Город и пустоши

— Я обещал Айе и Бесенку — буркнул он в самом начале сражения.

Муса отлично понимал, что сейчас участие Лысого в бою не играет роли. Но в любом бою приходит момент, когда требуются все силы и возможности. Лысый, да и он, Муса, еще успеют вынуть свои ножи. Придет их время. Гораздо быстрее, чем хотелось бы.

На правом фланге, где воинов почему то оказалось заметно меньше, чем в центре, жук полз через стену, опираясь на другие блестящие черные спины, как на ступени. Арбалетные болты и стрелы отскакивали от панциря.

— Копьеносцы, мать их! — закричал Муса и помчался к замешкавшимся диким под стеной. Вырвал копье у побледневшего дикого и уперся в мерзкое белесое брюхо жука, Лысый схватил второе лежащее копье и упер его рядом.

— Вали, — заревел Муса и еще десяток копий воткнулись в брюхо жука, карабкающегося через стену. Рывок. Жук завалился назад и с грохотом полетел вниз, на панцири тех, кто подставил ему спины. Копье вырвалось из рук Лысого и полетело вслед за ним. Острый железный наконечник глубоко вошел в мягкое брюхо жука.

Муса закричал Лысому, перекрикивая шум сражения:

— Передай ближним — стрелять нужно в брюхо тварей. Болты точно пройдут. Пусть копья останавливают, а стрелки добивают.

Приказ через вестовых дошел до лейтенантов, и уже через несколько минут Муса увидел, как на участке Слепня, беспомощно задрыгал лапами жук, десяток болтов глубоко вошли в его светлое мягкое брюхо.

Но одна победа мало что значит. Через стены карабкались сотни черных лап, гремели панцири Орда наступала. Засвистели цепи и железные шары с шипами врезались в диких. Это всадники Орды вступили в сражение. Шары на страшной скорости проносились через ряды копьеносцев, сбивая с ног и калеча, ломали кости и строй.

Лысый видел, как разорванный пополам ударом рогов упал за стену Дурной. Его копье скользнуло по панцирю жука. Взмах головы чудовища и Дурного не стало. Но его дикие держались, и жук покатился вниз, ломая рога и лапы.

На участке Горюна прорвались сразу три твари. Дикие, дрогнули и побежали… Однако бежать было некуда. Смерть ждала везде. Жуки на рога поднимали копьеносцев, шары всадников сбивали с ног, бронированные лапы топтали. Еще немного, и вся оборона рухнет. Муса махнул рукой Лысому, и тот все понял. Его резерв из ближних и разведчиков поднялся в бой. Несколько воинов с разбегу уперлись в бок первого жука копьями и как рычагами приподняли его. Жук задергал лапами, одно из копий сломалось, но арбалетчики успели сделать залп, и болты вошли в его мягкое брюхо. Неподвижного жука тут же окружили, за цепь выдернули из седла наездника…

Лысый по верху стены бежал к жуку, который наносил страшный урон центру. С разбегу прыгнул сверху на всадника. Над головой его пронеслась цепь шипастого шара, он чудом увернулся и повис на плече у всадника. Лысый попытался сорвать с него шлем, но это было невозможно. Всадник оказался очень силен. Он отшвырнул Лысого, как мальчишку. Лысый ухватился за выступающую пластину панциря жука и снова пополз к всаднику. Жук вертелся, разбрасывая защитников стены. Лысый чудом не слетел ему под ноги, повис на одном из усов жука, жестком и толстом, и, перехватившись, рубил этот ус палашом. Ус поддался с третьего удара, и Лысый полетел на землю, стараясь сгруппироваться. Вокруг радостно закричали, Лысый поднялся и увидел, что всадник, с которым он боролся, лежит с другой стороны жука, а дикие рубят на нем доспехи. Жук замер. Без всадника он неподвижно опустился на брюхо и поджал лапы. Лысый кинулся к следующему монстру, окрыленный победой, когда сзади в него что-то врезалось. Он кувырком отлетел к стене, врезался головой в камень и потерял сознание.

Муса проводил Лысого взглядом и чуть не пропустил, переливающегося через стену жука. Разбежавшись он с силой вонзил копье в брюхо твари, и жук беспомощно задергал лапами, повиснув на копье. Тут же еще два копья уперлись в него и сбросили со стены. Сломанное копье выпало из рук Мусы. Руки дрожали. Муса огляделся. Жуки везде прорвались через стену, не обращая внимания на своих затоптанных, изломанных и утонувших собратьев. Резерв Лысого сражался и умирал, вокруг каждого обездвиженного жука лежали десятки диких. Муса почувствовал отчаяние. Все зря. Он подвел этих людей, подвел всех, кто в кочевье ждет, в ужасе прижимая к себе детей и слушая грохот битвы. Муса представил Айю в его шатре и маленького Бесенка, уже сделавшего свои первые шаги, но не сказавшего ни слова. Муса подхватил с земли копье из мертвых рук незнакомого и побежал навстречу черной твари, перебравшейся через стену…

…Лысый поднялся, шатаясь и оглядываясь. Мертвые окружали его. Правый глаз не открывался, вся правая сторона лица была липкой от крови. Несколько десятков жуков перебирались через стену прямо рядом с ним. В левой руке Лысый все еще сжимал палаш, но посмотрел на тупое лезвие и бросил бесполезное оружие. И вдруг увидел Мусу. В каком-то безумии тот бежал с копьем на жука. Один на один. Лысый выхватил из-за пазухи револьвер и шатаясь побежал наперерез жуку. Муса воткнул копье между лап жука, тот запнулся, запутался лапами и присел на брюхо, а Муса уже взбирался по панцирю вверх. Всадник швырнул ему навстречу шипастый шар, цепь сбила Мусу и потянула за собой вниз, сил держаться не осталось Муса упал под ноги жуку. Закрыл глаза, ожидая удар рогами, дробящего кости… Удара не было.

Лысый разрядил револьвер в затылок всадника и отбросил бесполезное оружие. Это были последние два патрона. Спрыгнул на землю, в поисках Мусы. Жук замер, как всегда потеряв всадника. Рога опустились, на дюйм не коснувшись вождя. Обессилевший Муса лежал весь в крови, своей и чужой. Лысый вытянул его из-под чудовища, и они встали рядом, опираясь друг на друга. Как всегда. Как всю жизнь.

Каждый сжимал в руке нож. Больше ничего не осталось. Ни сил, ни ярости. Только дикая усталость и боль. И ножи… А десятки чудовища неспешно поднимались по склону к шатрам кочевья. Вдоль стены, где-то еще сражались дикие, но дело было кончено.

Из кочевья навстречу черной волне вышли три темные маленькие фигуры. Муса видел их отчетливо, как будто стоял рядом. Три женщины в плащах сбросили капюшоны. Белоснежные волосы, белая почти прозрачная кожа. Они стояли на пути первого бронированного монстра. И он уже почти растоптал их, но что-то мешало чудовищу. Он двигался все медленнее, а в шаге он трех белых женщин встал. И другие твари встали, стукаясь панцирями и приседая на задних лапах. Как будто волна прилива дошла до самой своей высокой точки, изошла пеной… Жуки попятились. Синхронно развернулись и так же неспешно как пришли, отправились обратно. Не было команд, не звучали горны или барабаны. С шумом и лязгом перебирались черные чудовища через стену и снова входили в воду. Невидимый кукловод дернул за нити. Далекий хозяин позвал свою стаю.

Глава 27. Колокола собора, арбалеты и шлюхи

Перезвон колоколов разбудил судью Оффенбаха. «Воскресенье? Что-то рановато» — подумал он, кряхтя и покидая постель. Однако был вторник и судья знал это точно. Ведь вчера был понедельник, а судья пока еще в своем уме. Да, вторник. И гомон на улице никак не походил на раннее утро спокойного вторника. Судья раздвинул шторы и выглянул в окно. Его спальня на втором этаже выходила окнами в тихий переулок. Судья Оффенбах, человек рассудительный и немолодой, ценил тишину. Что там происходит, в конце концов?

— Да, вон он! Сукин сын, его честь! Эй, судья, выходи, разговор есть!

Под окнами судьи стояла несколько человек, среди которых выделялся ростом и громким голосом рыжий Шухер — грабитель. Судья недавно приговорил его к приличному штрафу и трем годам исправительных работ на шахте. За что? За грабеж, разумеется. Шухера взяли на месте преступления патрульные Корпуса. Он вломился в дом своей подружки, избил ее и выгреб все ценности, которые нашел. На суде подружка плакала и просила его пожалеть. Говорила, что он исправится,й и они поженятся. Поженились или нет, судья не знал. А вот камень, который Шухер швырнул в окно судьи был фактом. Посыпалось стекло.

— Ну что, твоя честь, тащи свою толстую задницу сюда. Пока мы сами не поднялись, — орал пьяный Шухер. Ему поддакивали, и судья узнал еще троих недавних заключенных из шахты. Работа в шахте заменяла в Городе все прочие наказания, кроме петли, конечно. Содержать тюрьму Город не считал целесообразным. Судья Оффенбах очень неохотно выносил смертные приговоры. Всего дважды за двадцатилетнюю карьеру.

— Господа, — рявкнул он из своего разбитого окна, — Немедленно отправляйтесь по домам. С вами, мистер Шухер, мы поговорим отдельно. У меня в кабинете. Завтра будьте любезны явиться к девяти утра. Я понятно выражаюсь?

— Гляди, твоя честь, что тут у меня есть, — глумливо хохотнул Шухер и сделал неприличный жест. Остальные притихли было, но смелость товарища их ободрила.

— Мы идем к тебе, твоя часть. Не обделайся, пока я поднимаюсь, — Шухер и его товарищи стали ломать дверь в дом судьи. А колокола все звонили.

-

Герхарда разбудил один из фабричных рабочих.

— Господин Герхард, неспокойно на улице.

Герхард, мгновенно проснулся и выбежал к воротам. Он услышал звон колоколов, шум толпы и несколько отдаленных винтовочных выстрелов.

— Поднимайте всех, — распорядился он, Герхард, — Бунт, не иначе.

И тут в ворота загрохотали:

— На фабрике! Срочно от полковника Бора.

Герхард сам открыл ворота. Вестовой передал Герхарду короткое письмо от полковника Бора:

«Доктор Герхард, срочно присылайте все, что успели сделать. Орда пришла. Начинается штурм. В течение часа ждите взвод сопровождения.»

Почерк полковника. Значит, все-таки штурм.

Во дворе фабрики собрались рабочие, человек пятьдесят. Половина основной состава. Многие ночевали на фабрике, Герхард хорошо доплачивал за переработку.

— Срочно готовим продукцию к отправке в Корпус, — Герхард назначил ответственных за погрузку, велел использовать все готовые паровые коляски и пошел к Анабель. Постучал.

— Войди, Герхард, — услышал он и вошел. Анабель одевалась. Она стояла у окна, солнце слепило глаза,ййййй и Герхард едва видел ее. Изящный, словно нарисованный тонким чертежным пером силуэт. Она еще не успела застегнуть рубашку, а Герхард был уже рядом и обнял ее сзади, нежно сжав маленькие груди, вдыхая запах волос. Почувствовал ее порывистый вдох, соски в его ладонях затвердели и Анабель потянулась руками назад, в поисках его тела.

— Ты одет, Герхард! Почему ты все еще одет?

Герхард наклонился к ней, поцеловал в шею, почувствовал ее тепло, нежность кожи.

— Штурм, милая Анабель. Началось. Срочно отгружаем в Корпус огнеметы.

— Но ведь еще не все…

— Все, милая. Уже все. Иначе завтра наша работа будет никому не нужна.

Четыре грузовых паровых коляски стояли во дворе фабрики. Погрузка еще не завершилась, начальник цеха проверял комплектность каждого огнемета. В ворота снова застучали:

— Эй, фабрика! Открывайте. Именем Господа нашего и епископа Мартина!

— Шли бы вы отсюда к своему епископу, — ответили с башни у ворот.

— Ломаем ворота! Выгребем этих аристократов! Давай кареты! Оружие давай! — за воротами кричали, в створки несколько раз ударили чем-то тяжелым.

Герхард поднялся на башню. Это, конечно, не городская стена, но башня у ворот фабрики тоже была внушительной. Внизу, у ворот стояла толпа. Герхард поднялся на самый верх и встал между зубцами:

— Что вам здесь нужно? Мы не откроем ворота, и сейчас здесь будет Корпус городской стражи. Вам лучше разойтись.

Безупречный сюртук, сверкающие сапоги, в которые заправлены черные брюки, темно-серая льняная рубашка, черный с серебром шейный платок и шпага у бедра — это Герхард. Настоящий аристократ. Те, кто толпился внизу привыкли подчиняться аристократам. А люди, подобные Герхарду, уверены, что рождены отдавать приказы. Однако сейчас все изменилось. Герхард не видел внизу горожан, которых он знал. Здесь была возбужденная агрессивная толпа. Кто и как мог управлять толпой? Толпе не нужны аргументы, она не слышит логики. Толпа понимает только силу. Толпа у ворот — это те самые трусливые, завистливые и малограмотные люди, которых Герхард обычно не замечал. Эти люди, слабые и неуверенные каждый по отдельности, согнаны, сплавлены в тупое, ревущее животное. Это животное хочет крови. Топтать, вешать и ломать.

Над словами Герхарда смеялись. Послышались оскорбления и ругань, хохот. О каменную кладку башни со звоном разбилась пустая бутылка. Герхард все понял:

— Мы будем стрелять. У нас арбалеты. Вам не войти на фабрику, — крикнул он, но его не слушали. В ворота стучали, кричали о том, что нужен таран.

Дело плохо, понял Герхард. Ворота не устоят, а его рабочие — не солдаты.

Он отправил на башню трех самых преданных мастеров с арбалетами:

— Будут ломать ворота, стреляйте. Если они ворвутся, Корпус останется безоружным. И тогда всем нам конец.

Рабочие боялись. Герхард это видел. В ворота ударили тараном. Герхард снова взбежал наверх башни. Он увидел, что несколько человек примериваются и раскачивают на веревках бревно. Несколько ударов и ворота не выдержат. Герхард выхватил у одного из рабочих арбалет, прицелился и выстрелил. Болт попал в плечо громилы с тараном, он отпустил бревно и упал на землю. Остальные тоже бросили свои веревки. Толпа заволновалась. Кто-то, швырнул в башню камень,

— Следующего убью, — крикнул Герхард, показавшись между зубцами башни с заряженным арбалетом. Он вдруг почувствовал ненависть к этому быдлу, что столпилось внизу. К этим тупым лицам, бессмысленным их крикам и ругательствам. Поэтому он не колебался ни секунды. Как только бревно попытался поднять какой-то лавочник из толпы, Герхард нажал на спуск. Стрела вошла лавочнику в грудь и тот упал. Толпа заревела. Она теперь знала, кто ее враг, знала, зачем она здесь.

Герхард почувствовал, что рядом с ним кто-то стоит. Это была Анабель. Она выглядывала из-за его плеча. Видела это море озверевший людей и все понимала.

— Где же Корпус, Герхард? Нам не выйти отсюда. Как же доставить им огнеметы?

— Не знаю, милая. Здесь и Корпусу не пробиться. Толпа заполнила всю улицу

Внизу снова подняли бревно и пожилой рабочий из кузнечного цеха, стоявший рядом с Герхардом, выстрелил. Болт вонзился в бревно, но не остановил бунтовщиков. Таран ударил в ворота, створки покачнулись. Из толпы передали двери, сорванные с ближайших домов и этими дверями бунтовщики закрылись как щитами. Теперь таран и те, кто его раскачивал, были защищены. В башню летели камни, несколько стрел ударили в стену, попали в бойницы, кто-то из толпы все же был вооружен.

— Герхард, есть другой выход из фабрики? — Анабель тоже понимала всю серьезность намерений толпы.

— Есть выезд из депо. Для бронепоезда, но если мы разберем те ворота, их уже не закрыть.

— А если мы не выберется сейчас, то будет поздно. Или ты хочешь использовать огнеметы против толпы?

— Я думал об этом, — признался Герхард, — но сам я не смогу, я уже это понял. И никто из моих рабочих не сможет. Нам не хватает Кэпа.

Анабель не ответила. Она тоже думала о Кэпе. И о том, что солдаты нужны редко. Но если уж они нужны, никто не может их заменить.

Герхард смотрел на Анабель. Ее роста не хватало, чтобы выглянуть из бойницы и она подставила ящик. Камень из толпы брызнул острыми крошками у ее лица. Она вздрогнула, но не спряталась. Анабель не боялась. Внизу ломали ворота, рядом стрела перелетела через стену и попала в бедро одного из рабочих. Толпа ревела и требовала оружие, где-то вдалеке слышались винтовочные выстрелы. Герхард внезапно понял, что думает только об Анабель. Да, мужчина на многое готов в своей жизни. Но только ради женщины он способен на все.

— Держите ворота, — крикнул он во двор, тащите бочки с водой и подпирайте створки. Нам нужна баррикада, — Серго и Пабло, ко мне с арбалетами. С этой стороны ворот наш враг. Они убьют нас всех, если войдут. Вы поняли? Стреляйте пока есть болты. Побледневший молодой мастер кивнул, второй пожал плечами и, выглянув в бойницу, пустил стрелу.

Герхард распоряжался, Анабель побежала в лабораторию. Собрать все чертежи, инструменты, несколько книг, что были ей особенно дороги и немногие свои вещи. Когда она вернется сюда?

Через несколько минут ворота были завалены изнутри всем, что было во дворе фабрики. Створки теперь не раскачивались, но и потери среди рабочих уже были. Двое ранены стрелами. Несколько ушибов камнями, которые швыряли через стенки ворота бунтовщики. Ранеными занимался Густав Кремер, фабричный медик. Герхард приказал разобрать и подготовить к открытию ворота в депо. На бронепоезд срочно грузили уголь, в цистерну заливали воду. Огнеметы и запас горючей смеси грузили в единственный вагон состава. Заняты были все, но рук не хватало, и Анабель занялась припасами, вытаскивая их со склада и на тележке толкая до бронепоезда. Бунтовщики передавали над головами лестницы и ломали ворота. Их было не меньше тысячи. Только здесь. Фабрика не устоит и часа. А что же город?

-

Лейтенант Майерс провел ночь в заведении мадам Тиссо. Он устроил себе выходной, так он это называл. Последние недели лейтенант много пил. Каждый вечер он встречал с бутылкой виски, каждое утро мучился от головной боли. Страх — вот причина и следствие. Лейтенант Майерс боялся Орды. С тех пор как на его глазах погиб патруль, лейтенант не мог спать. Каждый раз, засыпая, он боялся увидеть сон, в котором его настигает и топчет гигантский жук. Лейтенант не был трусом, просто он не переносил насекомых. Жук, таракан или паук вызывали в нем омерзение и оцепенение. Он едва терпел стрекоз и бабочек, но все, что ползало на шести или восьми лапах вызывало у него жуткий страх. Лейтенант Майерс — прекрасный стрелок и отличный офицер, ветеран многочисленных стычек с дикими, боялся Орды до безумия, до судорог. Это было непереносимо стыдно, но он не мог ничего сделать. Ночью он плакал на плече красотки Мадлен, известной своей грудью, умопомрачительных размеров. Лейтенант спрятал лицо в этих мягких, пахнущих хлебом полушариях от стыда и обиды. Красотка Мадлен ласково гладила его по голове и думала о том, что пора, наконец, проститься с мадам Тиссо и найти мужчину, который будет нуждаться в ее утешении. И еще дети. Красотка Мадлен мечтала о детях, о том времени, когда ее чудесная грудь исполнит свое назначение — кормить кормить счастливых здоровых малышей. Лейтенант Майерс будет хорошим отцом. Наверное…

Когда утром лейтенант Майерс натягивал форменные брюки, красотка Мадлен намекнула ему, что их встречи могут быть гораздо чаще… но лейтенант не был готов обсуждать будущее, а делиться своими мечтами красотка Мадлен не привыкла. Всерьез говорить с мужчиной утром? Упаси господь. Это самое глупое занятие на свете. Мужчины вообще не созданы для разговоров. Уж она то знает.

Красотка Мадлен встала, завернувшись в розовый шелковый халат и поцеловала лейтенанта в щеку. Очень нежно. Она всегда делала так на прощанье. Мужчинам это очень нужно. Что, кроме внимания женщин, делает мужчин героями?

Лейтенант Майерс не чувствовал себя героем. У героев не болит голова по утрам так, что хочется снять ее и бросить в сточную канаву. Выйдя на крыльцо, лейтенант споткнулся о порог и выругался.

— Глянь, какой солдатик выкатился из-под юбки мадам Тиссо! — глумливо сказал кто-то. И сказал достаточно громко, чтобы лейтенант услышал.

Подмастерья из большой пекарни на углу, проходившие мимо по переулку захохотали.

«Как можно смеяться над офицером Корпуса? Они что все пьяны с утра», — подумал лейтенант.

— Господин офицер с утра вял, как хвост его кобылы, — пошутил один из пекарей.

— Любите шутить, господа? — разозлился лейтенант.

— А ты, солдатик, иди, пока цел!

Лейтенант спустился с крыльца и направился к шутникам. Голова болела. Злость и собственная ночная слабость закипели в поисках выхода.

И тут что-то тяжело ударило его по голове сзади. Лейтенант повалился на брусчатку, беспомощно взмахнув руками. Позади оказался один из весельчаков-пекарей. В руках у него была здоровенная разделочная доска. Когда бессильного лейтенанта с остервенением и удовольствием пинали, из заведения мадам Тиссо с криками выбежали девушки в шелковых халатах. В бой их вела красотка Мадлен. Халат ее распахнулся, открывая великолепную ослепительно белую грудь. Красотка Мадлен как копье наперевес держала напольную вешалку для шляп. Женщины разогнали пекарей и подняли лейтенанта с мостовой. И тут зазвонили колокола собора.

— Началось, — громко и зловеще сказал один из пекарей и посмотрел на кобуру с револьвером лейтенанта Майерса:

— Преподобный Мартин велел приносить любое оружие…

Лейтенант Майерс уже начал приходить в себя, когда стоящая перед ним Красотка Мадлен отлетела в сторону от удара в лицо. К поясу лейтенанта потянулись руки, перепачканные мукой. «Это мое оружие, его хотят забрать. Какой-то лавочник…», — в голове у лейтенанта Майерса прояснялось. Лейтенант различил ухмыляющееся лицо пекаря и изо всех сил врезал ему коленом между ног. Не совсем честно. Но, согласитесь, бить офицера Корпуса сзади по голове — это не только нечестно, но и наказуемо. Пекарь хватал ртом воздух. Наверное, хотел что-то сказать. А лейтенант, оглядевшись, понял, что вокруг него враждебные лица. Толпа окружила его и несколько женщин из борделя.

— Разойтись! — гаркнул лейтенант, доставая револьвер из кобуры. Его все еще немного шатало и голова гудела, — Помогите ей встать, бросил он женщинам, указав на красотку Мадлен и пошел на толпу с револьвером. Взвел курок. Толпа вокруг него роптала. Сзади стонал пекарь, его друзья стояли прямо перед лейтенантом. «Перестреляю к черту, сволочей», — подумал лейтенант и, видимо, мысль эта отчетливо проявилась на его лице. Пекари попятились, открывая дорогу к крыльцу борделя мадам Тиссо. Лейтенант левой рукой подталкивал женщин к бару, не ослабляя внимания. Красотку Мадлен завели внутрь, она закрывала лицо руками и навзрыд плакала.

— Ишь ты, со шлюхами, значит останется офицерик…

— Они там утешат друг-друга…

— Совсем стыд потеряли, аристократы…

— Надо бы подпалить курятник…

— Повесить к чертям, офицера. А девки пусть послужат народу…

Такие предложения звучали все громче, и толпа подступала. Лейтенант Майерс понял, что дело плохо. Он вошел внутрь борделя, опустил засов и с грохотом двинул к дверям тяжелый буфет.

Не смолкали, тоскливо и монотонно звонили колокола собора.

-

Полковник Бор услышал звон соборных колоколов, когда поднялся на башню западных ворот. Полковника разбудило возвращение разведчиков, и теперь, без всякой оптики он все видел своими глазами. Черная полоса на горизонте. Орда надвигалась на город, и полковник с ужасом понял, что уже через несколько часов эта черная волна захлестнет городскую стену. Чем он их встретит? Как он сможет защитить Город? Полковник отправил вестового на фабрику и тут зазвонили колокола. Бунт. «Чертов святоша поднял черный флаг», — выругался про себя полковник.

— Срочно отправить усиленный патруль на фабрику. Капрал Гомес и двенадцать человек. С оружием. Сопроводить огнеметы, доктора Герхарда и мисс Шторм сюда. И, черт возьми, найдите лейтенанта Майерса, немедленно ко мне его.

Вестовой с фабрики вернулся с ответом, что в течение часа все будет готово, но сообщил, что на улицах толпы черни. Бьют витрины, собираются идти на ратушу. И народ валит на улицы, как на Пасху.

Полковник вывел на башни и стену весь личный состав Корпуса. Кадеты — от первокурсников, совсем мальчишек, до выпускников тоже были мобилизованы. И все же полковник видел, что ему не хватит сил, чтобы сдержать настоящий штурм. Где же Анабель и ее огнеметы?

Вернулся вестовой, отправленный выяснить, куда исчез капрал Гомес со своим отрядом. Фабрику штурмует толпа. Капрал Гомес открыл огонь на поражение, толпа побежала, но подошла милиция епископа с арбалетами, пиками и топорами. Капрал потерял трех человек и не смог прорваться. Ждет указаний, занял оборону в разгромленной ратуше. Патроны кончились.

Полковник представил своих людей, осажденных в ратуше пьяным сбродом. В голове его вспыхнула восхитительная мысль, бросить туда конницу, изрубить к дьяволу бунтовщиков, а потом повесить проклятого епископа напротив ратуши. Но он взял себя в руки: «Это мой Город, я его защищаю. Это моя служба, моя работа».

— Все с ума сошли в этом городе. Верге, — развернулся полковник к своему адъютанту, — снимите со стены пятьдесят человек, и конным строем пробейтесь на фабрику. Стрелять без команды и предупреждения… Но все же берегите патроны. И без лишней жестокости. Без огнеметов не возвращайтесь.

«Справится ли?» — спросил себя полковник. Но других офицеров не осталось. В конце концов, не все же ему в театре штаны просиживать. Эх, как не хватало Майерса. Куда же он провалился?

—

Анабель прижалась к Герхарду. Страшно? Да, пожалуй, страшно. Когда ты можешь влиять на ситуацию, пока от тебя что-то зависит, ты борешься. Но когда остается только ждать, закрыть глаза и стараться не слышать, как ломают дверь — твой последний рубеж защиты… страшно.