Город и пустоши

Когда бунтовщики подтащили к фабрике лестницы и начали перебираться во двор, стало ясно, что фабрика пала. Снаружи толпа напирала на ворота, внутренний двор превратился в сплошную драку. Рабочие Герхарда разрядили арбалеты, а зарядить их времени уже не было. В ход пошли железные прутья, палки, ножи. Защитники фабрики отступили в депо и забаррикадировались внутри. Из пяти десятков рабочих в депо вошли тридцать четыре человека. Семеро были ранены, ими занимался Густав Кремер.

В дверь депо били тем же тараном, который свалил фабричные ворота. Бешеные бунтовщики громили фабрику, стоящие во дворе паровые коляски и кареты.

— Доктор Герхард, — обратился к Герхарду старший из рабочих депо, Герхард знал его много лет, — почему мы не используем огнеметы? Спалим этих сволочей, они ведь разгромили всю фабрику!

Анабель слышала боль и обиду в словах этого человека. Вся его жизнь прошла на фабрике. Остервеневшая толпа крушила то, что он делал многие годы.

Герхард бледный, но спокойный ответил:

— Мы не можем жечь людей, Курт. Мы не для этого делали оружие. Мы здесь — не убийцы, — повысил он голос, — У нас нет с теми подонками ничего общего. Если не придет Корпус, мы выбьем ворота депо изнутри и уйдем на бронепоезде.

Рабочие зашумели. Одобрительно, с надеждой, с радостью.

«Все они боятся. Все эти взрослые сильные мужчины боятся». — Анабель раньше не думала об этом. Все мужчины для нее были похожи. Сейчас она видела, что они разные. Кто-то плачет от боли, кто-то от усталости готов сдаться, кто-то беспокоится о семье…».

«У Герхарда всегда есть решение. Может быть, он тоже боится, как я или все они. Но он не сдается. Они ждут от него решения, спасения. И он знает, что делать. Как всегда. Они не просто преданы ему, они его любят. Почему они любят этого надменного аристократа? Почему я его люблю?»

Анабель думала об этом и смотрела, как Герхард с ближайшими помощниками обходит бронепоезд. Они готовят поезд к выходу из депо. У них есть надежда.

-

Лейтенант Майерс выстрелил, и еще один мерзавец покатился с лестницы. Это был последний патрон. «Черт, вот этот момент настал, патроны кончились. Что теперь?» Арбалетный болт ударил прямо над его головой в низкий, обитый красным бархатом, косяк. Лейтенант сунул револьвер в кобуру, застегнул ее привычным движением и в сотый раз пожалел, что сабля осталась в казармах. Герхард как-то сказал ему: «Сабля прекрасно завершает образ Дон-Жуана, дружище, тебе бы еще нос подлиннее…» они тогда смеялись и шутили. Сабля сейчас осталась в казарме. Только короткий кортик в руке. А эти мерзавцы лезут по лестнице, их много. Пьяное быдло, которое выползло на улицы из всех щелей. Лейтенант уклонился от удара ножкой стула и полоснул лезвием по озверевшему лицу, ударил ногой в грудь, сбивая с лестницы очередного подонка. Не сумел увернуться от летящей пустой бутылки, левый глаз сразу закрылся. Ударил кортиком и промахнулся. Потом его тащили вниз сразу несколько рук, и он, наконец, сам покатился с лестницы, сбивая налетчиков, ругаясь и выплевывая сломанный зуб. Пытался встать и отбивался наугад короткими ударами кортика. Потом кортика в руке не стало. Потом его пинали, топтали и, полумертвого, вытащили на улицу. Содрали одежду и повесили головой вниз прямо на фонаре у заведения мадам Тиссо. Красотка Мадлен все это видела в окно. Она, прижимала лед к распухшей щеке и слышала, как гремят сапоги по лестнице, как барабанят в дверь те, кто только что попробовал крови и хотел еще…

-

Лейтенант Верге не любил военную службу. Он не слишком хорошо стрелял, откровенно плохо держался в седле и не пользовался авторитетом в Корпусе. Над ним обычно посмеивались. Он чувствовал себя неуверенно с саблей в руках, во главе эскадрона. Он боялся сбить кого-нибудь из прохожих и очень надеялся, что на фабрике дело обойдется без боя. Бунтовщики, видя вооруженный конный отряд, разбегались, уступая улицу. Все было хорошо, пока отряд не добрался до ратуши. Разгромленное здание с разбитыми окнами и сломанными дверями повергло лейтенанта Верге в шок. Враг всегда был где-то далеко за стеной. Не здесь, не в его городе. Он остановил отряд, когда из-за баррикад у центрального входа показался капрал Гомес. Его форма была в жутком состоянии, один рукав оборван. В руках у него была винтовка со штыком, за ним из ратуши показались еще пятеро солдат, потом вынесли раненого. Лейтенант Верге с ужасом увидел, что у вестового-кадета нет правой руки. Замотанная тряпками культя кровоточила, и подросток был без сознания.

— Мясник с топором бросился на мальчишку, — устало сказал капрал Гомес, опираясь на винтовку. У нас патроны кончились. Только штыками и отбились.

— А фабрика?

— Мы почти дошли. Я видел, что там свалили ворота. Разгромили похоже…

Лейтенант Верге совсем смешался. Что делать?

— Лейтенант, что вам сказал полковник? — капрал видел беспомощную растерянность этого франта, ни разу не бывавшего в бою.

— Сказал, без огнеметов не возвращаться…

— Вы можете сопроводить раненных в казармы, а я проведу людей на фабрику.

— Так действительно можно? — лейтенант был похож на кого угодно, только не на офицера Корпуса.

— Если мы будем здесь болтать, то будет не нужно, — капрал сдерживался изо всех сил, чтобы не двинуть прикладом этого глупого трусливого человека в погонах — Давайте вашего коня, — и он положил руку на стремя.

Лейтенант спешился, ошеломленный и ничего не понимающий.

— Саблю, — протянул руку капрал.

Лейтенант отдал ему саблю и сжал в руках винтовку со штыком. И винтовка и штык были чем-то измазаны. «Боже мой, это же кровь, чья-то кровь …»

Капрал взмахнув саблей, с места взял в галоп, а лейтенант Верге остался с несколькими ранеными солдатами.

— Идем в казармы, господин лейтенант? — спросил один из них. Тот, что хромал и опирался на товарища.

— Да, конечно, в казармы… — и лейтенант Верге отправился пешком по тем улицам, которые только что очистились при виде конного отряда.

-

Машинисты разводили пары. «Скоро в депо будет нечем дышать», — подумала Анабель. Герхард соскочил с подножки локомотива и подбежал к Анабель:

— В кабину машинистов, скорее, сейчас тронемся, — закричал он ей на бегу, потом отправил трех рабочих разбирать выезд из депо, тот, что вел к городской стене.

— Если не сможете открыть, не беда, мы их выбьем, — крикнул он на бегу, — Отвалите засовы, раскидайте баррикаду и быстро в вагон, мы не будем останавливаться.

Большая часть рабочих уже была в вагоне позади тендера. Узкие бойницы его ощетинились арбалетами.

Анабель попыталась забраться в кабину машиниста, но для нее ступени были расположены слишком высоко. После двух попыток она оставила эту затею и решила дождаться Герхарда. На правом боку паровоза она вдруг заметила название. Краска была совсем свежей. Сначала Анабель даже не поняла и прочитала еще раз. Раньше бронепоезд назывался «Господин Дракон», она много раз читала эту надпись, сделанную белыми буквами по черному круглому боку громадины. Название казалось ей смешным и немного детским. Сейчас белое название было закрашено. У бронепоезда было новое имя, выведенное небольшими красными буквами по черному крутому боку: АНАБЕЛЬ.

Подбежал Герхард, поднял Анабель до верхней ступеньки, и они вместе вскарабкались в кабину машинистов. За спинами двух машинистов на возвышении, был оборудован небольшой отсек, словно капитанский мостик на корабле с обзорными окнами во все стороны. Там стояли, прикрученные к полу кресла, небольшой секретер и стеллаж с инструментами. Герхард усадил в кресло Анабель, а сам встал к раструбу громкоговорителя:

— Малый вперед, — отдал он команду и, лязгнув сталью, бронепоезд тронулся с места. Ворота, освобожденные от баррикады, слетели с петель. Поезд даже не заметил этого удара, выползая на заросшие травой древние пути позади фабрики и набирая ход. Впереди, в миле от фабрики — городская стена, там дорогу преграждали еще одни ворота и каменная кладка. Бронепоезд фыркнул паром, замедлил ход и остановился перед стеной.

— Внимание всем! — голос Герхарда раздался в вагоне с рабочими, — У вас есть час. Ни минутой больше. Те, кто хочет вернуться за своей семьей, через час будут на борту или останутся в Городе. Мы уйдем, не дожидаясь опоздавших. Но. Я обещаю, что ровно час мы будем стоять на этом месте. Час. Запомните.

Один из машинистов и кочегар, выпрыгнули из локомотива и скрылись, в узком переулке. За ними последовали еще человек десять в синей фабричной униформе.

-

Полковник Бор смотрел, как неспешно подходят к городу огромные черные твари. Панцири блестели на солнце, черный блеск их отливал пурпурным и фиолетовым. Это было бы красиво, если бы не было так страшно. Два прототипа-огнемета, сделанные Анабель первыми, были на западной башне, рядом с полковником. Он то и дело оборачивался, стараясь угадать где же его люди. Где адъютант, где опытный и надежный капрал Гомес? Как же не хватало сейчас проверенных бойцов, таких как Кэп Джеронимо — некстати вспомнил полковник и с раздражением поморщился. Не нужно было тогда уступать бургомистру и этому слизняку Эпштейну. Не должен офицер так легко отказываться от своих людей. Но что теперь говорить. Поздно.

— Залп! — Скомандовал полковник и винтовочный залп слился в один громкий треск. Один из жуков перед башней замер. Его наездник свесился в седле. Остальные жуки медленно подбирались к стене. Как будто знали, что Город беспомощен. Слаб. Его Город слаб и он, полковник Бор, бессилен что-либо исправить.

— Залп!

Снова треск выстрелов прокатился по стене. Жуки подобрались к стене. И стали карабкаться вверх.

— Огонь!

Большой огнемет на башне рыкнул и облако пламени охватило ближайшего к башне жука. Это произвело ошеломляющий эффект. Жук вспыхнул, как высохший хворост. И всадник его горел вместе с ним, высоко подняв руки, словно в молитве, не пытаясь соскочить на землю. Идущие рядом жуки шарахнулись в стороны, а те кто шел за ним попятились, упираясь в новую волну, взбираясь задом на тех, кто шел следом.

На стене радостно закричали.

— Эх, мисс Анабель, где же ваша магия! — вздохнул полковник, — нам бы сотню огнеметов… Сожгли бы к дьяволу эту мерзость!

Винтовочный огонь и арбалетные болты не причиняли жукам вреда.

Вот уже перевалился через стену первый жук, полыхнул ручной огнемет. Горящим ядром покатился по спинам своих собратьев жук, теряя всадника и распространяя огонь. Оружие показало себя, но сделать что-то больше было невозможно. Жуки лезли через стены по всему периметру города. Только западная башня с полковником Бором держалась и сметала черных тварей огнем. Загорелся посад — пригород за городской стеной. Черным дымом заволокло стену.

Из города прискакал эскадрон во главе с капралом Гомесом. Капрал поднялся на башню:

— Господин полковник, фабрика разгромлена бунтовщиками. Доктор Герхард с остатками своих людей увел с фабрики бронепоезд.

Полковник побледнел:

— Огнеметы, капрал, где они?

Капрал Гомес еле заметно покачал головой.

— Мы видели паровые коляски во дворе фабрики с загруженными огнеметами. Все разрушено и поломано. Чернь просто взбесилась. Ничто не уцелело.

Тут только полковник заметил, что один рукав форменной куртки капрала оторван, а сам капрал едва стоит на ногах.

Полковник развернулся к стене. Орда взяла город без боя и осадных машин. Без выстрелов. Жуки наползали один на другого, карабкались по панцирям и перебирались на стену. Несколько монстров лежали под стеной, еще три десятка догорали вокруг западных ворот, но горючая смесь закончилась. Солдаты гибли один за другим. Они ничего не могли сделать. Чудовища давили их, огромные рога жуков вскидывали разорванные тела, стальные шары на цепях дробили кости.

— Отступаем, — полковник Бор подумал, что сказал это сам себя, но вокруг услышали, — Всем, кто выжил уходить в казармы! — крикнул полковник, сам едва слыша себя в грохоте боя.

Это бы плохой вариант. В отличие от фабрики доктора Герхарда, казармы не были укреплением. Несколько одноэтажных зданий, окруженных невысокой стеной. Но идти больше было некуда, Город оказался в полной власти Орды. Окруженный двумя десятками солдат, полковник переулками добрался до казарм. По дороге к ним присоединилось еще несколько солдат. Никто ничего не спрашивал. Бессилие и страх — вот все, что чувствовали люди в военной форме, спеша укрыться в привычных казармах. На перекрестке они столкнулись с двумя жуками. Один монстр был загружен пленниками. Несколько связанных человек были закреплены на его панцире позади всадника. Оба жука при виде отряда, развернулись и направились ему навстречу. Полковник Бор вынул револьвер. Солдаты открыли огонь из винтовок. На такой дистанции в Корпусе не промахивались. Но пули только щелкали по хитиновым панцирям, не причиняя вреда. Жуки атаковали молниеносно, разбрасывая рогами солдат. Полковник Бор разрядил револьвер, стараясь попасть в голову всадника. Попытался выбить плечом ближайшую дверь, чтобы укрыться. Здесь и достал его тяжелый стальной шар на цепи. Снес ему полголовы вместе с форменной фуражкой. Трое солдат из тех, что сопровождали полковника, оказались связанными на спине одного из жуков, остальные лежали на мостовой.

Орда черным, медленным, маслянистым потоком заливала город. Заполнила собой его улицы и переулки. Город замолчал, замер, дымился еще за стеной посад, но жизнь покинула его. Жители прятались в домах, и это был лучший способ спастись, жуки пока не лезли в дома. Но постепенно, от центра к окраинам началась облава. Всадники, группами взламывали двери, слыша голоса или детский плач. Убивали редко, чаще вязали и забрасывали на панцири жуков. Из города потянулся караван черных монстров с пленниками на панцирях. Сотни жуков. Тысячи пленников. А колокол собора все звонил и звонил. Ветер это был или сошедший с ума епископ, никто так и не узнал.

Глава 28. О безусловной пользе юношеского фехтования

Судья Оффенбах в молодости был неплохим фехтовальщиком. Несмотря на свою полноту и даже некоторую тучность, со шпагой в руках он легко побеждал юнкеров Корпуса и даже дважды дрался на дуэлях, о чем с удовольствием вспоминал за бокалом вина в кругу близких. Огнестрельное оружие судья в доме не держал, но пара отличных шпаг висели в его рабочем кабинете на стене. Когда Шухер и его банда вломились в дом, судья, взобравшись на стул, пытался снять одну из шпаг со стены. Крепление не поддавалось, изящный венский стул под судьей раскачивался и предупреждающе скрипел. Судья был невысокого роста, с возрастом его «некоторая тучность» изрядно увеличилась.

Шухер шел по дому, постукивая дубинкой по стенам, в гостиной снес с буфета древнюю хрустальную вазу и захохотал. У Шухера была любимая дубинка отполированная его рукой, с кожаной петлей на рукояти и стальным навершием. Длиной чуть больше локтя, она поломала немало костей. Это было любимое его оружие. «Ножики для мальчиков» — любил приговаривать Шухер, выходя в уличных сварах против любого холодного оружия со своей любимицей. Он обращался с дубинкой виртуозно.

Застав судью на стуле, тянущего из ножен шпагу на стене, Шухер захохотал:

— Ножики для мальчиков, твоя честь! Лучше иди сюда и снимай штанишки, папа Шухер будет тебя наказывать.

Шухер, смеясь, подходил к пыхтящему судье. Шухер не спешил. Это его время. Толстяк-судья достаточно поиздевался над ним когда-то в суде. Теперь его очередь.

Судья в отчаянии повис на скрещенных шпагах всем своим немаленьким весом и и крепеж не выдержал. Судья с грохотом упал со стула, по дороге зацепив высокий напольный торшер. Однако поднявшись, он повернулся к Шухеру со шпагой в руках. Шухер все еще смеясь, сделал шаг вперед и с трудом отскочил, едва избежав рубящего удара. Судья пытался отдышаться. Смешная пижама была совсем непохожа на черную судейскую мантию, но шпагу он держал твердо. И главное, что удивило Шухера, судья совсем не выглядел испуганным.

Шухер взмахнул дубинкой, отбивая шпагу, и рванулся вперед. Почти дотянулся до судьи рукой, опуская дубинку на его голову. Но промахнулся. Выругался, снова прыгнул и опять промахнулся. Толстяк-судья легко уходил в сторону от его атак, и полоснул шпагой по левому бедру Шухара. Порез был неглубокий, но кровь тут же залила штанину.

— Ах ты старый жирный ублюдок, — заревел Шухер, теряя голову. Еще два выпада, которые судья легко отбил и снова порез, на этот раз через все лицо. Шухер швырнул в судью стул и бросился в новую атаку. Стул ударил судью в плечо. Теряя равновесие, судья ухватился левой рукой за массивный стол, и, падая, успел выставить перед собой шпагу. Шухер с разбегу наткнулся на острие, и клинок, не встретив сопротивления, вошел ему в живот. Судья поднялся, вырвал шпагу из тела бандита и развернулся к дверям, где уже стояли двое подручных Шухера.

Смешной толстяк взмахнул шпагой и брызги крови, разлетелись по комнате, попав и на его нежно васильковую пижаму:

— Смелее, господа, — крикнул он громилам и пошел им навстречу, но те переглянулись, попятились и побежали из дома. В городе сегодня хватало домов, где можно было разжиться без всякого риска. А Шухер? Что Шухер? Брат он им что-ли? Сам виноват.

Судья не пытался догнать их. Бег никогда не был его сильной стороной, особенно после пятидесяти. Остановившись на лестнице, судья решил, что при сложившихся обстоятельствах, не мешало бы сменить пижаму на что-то более подходящее.

Через час, свежевыбритый судья в черном, слегка жмущем в талии сюртуке, со шпагой на перевязи, появился на улице, ведущей к ратуше. Где же еще джентльмену его положения узнавать новости?

Толпа на улицах города. Успевший где-то найти выпивку сброд. Звон разбитых витрин, ругань, драки. Город взбесился. Сошел с ума. Епископ кажется спустил с цепи зверя, которого не сможет удержать. Колокола собора не умолкали…

У ратуши судья остановился. Ратуша была разгромлен. По слухам, которые сновали в толпе, быстрые и безликие словно карманники, бургомистра или повесили, или сбросили из окна на мостовую.

Судья Оффенбах не был трусом. У него была репутация честного и неподкупного человека. Его уважали. Может быть, поэтому он еще был жив. Пьяные бунтовщики рыскали по улицам в поисках жертв, и любой аристократ становился их целью. Говорили, что Корпус заперся в казармах, а толпа штурмует фабрику, чтобы раздобыть оружие и разобраться с солдатами. Соборная милиция бесчинствовала. Судья слышал, рассказ горничной из дома Хольцев, куда эти, разумеется, пьяные защитники порядка вломились. Милиционеры убили хозяина, а потом изнасиловали двух его дочерей. Горничная спряталась в заколоченном погребе и ее просто не нашли.

Долго оставаться у ратуши было нельзя, но судья Оффенбах понял это слишком поздно.

— Это же судья! Ваша честь! — раздалось у него за спиной и тут же сильный удар в грудь сбил его с ног.

— Старый толстяк пришел к своему другу бургомистру!

Судья пытался встать, но кто-то наступил ему на руку, еще кто-то двинул ногой под ребра и началось… Его били. Ногами и чем придется. Он закрывал голову руками, пытался сжаться в комок, но пухлое его тело было слишком легкой мишенью. Толпа любит бить того, кто упал. Шпага, звание и репутация — все это не имело значения. Скорее всего, те, кто глумились и топтали его даже не знали, кого именно они убивают. Толпа — это монстр у которого тысяча ног.

Каким-то чудом судья не потерял сознание и был жив, когда раздались выстрелы. Толпа перед ратушей рассеялась. Вокруг судьи никого не осталось. Он поднял голову. Через площадь к ратуше бежали несколько солдат. Штыками и прикладами винтовок отбивались они от преследователей. Огромных размеров мясник с топором бросился на споткнувшегося юнкера, совсем мальчишку, и рубанул, словно тушу мяса на своей колодке. Юнкер закричал, по-детски пронзительно, правая рука его, которой он закрылся от удара упала на мостовую. Капрал, которого судья помнил, но не знал по имени, штыком с разбегу распорол мяснику брюхо. Судья закрыл глаза, его затошнило. То, что происходило на улицах его города, было похоже на сон. На бредовый кошмар.

Судья с трудом поднялся на ноги. Его шатало, шпага до сих пор болталась у пояса, но он забыл о ней. Он захромал маленькими кривыми улочками позади ратуши, подальше от этого ужаса. Его ум отказывался анализировать, делать выводы, думать о будущем. Перед глазами стоял мясник, поднимающий свой огромный топор и мальчик-юнкер, который вполне мог вчера покупать у этого мясника что-нибудь по поручению матери... «Дальше, дальше, дальше», — твердил он сам себе и кружил по переулкам, не узнавая их, не узнавая Города. «Это сон. Кошмар. Я проснусь и ничего…», он шел, опираясь на стены, шарахаясь от прохожих, а они бежали от него, увидев безумного вооруженного старика.

— Ваша честь! — услышал он крик позади и выхватил шпагу. Теперь. Его не свалить. Пусть приходят со своими топорами…

— Ваша честь, это я, Крамер, Густав Кремер, ваша честь… я на Фабрике у доктора Герхарда за врача. Что с вами, ваша честь?

Судья опустил шпагу. Перед ним действительно стоял Густав Крамер. Без топора. У него был арбалет, но за спиной.

— Густав, да… я совсем заблудился. Я помню тебя…

— Ваша честь, вы в крови, что с вами приключилось? Да, к черту… идемте со мной.

— Куда, Густав, мне больше некуда идти…

— На бронепоезд, ваша честь, бежим, а то опоздаем. Доктор Герхард сказал, что ждет ровно час, а у меня нет часов…

Густав подхватил окровавленного судью под руку, и они заспешили куда-то уже совершенно неизвестными судье переулками и пустырями.

— Моя матушка, ваша честь, Вы помните ее? Она отказалась идти со мной… Понимаете? Сказала, что никуда не пойдет, что преподобный обещал в городе царство Христово, — Густав рассказывал на бегу, а судья задыхался и пытался вспомнить его матушку. Шпага билась в ногах, мешала, но все это неважно. Важно, что есть цель. Есть куда спешить.

Они выбежали на древние рельсы. Впереди стоял бронепоезд. Громадный и мощный, черный и сверкающий на солнце, с хищным решетчатым клином, выдающимся вперед.

— Не ушли, дождались, слава богу, успели, — невпопад частил Густав, и судья тоже почувствовал, что они успели. Вот только куда?

Г