Город и пустоши

Лысый подошел к нему и спросил:

— Что будем делать, вождь? Снимаемся и идем дальше?

— Нет, будем стоять здесь. Здесь будет наш город. Навсегда. Орда скоро придет и мы будем готовы. Встретим их на реке. Если сняться и уйти, Орда легко нагонит нас в пути. Они слишком быстрые. Не этим летом, значит следующим.

— Что им нужно, вождь?

Муса все смотрел и смотрел на мертвую голову:

— Еда и рабы. Больше им ничего не нужно. Пока. И если мы не остановим их здесь, мы станем едой и рабами.

Лысый вздрогнул от того, как равнодушно и спокойно сказал это Муса.

Муса толкнул ногой голову жука:

— У него нет глаз. Всадник — его глаза. И он тяжелый. Мы используем все это.

Лысый кивнул.

— Завтра, Лысый, придет последнее кочевье. Последние дикие. Мы примем их и будем готовиться к встрече с Ордой.

— Вождь откуда ты всегда знаешь, когда и кто придет? Как ты узнал, что вернулись разведчики, тебе сказал об этом твой Бог?

Муса засмеялся:

— Нет, брат. Мой Бог говорит мне, что делать, а как делать — я решаю сам. Бог сказал мне, что здесь за рекой будет наш город, а место выбирали мы с тобой.

— Почему мы? Ты сам все решаешь.

— Мы вместе вышли из реки. Ты показал на этот холм и сказал, что хорошо бы поставить шатры здесь. Ты помнишь?

— Я говорю, а решаешь ты.

— Важно, кто говорит. Важно кто рядом. Собирай всех мужчин. Нам понадобится каждый, кто получил взрослое имя. Мы будем работать.

— Мы справимся?

Муса мрачно кивнул:

— Мы сделаем, все, что можем, за то время, что у нас осталось.

Лысый подумал, что Муса не ответил, но спрашивать снова не стал и ушел. Что делать, он знал. Этого достаточно. Муса остался сидеть на высоком берегу и смотреть, как садится солнце. Он старался каждый вечер приходить на закате на этот обрыв у реки. Днем он часто уходил вверх по течению. Он о чем-то постоянно думал, и Лысый старался ему не мешать. Их кочевье стало самым большим из всех, про которые он слышал. Больше тысячи шатров. Огромные стада, которые отогнали от реки на северо-запад. Муса говорил немного, но все, что он говорил, сбывалось. Легендарная вспыльчивость Беса превратилась в еще более легендарное терпение Мусы. Он никогда не повышал голос. Разбирая споры внутри кочевья, он был справедлив и неумолим. Он ввел новые законы, которые поначалу пугали, но прошло всего несколько месяцев и законы эти стали основой жизни диких.

Как это происходило? Двое братьев из большого клана, недавно вошедшего в кочевье Мусы, изнасиловали и страшно избили свою младшую сестру. Как Муса об этом узнал неизвестно, но он потребовал привести всех троих к себе. Братья пришли, уверенные в своем праве, надменные. За их спиной стоял клан в двести копий. И девчушка с почерневшим от побоев лицом покорно стояла среди своих родственников. Стояла, опустив глаза. Многие в тот день слышали, как она просила, как звала на помощь. Никто не помог.

— Это ваша сестра, — сказал им Муса, — дикие не берут в жены свою кровь.

Муса сидел на войлоке у своего шатра. Он не поднялся навстречу братьям.

— Это наш клан и наше дело, Бес. Мы сами разберемся со своими женщинами.

Остались еще те, кто называл вождя Бесом. Обычно он никак не реагировал на свое имя из прошлого, но сейчас Лысый увидел, как блеснули его глаза и сделал знак своим ближним. В толпе, собравшейся вокруг шатра вождя на холме, произошло незаметное движение. Ближние Лысого, самые сильные и преданные воины кочевья, теперь были рядом с вождем. Муса, казалось, не заметил этого движение. Он смотрел в глаза человеку, назвавшему его Бесом:

— Ты забыл, что теперь у меня другое имя. Это ничего. Еще ты забыл, что теперь ты в моем кочевье. И здесь все — мое дело. Ты забывчивый. Муса поднялся с войлока и подошел к братьям. Оба они пришли с ножами на поясе и старший из братьев положил руку на рукоять ножа.

— Мы в своем клане и в своем праве, Бес. Завтра уйдем, если захотим…

Он не успел договорить, нож вошел ему под подбородок по самую рукоять. Муса двигался так быстро, что никто не успел отреагировать. Мгновение. И он снова стоял, спокойно опустив пустые руки. Поверх своего черного длинного плаща.

— Ему хотелось говорить с Бесом, — сказал Муса’ равнодушно глядя, как падает на колени и валится на бок тело.

Ближние Лысого уже держали второго брата за плечи. И ощетинились ножами. Взведенные арбалета смотрели на клан братьев. Никто не решился выступить против вождя. Муса говорил тихо и вокруг замолчали даже те, кто шептался.

— Это мое кочевье. Нет больше кланов и нет семей. Есть мое кочевье, мой клан, моя семья. Мой закон. Никто не может уйти. Каждый может попросить у меня защиты, — Муса повернулся к избитой девушке, которая стояла перепуганная и маленькая, рядом с толпой своих родственников, — Каждый под моей защитой. И ты. И все прочие. Ты поняла?

Девочка закивала. Слезы стояли у нее в глазах.

— Я убью тебя, Бес! Ты — трусливая тварь! Пустите меня, я отрежу его трусливую голову! — в руках ближних бился второй из братьев.

Муса пожал плечами и посмотрел на Лысого. Тот подошел к младшему брату, которого прижали к земле ближние и перерезал ему горло.

С этого дня в кочевье появилось новое слово — закон. И это оказалось очень хлопотно. К шатру Мусы шли с любой обидой. Он не отказывал никому. Но сказал, что будет рассматривать все дела один раз в семь дней. С рассвета до заката. В первый же день к нему с мелкой обидой на соседей обратилась молодая женщина. Муса выслушал ее обвинения на высоком обрыве у реки, там, где он обычно встречал закат. А потом сказал Лысому:

— Сбросьте ее в воду. Если она выплывет и снова придет сюда, значит дело достаточно важное, чтобы о нем говорить.

Женщина кричала, плакала, но двое воинов сбросили ее с обрыва. Течение здесь было медленное, и она сумела выбраться на берег, но не вернулась со своим вопросом к Мусе. С этого момента никто не приходил к вождю с мелочами. Но большие обиды, ссоры между семьями возникали, и Муса судил их. Быстро разбирался в сути, задавал вопросы, думал. Его решения часто были жестокими, но люди говорили о мудрости вождя. Однажды к нему привели вора. Его поймали, за кражей теплого одеяла. Вор был из малой семьи, его шатер был весь в заплатах, и он объяснял, что его дети замерзают.

Муса велел отрубить ему кисть за воровство. Ближние сделали это здесь же, сразу. Руку перетянули жгутом и прижгли обрубок. Тело вора без сознания отнесли к его шатру. Вместе с телом Муса отдал его семье войлок и пять одеял из своего шатра — каждому из детей.

-

Как Муса и говорил, в течение нескольких дней к реке подошло большое кочевье. Пять дней они переправлялись. Их шатры прибавили Мусе двести сорок копий.

На следующий день после переправы последнего дикого, на рассвете, все мужчины вышли к реке. Муса собрал старейшин кланов и объяснял, что от каждого требуется. Многие пытались возмущаться. Муса молча выслушивал каждого, поглаживая череп Серого. Потом спокойно и коротко повторял. Что здесь, на этом берегу реки закон — это он, Муса. Сегодня он отпустит любого, кто не согласен с этим простым принципом. Каждый может возвращаться на сторону Орды, но без своего стада и семьи. Один. Таких не нашлось, и это окончательно положило конец разногласиям.

Месяц река кипела от людей, быков и лошадей. На краю кочевья еще один кузнец из вновь прибывших присоединился к восьми своим собратьям, и еще один столб дыма поднялся из наскоро сооруженной кузницы. Грохот по наковальням не смолкал. Ревели быки, вытягивая тяжелые гладкие валуны на высокий берег. Женщины и подростки смешивали раствор, мужчины валили деревья в недалеком лесу. Все мужчины и женщины, кроме отряда разведчиков, от рассвета до заката работали над планом Мусы.

На пятой неделе прискакали разведчики, в распоряжение которых Муса собрал немногих быстрых лошадей, изъяв их у кланов без обсуждения.

— Она идет, вождь. Орда. Сотни черных всадников. Еще больше окружили Город. Может, уже штурмуют. Так было пять дней назад. Они идут медленно. Здесь будут через два дня. Они видели нас, но не гнались.

Муса улыбнулся, и Лысый понял, что тот Бес, который любил и ждал хорошую драку, живет где-то глубоко внутри его старого друга и вождя.

— Пусть спешат, — сказал Муса, улыбаясь, — Мы заждались уже посмотреть, какого цвета у них кровь.

На закате три человека пришли с востока. Все трое беспрепятственно прошли мимо разведчиков и совсем незаметно проскользнули среди шатров.

На следующее утро Муса и три его безмолвных гостя прошли по берегу реки и осмотрели оборонительные рубежи. Везде еще работали усталые люди, но Муса одним своим присутствием и взглядом заставлял их распрямлять спины. Муса горел, пламя его билось внутри, прорывалось в словах, в резких движениях, в глазах. Лысый чувствовал, что он как рука, натянувшая тетиву лука. Едва сдерживается, на пределе.

Глава 25. Огненные поцелуи

Фабрика Герхарда напоминала осажденную крепость. И, хотя у стен фабрики не стояло вражеское войско, ворота были заперты. Двое рабочих с арбалетами дежурили в башне у ворот. Паровые коляски доставляли припасы на фабрику со складов Корпуса. Герхард окружил себя преданными людьми. Анабель поняла это сразу, когда начала работать в лаборатории на фабрике. И убедилась в этом, когда они с Кэпом привезли сюда избитого Герхарда. Фабричный медик Густав Кремер, недоучившийся в университете, но вполне квалифицированный в оказании первой помощи, обработал раны и прописал шефу полный покой. Однако уже на следующий день Герхард поднялся и сделал обход фабрики, распорядился о круглосуточной охране и, связавшись с полковником Бором, обеспечил Фабрику припасами.

Анабель и Кэп провели утро в лаборатории. Анабель осмотрела железные ноги Кэпа, выслушала рассказ об Орде и добавила его привычные к оружию руки к работе над серией огнеметов.

Ближе к полудню в лабораторию постучал Герхард.

— Анабель, я бы хотел объясниться…

— Герхард, наконец, ты соизволил дойти до нас.

— Мисс Анабель, я…

Но Анабель прервала его на полуслове:

— Наши огнеметы отлично показали себя в испытаниях. Времени, чтобы подготовить для Корпуса серийную партию крайне мало. Особенно, если послушать Кэпа. Включаться нужно всем. И, в первую очередь, тебе.

Анабель усадила Герхарда за стол, разложила перед ним чертежи и долго, в деталях, объясняла конструкцию обоих огнеметов. Через час Герхард вызвал начальника цеха паровых колясок и главного металлурга. Он проинструктировал их и объявил, что паровые коляски и кареты снимаются с производства. Война. Все мощности фабрики, кроме депо, переходят в подчинение мисс Анабель Шторм. Их задача — партия огнеметов для Корпуса. Сам же Герхард, набросав схему устройства и основные узлы большого огнемета, отправился в депо. Но перед уходом он подошел к Кэпу. Опухший, с огромным кровоподтеком на затылке, он умудрился снова выглядеть элегантно и уверенно.

— Кэп. Я понимаю, что был невыносим и мне нет никаких извинений. Алкоголь не может служить мне оправданием. Я бы хотел просить прощения у тебя и у Анабель. И я очень признателен тебе за спасение. Я мало что помню. Но то, что помню — это жутко. Мне стыдно, Кэп.

Кэп не любил подобные разговоры. Для него вчерашний день уже стал прошлым, а к дракам он вообще-то привык за свою долгую солдатскую жизнь.

— Что было, то прошло, доктор Герхард. Я ничего особенного не сделал, а вот за приют на фабрике вам спасибо.

Герхард благодарно кивнул и протянул Кэпу руку. Кэп пожал ему руку и подумал, что аристократы удивительно хорошо умеют выкручиваться из любых ситуаций.

С Анабель он произошедшее обсуждать не решился. Она была настолько занята, серьезна, неприступна, что он только слушал, кивал и выполнял ее поручения. Маленькая хрупкая девушка, кажется, перевернула фабрику вверх ногами. Она как центр водоворота была уверена в себе и спокойна, а вокруг нее все кипело и грохотало железом. Только поздно вечером, ближе к полуночи на фабрике затихала работа, чтобы с рассветом снова начаться.

Ночью Анабель падала на самодельную кровать, на скорую руку собранную Кэпом и мгновенно засыпала. Рабочие теперь тоже, по большей части, ночевали на территории. Герхард даже разрешил подготовить временный лагерь для семей рабочих, но пока явных угроз не было, не спешил пускать семьи на фабрику.

Между тем, власть в городе разделилась. Бургомистр терял авторитет. Епископ Мартин и полковник Бор стали двумя полюсами, враждебными лагерями. Кастрюльные бунты и внешняя угроза сплотили городскую бедноты, мелких лавочников и ремесленников вокруг преподобного Мартина. Они не верили аристократии. А преподобный Мартин нашел правильные простые слова. Его полные ненависти проповеди не имели ничего общего с верой, но его аудитории не нужна была проповедь любви и мира. Лавочники и ремесленники боялись Орду, не верили Корпусу, а неприязнь к бургомистру и аристократии превратилась теперь в настоящую ненависть. Горожане быстро вооружили небольшие отряды, которые назвали милицией и стали сами патрулировать Город. Полковник же отозвал патрули Корпуса с улиц и перевел их за стены. Так в Городе наступило двоевластие. Бургомистр и городской совет, в частности судья Оффенбах, несколько раз пытались встретиться с епископом. Но милиция не пускала никого в собор, а преподобный Мартин через посыльных передал, что он с властью аристократов не имеет ничего общего, что с ним его народ и Бог, а бургомистр может пойти к себе в ратушу или еще куда-нибудь. Фабрика Герхарда стала невидимой третьей силой. Она не вмешивалась в конфликт Корпуса и епископа. Люди Герхарда были верны только ему, и Анабель не удивлялась этому. Если забыть о том неприятном инциденте… и Анабель очень старалась забыть о нем. Близость Кэпа смущала ее. Он смотрел на нее преданными глазами, а она не понимала, что ей с этим делать. Ничего общего с ним у нее не было, а то, что было… Это было безумие. Это безумие она не могла забыть, но и продолжить не умела.

Они втроем взяли за правило завтракать и ужинать вместе. Обговаривали планы, обсуждали и решали технические сложности. Кэп редко вмешивался в разговоры Анабель и Герхарда. Хотя его комментарии по поводу тактики и применения оружия в бою были для них бесценны.

— Герхард, что с твоим большим огнеметом? Ты все-таки хочешь смонтировать его на вагон с углем?

— Да, Анабель, на тендер. И он почти готов. Мощность в четыре раза больше огнемета, который мы делаем для башен. Горючую смесь произвели в достаточном количестве. В общем, локомотив тоже готов. Но боюсь, что все это теперь просто мое хобби. Я не учел одну важную вещь.

— Что значит хобби? Твой бронепоезд — это будущее Города. Мы не можем остановить этот проект.

Анабель и Герхард ни разу не говорили о ее статусе, но иерархия была понятной. Анабель — директор лаборатории, Хранитель Башни. Даже если Башня стоит почерневшая и пустая после пожара. Последнее слово в любом споре было за Анабель, и она уже к этому привыкла.

— Так что тебя мучает? Что не так с локомотивом?

— С бронепоездом все хорошо. Мы закончим его даже раньше, чем эту партию огнеметов. Но мы не знаем состояние рельсов за пределами видимости. То, что путь есть и ведет через пустоши, мы знаем, но в каком он состоянии, можем только догадываться. Вполне вероятно, что весь проект не имеет смысла, и мы сможем отойти от города всего на несколько миль. Ведь мы планировали взять в переплавку старые рельсы и постепенно реставрировать древний путь до ближайшей узловой. Мы знаем, что она есть, знаем, что до нее не больше двухсот миль. Но этого знания недостаточно, чтобы выводить бронепоезд в пустоши.

Анабель задумалась. Он прав. Орда сделала невозможным разведку, и бронепоезд нельзя вывести из Города. Без путей, он станет беззащитной мишенью.

— Я могу, — сказал вдруг Кэп и Анабель с Герхардом развернулись к нему, — Я могу пройти по рельсам. Если вы мне объясните, на что обращать внимание. Здесь, я не очень нужен. Полковнику я ничего не должен. Так что я свободен. — Кэп говорил им обоим, но смотрел на Анабель.

— Это отличное решение, — тут же сообразила Анабель. Ты можешь то, что не может никто другой, — она обратилась к Герхарду, — Ты проведешь инструктаж?

— Конечно. Все же очень просто.

— Значит, договорились. Когда ты сможешь выйти, Кэп?

— Хоть сейчас, — улыбнулся Кэп, — Как выйти из города я знаю.

Через два часа Кэп в меховой безрукавке диких, с рюкзаком и арбалетом пробирался через крысиную нору за городскую стену. Ему очень хотелось зайти к старику и мальчишке. Пожалуй, даже по Берте он немного скучал. Но не в этот раз. Крыс под землей он, конечно, встречал, пытался здороваться, но это были незнакомые ему крысы. Они бежали по своим делам, никак не реагируя на его вежливость. Кэп выбрался из норы совсем недалеко от железнодорожной насыпи. Город снова был позади. С этой стороны вороты были заложены камнем, прохода и проезда не было. Рельсы просто выходили их под стены и бежали на юго-восток. Кэп шел по ним медленно и осторожно, проверяя соединения рельсов, шпалы и насыпь. Он прикинул, что будет медленно идти семь дней, а потом вернется в город за пару дней. Не больше десяти дней. Так сказала Анабель. Его Анабель. Или не его? Кэпу не хотелось оставлять ее с Герхардом в осажденном городе. Но роль подмастерья на фабрике ему тоже не подходила. Оказавшись за стеной, он почувствовал настоящую свободу. Вот что действительно, ему нужно. Свобода. Он шел, осматривая рельсы. Дважды приходилось прятаться, Кэп издалека замечал разведчиков Орды. Город скрылся далеко позади, но мысли об Анабель не оставляли Кэпа.

-

Анабель вздохнула с облегчением, проводив Кэпа. Его внимание сбивало ее с толку. Как только он ушел, ей стало легче. Наверное, нужно было что-то решать с ним. Но Анабель понятия не имела, как это сделать. И даже боялась об этом думать. Зато партия огнеметов была почти готова. И Герхард просил ее взглянуть на большой огнемет, которым он хотел вооружить свой бронепоезд.

Герхард зашел за Анабель, когда уже стемнело. Она падала от усталости. Рабочие не заметили небольшую, но очень важную деталь в чертежах. Анабель случайно обратила на нее внимание и ахнула. Пропусти она это, и огнемет взорвется в руках стрелка. Двадцать почти готовых огнеметов нужно было срочно переделывать. Герхард подошел в тот момент, когда Анабель объясняла двум токарям, что именно нужно выточить. Увидев, что те все поняли, Герхард увел сопротивляющуюся, но предельно утомленную девушку.

— Анабель, ты себя загоняешь. Если ты заболеешь, что мы будем делать? Весь проект остановится.

— Я в порядке, Герхард. Не нужно меня опекать!

— Дорогая, в этом городе никто не в порядке. Но ты — наше самое уязвимое звено.

— Герхард, прекрати эти разговоры. Пойдем смотреть твой бронепоезд.

Они прошли в депо, где при свете двух прожекторов на крышу тендера крепили бронированную кабину огнеметчика. Герхард объяснял Анабель устройство его работы, она пыталась сосредоточиться, но внимание рассеивались. Анабель чувствовала, что он упустил какую-то важную вещь.

— Постой, Герхард. Даже с таким большим отсеком для горючей жидкости, ты израсходуешь ее слишком быстро. Так нельзя. Полчаса боя. Этого слишком мало. Кэп говорил, что нужно обеспечить три часа — это минимум.

Герхард развел руками:

— Я думал добавить еще один вагон для смеси, но у меня оказались не готовы запасные колесные пары. Их просто нет. Это проблема, как ты точно заметила.

Анабель наконец, поймала ускользающую мысль:

— Тебе не нужны дополнительные емкости. Тебе нужно дозированное, экономное использование. Нужно сделать многозарядный огнемет. Огневые капсулы, а не подачу смеси по шлангу.

Анабель принялась пальцем чертить на пыльном корпусе локомотива схему работы, прямо под названием бронепоезда «Господин Дракон», написанным крупными красными буквами. Вдруг в глазах у нее потемнело, и, если бы Герхард ее не подхватил, она бы упала.

— Совсем заработалась девка… в смысле, мисс Анабель, — заметил подбежавший бригадир депо, — с шести утра носится по фабрике

Герхард поднял Анабель и понес в ее лабораторию. Там за шторкой была кровать, которую для нее сделал Кэп. Герхард обычно старался не смотреть в эту часть лаборатории. Он представлял, как Кэп раздевает Анабель, кладет ее поверх одеял и, раскачиваясь на своих железных ногах, входит в нее. Герхард страшно ревновал. Но не мог этого показать. Отстраненная вежливость и сдержанность стали его единственными доспехами. Он упрятал свои чувства и желания, запер их внутри себя.

Герхард уложил Анабель в постель. Она пришла в себя и благодарно ему улыбнулась:

— Прости, Герхард, ты был прав…

Он приложил ей палец к губам

— Тише, милая Анабель. Отдыхай.

— Посиди немного со мной. Здесь страшно.

Она была похожа на маленькую девочку, и Герхард сел рядом с ней на краешек кровати.

Анабель закрыла глаза и удержала его руку в своих маленьких ладонях. Герхард потянулся и поцеловал ее тонкие пальцы.

— Почему ты целуешь мне руку, Герхард? — шепнула Анабель

— Потому что хочу поцеловать губы, но они кажется, принадлежат другому.

— А ты попробуй, — почти беззвучно прошептала она

Герхард наклонился и поцеловал ее полуоткрытые губы, почувствовал ее дыхание. Она ответила на поцелуй. Герхард гладил ее спутанные волосы, шею, раздевал, целовал. А она не открывала глаз. Он был очень нежен. Как никогда и ни с кем.

Глава 26. Орда и дикие

С туманом и легкой моросью пришла Орда. Ранним утром они были едва видны — черные точки на далеком южном берегу. С каждым часом их становилось все больше, пока весь южный берег не стал одной жирной черной полосой. Разведчиков с того берега Муса отозвал. Сам Муса, ближние и часть воинов, стояли на каменной стене, возведенной всего за месяц. Валуны, скрепленные раствором, высились на краю обрывистого склона реки. Стена со стороны реки выглядела почти так же внушительно как городская, хотя была высотой чуть больше человеческого роста. Орда собиралась, копилась черной волной вдали, но в этот день не вошла в воду. Стража с факелами на стене и разведчики, на ночь выдвинутые Лысым на плотах, напрасно всматривались в темноту. Черная волна хлынула на берег диких утром следующего дня, едва сошел туман с реки.

Дикие были готовы. Муса поднялся на единственную башню — одинокий и неподвижный силуэт.

— Вождь! — сказал кто-то из ближних. И слово это зашелестело по стене, по берегу, набирая силу.

— ВОЖДЬ! — взревел дикий берег в семь сотен глоток.

Черные точки медленно становились черными тварями, ползущими по воде. Уже можно было разглядеть очертания всадников. Глянцевые спины жуков блестели огнем, отражая восходящее солнце. Дикие ждали, сжимая оружие.

Вот черные уродливые фигуры совсем близко…

Переползают через самую мелкую часть брода и…

—Ха! — проносится среди диких восторженный крик. Первая линия обороны — глубокая траншея вдоль всего брода сработала. Один за другим тяжелые жуки проваливались в нее вместе с всадниками. Никто из них не смог выбраться. Но радость успеха покинула диких очень быстро. Те черные твари, что ползли через брод следом за первой волной не пытались прийти на помощь. Они лезли прямо по барахтающимся и тонущим жукам и всадникам, ставя уродливые шипастые лапы на головы тех, кто заполнил собой невидимую под водой траншею. Не было никакой заминки. Орда шла волнами, не останавливаясь, не рассуждая. Эта безмолвная непреодолимая черная сила, подступала все ближе к берегу. Только треск сталкивающихся панцирей. Только шорох хитина о камни.

Муса стоял над стеной на башне и с тревогой наблюдал, как быстро Орда взяла их первый рубеж. Слишком быстро. То, как Орда не обращала внимание на потери и ползла вперед, пугало даже опытных воинов.

Первые жуки выбрались из воды и, лязгая панцирями, полезли по склону вверх. Муса развернулся и взмахнул рукой. Стоявшие цепью вдоль стены быки, повинуясь погонщикам, дернули канаты и освобожденные валуны, лежавшие поверх стены и не связанные раствором, полетели вниз. Прямо на головы и рога жуков и их наездников, упрямо ползущих вверх. Наконец, полетели арбалетные болты и стрелы лучников. Бить издалека Муса запретил, только в упор и только в наездников. Пока заметного урона от стрел и болтов не было, но тяжелые камни опрокидывали жуков, и они с треском валились на спины, прямо на своих всадников. Грохот падающих камней, лязг хитиновых панцирей, крики диких — все это оглушало. Никакие слова не слышались за шумом битвы.

Муса теперь был везде. Он подгонял быков, сдерживал стрелков, шел по стене, ободряя ближних, перестраивал отряды копьеносцев, стоявших в резерве под стеной и пока не видевших врага. Рядом с ним все время был Лысый. Лейтенанты Лысого из ближних — Горюн, Слепень и Дурной командовали разными участками обороны стены, а сам он, игнорируя гневные взгляды Мусы, не отходил от него.