Я такого ему наговорил… самому вспоминать неприятно. Я орал, что если не сделать еще того-то и того-то, и выпустить корабль в море, то ему можно смело менять название на «Мертвый» или еще лучше «Дохлый».

 Видел бы ты лицо начальника порта. Он обалдел. (Простите, Анна Васильевна, не знаю, как по-другому выразиться).

 «Капитан Каллистов, вы забываетесь», – это все, что он сумел сказать».

 «Вот видишь, Аннушка, я в нем не ошибался», – сказал Сигизмунд, обращаясь к жене. Потом повернулся к Каллистову: «Как мне благодарить тебя, Коля?»

 «Никак!» – резко, даже сердито произнес Каллистов. «В десять ноль-ноль быть на корабле, и без опозданий.

«Я желаю вам всего самого доброго, дорогая Анна Васильевна», совсем другим тоном и с большим чувством произнес он, поцеловал ей руку и добавил: «Я преклоняюсь перед вами».

Прощание

 К десяти часам они пришли в док. Команда была построена на палубе миноносца. Сигизмунд в последний раз поцеловал жену. Он двинулся к трапу спиной, чтобы не терять ее из вида. Она тоже, не отрываясь, смотрела на мужа, стараясь запомнить его навсегда. Потом он резко повернулся и взбежал наверх по трапу.

 Эскадренный миноносец «Живой» медленно выползал из дока. Они смотрели друг на друга, а расстояние между ними увеличивалось все больше и больше…

 Когда она выходила из доков, начальник караула и постовой отдали ей честь, как будто она была Главнокомандующим Черноморского флота, но она этого даже не заметила.

Случайное знакомство

 Как она очутилась в поезде, Анна Васильевна не могла вспомнить. Как ехала до Бердичева, не помнила тоже. Она все еще была в маленькой гостинице в Севастополе, и муж был рядом с ней. Ей было хорошо там, в этом тесном мирке наедине со своими мыслями.

 В Бердичеве в вагон вошла молодая женщина с мальчиком, лет семи. Они сели напротив нее. Женщина приветливо поздоровалась с ней, и она кивнула в ответ. Мальчик напомнил ей ее Сережу, примерно такого же возраста, пожалуй, чуть помоложе. Мысли о сыне внезапно вырвали ее из того мирка, в котором она так счастливо пребывала. Ей стало очень страшно.

 «Я больше его не увижу», – вдруг произнесла она вслух.

 «Простите?» – переспросила женщина, сидевшая напротив.

 «Да нет, ничего, это я о своем…»

 «Простите, пожалуйста», еще раз повторила женщина. «Это наверное не мое дело. Но я вижу, что вам очень плохо. Может быть, поговорите со мной. Знаете, иногда легче говорить с совершенно незнакомым человеком. Это помогает привести в порядок собственные мысли».

 И вдруг Анна Васильевна поняла, что ей действительно хочется рассказать все этой милой, интеллигентной женщине, с такими добрыми, все понимающими глазами, но ребенок… Она нерешительно взглянула на мальчика. Ее визави поняла значение этого взгляда без слов.

 «Гришенька», – обратилась она к мальчику. Ты можешь отойти к тому окошку ненадолго? Нам очень надо поговорить».

 Мальчик кивнул и послушно отправился туда, куда ему было велено.

 А Анна Васильевна буквально взахлеб вдруг выложила этой незнакомой женщине, которая смотрела на нее с таким сочувствием и пониманием, всю свою историю.

 «А сейчас мне вдруг показалось, что я больше никогда его не увижу. Мне стало так страшно. Мне хотелось сорваться и бежать, куда глаза глядят. Если бы не вы, я бы наверное так и сделала. Только куда бежать в поезде?..»

 «Голубушка», мягко сказала женщина. «Вам просто надо успокоиться. Вы пережили огромное потрясение, понимаете? Нервы на пределе или уже за пределом. Давайте просто поговорим и познакомимся для начала. Меня зовут Любовь Абрамовна Гриненко, а вас?»

 «А меня – Анна Васильевна Сикорская».

 «Простите, вы полька?»

 «Нет, я – русская. Мой муж поляк, но совершенно обрусевший».

 «Я почему спросила», – задумчиво продолжила Любовь Абрамовна, «у нас есть друзья тоже польского происхождения, но они недавно эмигрировали в Америку. Я очень скучаю по своей подруге Зосе. Это такая изумительная женщина, акушерка, как и я».

 «Так вы акушерка?»

 «Ну да, вы запишите мой адрес. Может быть, пригодится. Я хорошая акушерка».

 «Я не сомневаюсь», – улыбнулась наконец Анна Васильевна.

 Позвали Гришу, надо было покормить ребенка. Его появление еще больше разрядило обстановку. Анна Васильевна стала рассказывать о своем сыне Сереже, который учится в первом классе гимназии.

 «Я тоже в этом году пойду в гимназию», – вступил в разговор Гриша.

 «А ты уже умеешь читать и считать?» – спросила Анна Васильевна.

 «Я читаю с четырех лет», – очень серьезно ответил мальчик. «А считать научился, даже не помню когда».

 «Это замечательно, значит ты будешь хорошим учеником. А кто тебя научил читать и считать?»

 «Папа», – с гордостью ответил мальчик.

 Любовь Абрамовна, заметив тень, пробежавшую по лицу ее собеседницы, поспешила переключить разговор на другую тему.

 «А я сейчас ездила к сестре в Бердичев», – доверительно сообщила она. «Сестра недавно вышла замуж, вот я и поехала к ней, чтобы помочь обустроиться на новом месте».

 «Вы наверное очень любите свою сестру?»

 «Не только люблю, но и многим ей обязана. Она помогала мне выходить Гришеньку. Он родился недоношенным, я тогда тяжело болела. А вскормила его грудью моя подруга Буша, у которой вскоре после Гриши родилась дочь. Так что он у нас, можно сказать, воспитан коллективом».

 На вокзале Любовь Абрамовну с Гришей встречал ее муж, высокий симпатичный мужчина с бородой и выразительными карими глазами. У Анны Васильевны защемило сердце. Ее никто не встречал, она не могла сообщить, когда приедет, да и не до этого ей было. Муж Любови Абрамовны любезно предложил ей ехать вместе с ними на извозчике. Оказалось, что они живут недалеко друг от друга.

 Придя домой, Анна подробно рассказала о своей поездке Казимиру Ксаверьевичу и искренне поблагодарила Михаила Ивановича за его бесценный дар в виде бутылки водки.

 «Ну, вот видите, я же вам говорил», радостно улыбался старик.

 А Казимир Ксаверьевич все просил рассказать, каким стал Сигизмунд.

 «Он стал очень красивым, очень…» – сказала Анна Васильевна и вдруг отчаянно зарыдала.

«Ну, ну, деточка, не плачь так. Стал красивым – так это же хорошо. Не плачь, все у вас будет, как надо. Успокойся, сейчас Михаил Иванович Сережу приведет, не надо, чтобы он тебя в таком состоянии увидел».

 Она сумела взять себя в руки, и когда пришел Сережа, весело рассказывала ему, как добиралась в Севастополь, а потом в порт, как она встретила папу, как тот удивился и обрадовался, что Сережа уже такой большой и самостоятельный, и с каким удовольствием он читал Сережино письмо. Она отдала ему письмо, которое написал отец специально для него. Раньше он обычно приписывал несколько строк для сына в письмах, которые присылал жене, а это письмо было написано отдельно и лежало в заклеенном конверте, так что даже она не знала, что в нем написано. Сережа с гордостью отнес это письмо в свою комнату и долго читал его.

***

 Прошел всего какой-то месяц после возвращения Анны Васильевны из Севастополя, когда события в ее жизни начали разворачиваться с головокружительной скоростью. Как только закончился учебный год в гимназии, Штраухи уехали в деревню Райхенбах, как и планировали.

 Они предложили взять на лето Сережу, и она согласилась. Казимир Ксаверьевич был совсем плох, и она понимала, что долго он не протянет. Ей не хотелось, чтобы Сережа присутствовал при смерти дедушки, которого очень любил. Жаль было, что уезжают ее лучшие друзья, но они правильно рассудили: в деревне легче выжить. Они и ее приглашали к себе, но она не могла оставить свекра.

Смерть Казимира Ксаверьевича

 Казимир Ксаверьевич умер в начале июля 1917 года. Он ушел тихо и незаметно, никого не обеспокоив, просто умер во сне. Его обнаружил Михаил Иванович. Он пришел к Анне Васильевне и буднично сказал:

 «Простите меня, Христа ради. Не углядел я. Ушел Казимир Ксаверьевич».

 Она не сразу поняла и растерянно спросила : «Куда ушел?»

 «В царствие небесное», – ответил старик и широко перекрестился.

 Она тихо вошла в комнату свекра. Казимир Ксаверьевич лежал на спине, вытянувшись, лицо его было белым и каким-то умиротворенным.

 А ведь он был красивым мужчиной – некстати подумала она. Вот и все, так и не дождался сына, а как хотел. Он ненадолго пережил свою жену. Может быть, встретится с ней там.

А где встретимся мы с Сигизмундом? – Ее мысли опять переключились на мужа. С тех пор, как они расстались, ее мысли постоянно были с ним.

 Надо договориться о похоронах, заставила она себя вернуться на землю. Надо сходить к католическому священнику. Сигизмунду надо сообщить, так не хочется его расстраивать, у него и так бед хватает, но ведь нельзя же не сообщить.

 Михаил Иванович обмыл и обрядил усопшего. Анна Васильевна хотела ему помочь, но он сказал, что должен выполнить последнюю волю покойного. Он обещал, что не допустит Анну Васильевну к этому действу. Под подушкой Михаил Иванович обнаружил адресованную ей записку, в которой неровным почерком было написано, где хранятся драгоценности его покойной жены, которые он завещал Анне и Сереже.

 Старика похоронили рядом с женой, как он просил.

 Анна Васильевна передала с оказией письмо Штраухам и попросила осторожно сообщить Сереже о печальном событии.

 Вскоре после похорон Анна Васильевна поняла, что беременна. Она обрадовалась, хотя было совершенно непонятно, как она сможет вырастить этого ребенка в такое ужасное и непонятное время. Но ведь это дар небес, думала она, это плод большой, настоящей любви, значит Бог даст мне силы его вырастить.

В конце августа из деревни приехал Сережа. Мальчик очень подрос, возмужал, поздоровел, загорел. Он с восторгом рассказывал ей, как хорошо в деревне, как они купались в речке и даже катались верхом на лошади. Там спокойно, говорил он, и еды много всякой. Потом задумался и грустно сказал:

 «А мне теперь будет скучно. Густав и Отто уехали, у меня только Севка остался. И дедушка умер. Может быть, нам тоже в деревню уехать, а, мамочка?»

 «Давай еще немножко подождем, дорогой. Я все надеюсь, что вдруг папа приедет, а нас нет».

 Михаил Иванович остался жить у них в доме, и она была рада этому. Одинокому старику податься было некуда. Он старался ей помочь, как мог, водил Сережу в гимназию и обратно, но в тот день, в начале сентября, она пошла с сыном сама, решив по пути зайти на базар и обменять на продукты кое-какие вещи.

 На улицах города происходило нечто непонятное: какие-то люди ходили толпами, нацепив красные банты на поношенные кожухи и пальто. То и дело возникали стихийные митинги: выступающие к чему-то призывали. Иногда толпа их поддерживала и вопила «Ура!», а иной раз начинали кричать «Долой!», оратора стаскивали с трибуны и изрядно мутузили, а то и убивали. Вот и в тот раз, когда она пришла на базар, там происходило нечто невообразимое: кто-то кого-то избивал, все кричали, люди разбегались в разные стороны. Кто-то сильно толкнул Анну Васильевну, и она упала.

 «Боже мой! Ведь меня сейчас затопчут!» – с ужасом подумала она. Никто не обращал на нее внимания. Толпа неслась, не разбирая дороги. Некоторые наступали на нее. Она старалась лежать ничком, чтобы спасти ребенка. Когда толпа немного поредела, она отползла к забору, с трудом поднялась и пошла домой дворами, стараясь не выходить на людные улицы. У нее сильно болели живот и поясница. Неужели что-то не так, с ужасом думала она, ведь уже четыре месяца. «Боже мой, Боже! Спаси и сохрани!»

 Михаил Иванович испугался, когда увидел ее в грязном, измятом пальто, с выражением муки на пепельно-бледном лице.

 «Анна Васильевна, голубушка, что с вами?» – в ужасе спросил он.